Bad Choice Road

      Я не хотела спать. Я боролась с усталостью, как с волной, которая накатывала снова и снова, обещая утянуть на дно. Сидя на краю кровати, я смотрела на капельницу, на его лицо, на каждое его дыхание. Я держала его за руку, чувствуя, как его пальцы слабо сжимают мои, и твердила себе, что не имею права закрывать глаза. Но тело не слушалось. Тяжесть навалилась на меня, как мокрое одеяло, и я провалилась в сон, даже не заметив этого.       Я очнулась от света, который сочился сквозь шторы. Солнце уже поднялось. Я резко села на кровати, переводя взгляд на Начо. Он лежал на подушке, его лицо было бледным, но уже не таким серым, как ночью. Под глазами залегли тени, губы сухие, потрескавшиеся. Но он дышал. Ровно. Глубоко. Он спал.       Я прижала пальцы к его сонной артерии — 92 удара в минуту. Давление 110 на 78. Сатурация 98%. Я проверила мочеприёмник — 500 миллилитров. Почки работали. Я выдохнула. Он был стабилен. Я поднялась с кровати, чувствуя, как затекло всё тело. Взяла всё необходимое для перевязки: стерильные салфетки, перекись, шовный материал, скальпель, дренажный катетер и мешок для сбора. Сняла повязки, осмотрела раны. Края чистые, без воспаления. Я наклонилась над раной на животе, вдохнула — никакого запаха кала. Кишечник не задет. Я знала, что мне нужно поставить дренаж. В брюшной полости могла скапливаться жидкость. Я должна была сделать это ещё ночью. Я забыла. И теперь чувство вины сжало горло.       Я взяла дренажный катетер, обработала рану перекисью, сняла швы, которые наложила ночью. Аккуратно ввела катетер в рану, подшила его к краям. Тёмная кровь с примесью сукровицы побежала по трубке в мешок. Я выдохнула.       Начо завозился. Его лицо исказилось гримасой боли. Я быстро наклонилась, погладила его по голове, чувствуя, как его мышцы напрягаются, а потом постепенно расслабляются. — Тише, — прошептала я. — Я здесь.       Он успокоился. Я сидела на краю кровати и смотрела на него. На его бледное лицо, на его руки, которые лежали поверх одеяла, на его грудь, которая медленно поднималась и опускалась.       Я провела ладонью по его щеке, по голове, по плечу. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его жизнь. Он был жив. Он был рядом. Я любила его. Но внутри меня поднималось что-то горькое и колючее. Что-то, что я не могла игнорировать.       Я смотрела на его лицо, раны, дренаж, на капельницу, и думала о том, что произошло. О том, как я сидела на полу, зашивая его, как я мчалась в больницу, воруя лекарства, как я стояла на коленях, переливая ему чужую кровь. О том, как я нарушила всё, во что верила, ради него.       Я знала, что он врал мне. Всё это время. Он не был простым мастером в салоне по пошиву чехлов на машины. Он был частью чего-то тёмного, опасного, того, что я ненавидела всей душой. И я позволила себе поверить в его ложь, потому что хотела верить. Потому что любила его. Потому что он был единственным, кто за долгое время принёс в мою жизнь краски.       Но теперь я видела это своими глазами. Видела, куда меня привела моя любовь. В кражу. В страх. В картель, который стоял за стеной. Он принёс это в мой дом. Он втянул меня в это. Даже не спросив, хочу ли я.       Я смотрела на его лицо — спокойное, безмятежное, такое беззащитное во сне, — и внутри меня боролись две силы. Одна говорила: «Он врал тебе. Он использовал тебя. Он сделал тебя соучастницей». Другая кричала: «Он любит тебя. Он пришёл к тебе, потому что доверяет. Он едва не умер у тебя на руках». Я не знала, какая из них победит.       Я провела пальцами по его губам, чувствуя, как они шевелятся от моего прикосновения. — Ты жив, — прошептала я. — И я благодарна тебе за это. За то, что ты остался.       Я замолчала, собираясь с мыслями. — Но я ненавижу это, — сказала я тихо, почти беззвучно. — Ненавижу то, что ты втянул меня в это. Что ты врал мне. Что я теперь часть того, что презирала всей душой.       Я наклонилась и поцеловала его в лоб. Долго, нежно, ощущая его кожу на моих губах. — Ты должен знать, — прошептала я, — что я люблю тебя. И что я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал это со мной.       Я откинулась на спинку кровати, глядя в потолок. В груди пульсировала смесь любви и ненависти, благодарности и обиды, страха и надежды. Я не знала, что выберу, когда он придёт в себя. Не знала, что скажу. Не знала, смогу ли простить. Но я знала одно: он жив. И я держу его за руку. И пока он дышит — у меня есть время решить.       Начо открыл глаза. Медленно, с усилием, как будто веки были налиты свинцом. Его взгляд нашёл меня, и в нём было столько боли, столько вины, столько сожаления, что у меня сжалось сердце. — Джейд… — его голос был сухим, почти беззвучным. — Прости…       Я смотрела на него. На его бледное лицо, на его глаза, которые смотрели на меня с такой мольбой, с такой надеждой. Он просил прощения. За всё. За ложь. За то, что втянул меня. За то, что я теперь часть этого мира. Я видела это в его глазах — он знал, что я ненавижу то, что произошло. Он знал, что я в ярости. И всё равно просил прощения.       Я смотрела на него долго. Очень долго. Потом стиснула зубы так, что челюсть свело. Я не могла говорить. Не могла сказать ему, что прощаю. Потому что это была бы ложь. И не могла сказать, что не прощаю. Потому что это разбило бы его. Я молча встала, вышла из спальни, закрыв за собой дверь.       В гостиной было темно, только утренний свет пробивался сквозь шторы. Близнецы сидели на диване — неподвижно, как каменные изваяния. Их лица не выражали ни усталости, ни боли, ни сомнения. Они просидели так всю ночь. Может быть, они не спали. Может быть, они не дышали. Я не знала. Они были в моем доме, и внутри меня всё кипело от ярости и страха.       Они повернули головы, когда я вошла. Их взгляды были холодными, пустыми, ничего не выражающими. Они смотрели на меня, как на чужую, как на инструмент, который они использовали и теперь ждали, когда я скажу, что делать дальше. — Уходите, — сказала я. Голос был ровным, но я чувствовала, как внутри меня дрожит всё. — Уходите.       Они не спорили. Они медленно поднялись, я видела, как их тела затекли от долгого сидения. Марко взял свой блестящий пиджак в прихожей, накинул на плечи. Они вышли за дверь. Не оглядываясь. Не сказав ни слова. Я закрыла за ними дверь и прислонилась к ней лбом, чувствуя, как дрожат колени.       Тиф вышла оттуда, где пряталась всю ночь. Она смотрела на меня своими большими, грустными глазами, в которых было столько испуга, что у меня разрывалось сердце. Она подошла ко мне, ткнулась носом в мою руку. Я упала на колени, обхватив её крепкую шею, прижалась лицом к её тёплой шерсти. И тогда прорвало. Меня затрясло, слёзы хлынули из глаз — горячие, солёные. Я плакала навзрыд, как человек, который не знает, куда идти. Я плакала от страха, от облегчения, от злости, от любви, от всего, что накопилось за эту ночь.       Тиф лизала моё лицо, скулила, прижималась ко мне, будто хотела сказать, что она здесь, что она со мной. Но я не могла успокоиться. Я не могла остановиться. Когда слёзы начали иссякать, я подняла голову, вытерла лицо рукой. Мне нужно было позвонить Саре. Я знала, что антибиотики и перевязочный материал мне очень нужны, а я не могла больше рисковать, ездить в больницу. Сара — единственная, кому я могла позвонить. Но я не могла сказать ей правду. Не сейчас. Я взяла телефон, набрала её номер. Она ответила сразу. — Джейд? Ты чего так рано?       Я сглотнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Сара, слушай. Тиф попала в драку с другой собакой. Раны серьёзные, я не могу везти её в клинику. Мне нужно, чтобы ты привезла антибиотики и перевязочный материал. Цефтриаксон, метронидазол, стерильные бинты. Я потом всё объясню.       На том конце провода повисла тишина. — Тиф попала в драку? — переспросила Сара. — Джейд, ты меня за кого держишь? — Сара, я прошу тебя. Пожалуйста, не задавай вопросов. Просто привези.       Сара молчала. Долго. — Я буду через час, — сказала она наконец. — Но, Джейд… я хочу правду. — Я знаю, — ответила я. — Я всё расскажу. Потом.       Я сбросила звонок, убрала телефон в карман и посмотрела на пол в прихожей. Там, на светлом ламинате, были тёмные пятна. Засохшая кровь. Кровь Начо. Я смотрела на неё, и внутри меня поднималась тошнота. Я взяла ведро, тряпку, моющее средство. Встала на колени и начала оттирать пол. Сначала один участок, потом другой. Вода в ведре становилась розовой, затем тёмно-красной, бурой. Я тёрла пол с такой силой, что руки начали болеть. Но я не могла остановиться, даже когда визуально пол выглядел чистым. Я не могла позволить этому остаться здесь. Я не могла позволить себе видеть это каждый день. Я тёрла, плакала, злилась и любила, всё одновременно. Тиф сидела рядом, не отходя ни на шаг, и смотрела на меня своими грустными глазами.       Я стояла под душем, чувствуя, как горячая вода смывает с меня кровь, пот и страх. Я стояла там, прислонившись лбом к кафельной стене, и не могла пошевелиться. Вода стекала по моему телу, унося с собой всё, что случилось этой ночью. Но внутри оставалась тяжесть, которая не уходила, которая давила на грудь, мешая дышать. Я смотрела на свои руки, на кожу, которая ещё помнила, как я держала его, как я зашивала его. Тёплая вода, расслабляющий душ, но внутри — прострация и ужас. Я закрыла глаза, позволяя себе быть просто женщиной, просто Джейд, просто той, кто любит и ненавидит одновременно.       Я выключила воду. Через какое-то время я вышла из ванной, замотавшись в полотенце. Прошла по коридору, заглянула в спальню. Начо лежал на кровати, но одеяло было сброшено на пол. Он смотрел на себя. На повязки, которыми я перевязала его раны. На дренажную трубку, торчащую из его живота, которая уходила в мешок с тёмной кровью. На мочевой катетер. Он смотрел на это с каким-то отстранённым ужасом, как будто не верил, что всё это часть его тела. Я замерла у двери, наблюдая за ним. Внутри меня всё переворачивалось от жалости и боли. Но я не подошла к нему.       Он заметил меня, попытался подскочить — но боль пронзила его, и он замер, сжимая простыни. Я видела, как он пытается принять сидячее положение, как мышцы живота сокращаются от боли. — Не пытайся, — сказала я холодно. Голос был как лёд. Как будто я разговаривала не с ним, а с пустотой.       Он посмотрел на меня. В его взгляде была вина и страх. Он смотрел на меня так, как будто я была его последней надеждой и последним приговором одновременно.       Я вошла в комнату, остановилась у кровати. Смотрела на него сверху вниз. Голос был ровным, но внутри всё кипело. — Кто ты, Начо? — спросила я. — Кто ты на самом деле?       Он замер на мгновение. Его глаза наполнились болью. Он смотрел на меня, и я видела, как внутри него происходит борьба — борьба между желанием спрятаться и необходимостью быть честным. Он выдохнул, и этот выдох был похож на всхлип. — Я человек, который не может выбраться из дерьма, в которое влез, — сказал он хрипло. — Я человек, который врал тебе с первой нашей встречи. Который знал, что если подойдёт к тебе ближе, то втянет тебя в это. И всё равно подошёл.       Я почувствовала, как внутри меня что-то взрывается. Ярость, которую я сдерживала всю ночь, вырвалась наружу, как лава, как огонь, который я не могла больше контролировать. — Ты знал! — закричала я, и мой голос разнёсся по комнате, ударяясь о стены, о мебель, о его лицо. — Ты знал, что я стану мишенью! Ты знал, что они могут убить меня! И ты всё равно остался! Ты позволял мне верить, что ты — просто парень, который врезался в мою машину! Ты позволял мне влюбляться в тебя, зная, что это может меня уничтожить!       Я смотрела на него, и внутри меня бурлила такая ярость, такая боль, такая обида, что я не могла остановиться. Слова вырывались из меня, как пламя, как крик, который я сдерживала слишком долго. — Ты знал, что картель — это часть твоей жизни! Ты знал, что они убьют любого, кто встанет у тебя на пути! Ты знал это, когда давал мне деньги! Ты знал это, когда приезжал ко мне с цветами и улыбался, как будто мы были просто парнем и девушкой! И ты ничего мне не сказал! Ты позволил мне жить в этой лжи, пока не замарал мой пол своей кровью!       Я замолчала на мгновение, чувствуя, как дрожу всем телом. Мои глаза горели, я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но я не давала им вырваться. Я хотела, чтобы он видел меня. Видел мою ярость. Видел мою боль. Видел то, что он сделал со мной.       Я снова заговорила, и голос мой сорвался на крик, на хрип, на что-то звериное: — Ты знал, что я могу умереть! Ты знал это, когда трахал меня, когда говорил, что любишь меня, когда смотрел на меня своими чёртовыми глазами! И ты всё равно остался! Ты выбрал меня, зная, что я могу стать пешкой в твоей игре! Как ты мог, Начо? Как ты мог так поступить со мной?       Я замолчала, тяжело дыша. Слёзы текли по моим щекам, но я не вытирала их. Пусть видит. Пусть знает, что он сделал со мной. Пусть запомнит меня такой — разбитой, злой, горячей, любящей.       Он смотрел на меня с болью. С такой глубокой, невыносимой болью, что у меня сжалось сердце. Его глаза блестели, голос дрожал, когда он заговорил, и в этом голосе было столько отчаяния, что я почувствовала, как моя ярость начинает таять. — Я знаю, что я сделал! — Его голос сорвался на крик, и я впервые услышала в нём что-то, чего не слышала раньше: отчаяние, которое граничило с безумием. — Я знаю, что я втянул тебя в это дерьмо! Я знаю, что я разрушил твою жизнь! Я знаю, что ты заслуживаешь лучшего! Я знаю, что я — монстр! Я знаю это лучше, чем ты! Я просыпаюсь с этим каждое утро! Я засыпаю с этим каждую ночь! Я смотрю на себя в зеркало и вижу чудовище, которое не имеет права любить тебя!       Он замер на мгновение, перевёл дыхание. Я видела, как его грудь тяжело вздымается, как он борется с болью, которая разрывает его изнутри — не только от ран, но и от слов, которые он говорит. — Но что мне было делать, Джейд? Отказаться от тебя? Уйти и сделать вид, что ничего не было? Ты думаешь, я не пытался? Ты думаешь, я не хотел оставить тебя в покое, когда понял, что влюбляюсь? Ты думаешь, это было легко — каждый день говорить себе, что я должен уйти, чтобы спасти тебя?       Его голос сорвался, и он сжал простыни так, что костяшки побелели. Я видела, как дрожат его руки, как он борется с каждым словом, которое вырывается из него. — Я пытался, Джейд! Я говорил себе: не возвращайся к ней, не звони, она будет в безопасности, если ты уйдёшь! Я говорил себе это каждое утро, когда просыпался с мыслью о тебе! Я говорил себе это каждый вечер, когда хотел приехать к тебе! Но я не мог! Каждый раз, когда я делал то, за что мне стыдно, я хотел увидеть тебя! Каждый раз, когда я убивал или предавал, я думал о том, что ты ждёшь меня! Ты была единственным, что удерживало меня от того, чтобы стать монстром окончательно!       Он замолчал, и я видела, как его глаза наполняются слезами. Он не пытался их скрыть. Он смотрел на меня и плакал — мой сильный, мой страшный, мой сломанный Начо. — Если бы ты знала, как я боролся с этим… Но я не мог, Джейд. Я не мог уйти, потому что без тебя я никто. Ты была единственным светом, который у меня остался. Единственным, что заставляло меня чувствовать себя человеком. Ты не представляешь, как я ненавижу себя за то, что сделал тебя частью этого дерьма. Но если бы я мог выбирать снова — я бы снова выбрал тебя. Потому что без тебя я уже мёртв.       Он смотрел на меня, и в его глазах была такая пустота, такая боль, что я почувствовала, как моя ярость начинает таять, уступая место чему-то другому. Я чувствовала, как мои пальцы сжимаются в кулаки, как я хочу ударить его, обнять его, разорвать его на части и собрать заново. Он продолжал, его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным: — У меня нет друзей. У меня есть отец, который не хочет меня знать. У меня есть картель, который использует меня как инструмент. И есть ты. И я скорее убью себя, чем позволю им навредить тебе. Это не просто слова, Джейд. Это правда. Если они придут к тебе — я умру, защищая тебя. Даже если мне придётся убить их всех. Даже если мне придётся убить себя. Ты слышишь меня?       Он замолчал. Я стояла и смотрела на него. Слёзы текли по моим щекам, и я не пыталась их скрывать. Я чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Ярость, любовь, страх — всё смешалось в один клубок. Я шагнула к нему. Опустилась на колени рядом с кроватью, так что наши глаза были на одном уровне. Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как слёзы капают на мои руки. — Ты не имел права, — прошептала я, и голос мой дрожал от боли. — Ты не имел права делать это со мной. Ты не имел права врать мне. Ты не имел права влюблять меня в себя, зная, что я могу заплатить за это жизнью. Ты не имел права умирать на моих руках и заставлять меня выбирать между тобой и собой.       Я замолчала. Слова застряли в горле, потому что я смотрела на него.       Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что тишина между нами стала тягучей, как смола. Его глаза блестели, наполняясь слезами, которые он больше не мог сдерживать. Его губы дрожали, когда он пытался что-то сказать, но слова не шли. Он закрыл глаза, и из его горла вырвался звук — глухой, сдавленный, похожий на рыдание, которое он сдерживал годами. Его руки протянулись ко мне — дрожащие, слабые, отчаянные, — как у ребёнка, который тянется к свету в кромешной тьме. Он схватил меня за запястья, притянул к себе, и я почувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу, как он боится, что я исчезну, если он ослабит хватку. — Я знаю, — прошептал он, и голос его сорвался на всхлип, разрывая тишину. — Я знаю, что я не имел права. Я знаю всё это, Джейд.       Он притянул меня ближе, уткнулся лицом в мои волосы, в мою шею, и я почувствовала, как его тело начинает трястись. Его пальцы вцепились в мою спину, в мою одежду, как будто я была его единственным спасением, его последним якорем в бушующем море. — Прости меня, — выдохнул он, и его голос был хриплым, мокрым от слёз, которые текли по его щекам, падали на мою кожу, горячие и солёные. — Прости меня за то, что я не ушёл, когда должен был. За то, что я позволил себе полюбить тебя. За то, что я подставил тебя. Я знал, что ты станешь моей слабостью. Я знал, что они могут убить тебя, чтобы добраться до меня. И я всё равно остался. Я знал, что тебе будет больно. Я знал, что ты можешь умереть. И я всё равно остался. Потому что я эгоист. Потому что без тебя я уже мёртв       Он поднял голову, и я увидела его лицо — мокрое, красное. Его глаза смотрели на меня с отчаянной мольбой, с такой детской беспомощностью. — Я больше не могу, Джейд, — прошептал он, и его голос сорвался на рыдание, на крик, на что-то звериное, что вырывалось из самой глубины его души. — Я больше не могу. Я больше не могу притворяться, что мне не страшно. Я устал. Я так устал быть один.       Он притянул меня к себе, уткнулся лицом в мою грудь, и я почувствовала, как его плечи начинают трястись. Его руки обхватили меня так крепко, как будто я была его единственным якорем в бушующем море, его единственным светом в кромешной тьме. — Обними меня, — прошептал он, и его голос был полон слёз, полон мольбы, полон такой боли, что я почувствовала, как мои собственные слёзы начинают течь по щекам. — Пожалуйста, обними меня.       Я обняла его. Крепко. Отчаянно. Я чувствовала, как его тело содрогается от рыданий, как его пальцы впиваются в мою спину, как он прижимается ко мне всем телом, как ребёнок, который ищет тепло и защиту, как человек, который потерял всё и держится за последнюю надежду. — Я здесь, — шептала я, и мой голос дрожал от слёз, которые я больше не могла сдерживать. — Я здесь, Начо. Я держу тебя. Ты не один. — Иногда, когда я не могу уснуть, — начал он, и его голос был тихим, почти беззвучным, как будто он боялся, что слова развеются, если сказать их громче, — я закрываю глаза и представляю себе другую жизнь. Нашу жизнь. Настоящую.       Он поднял голову, и я увидела его глаза — влажные, мокрые, но в них появился свет. Слабая искра надежды, которая теплилась где-то глубоко внутри. — Я вижу наш дом, — начал он, и в его голосе появилась новая интонация — тёплая, почти уютная. — Небольшой. С белым забором. С верандой, где мы будем сидеть по вечерам.       Он говорил, и я чувствовала, как он расслабляется в моих руках, как его тело перестаёт дрожать. — Я просыпаюсь утром, и ты рядом. Солнце светит в окно, и ты ещё спишь, такая спокойная, такая тихая. Я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты моя. Что ты выбрала меня. Что ты не ушла, когда могла. И я не хочу вставать. Я просто лежу и смотю на тебя, пока ты не откроешь глаза и не улыбнёшься мне той своей улыбкой, от которой у меня сердце замирает.       Я чувствовала, как его голос становится ровнее, как он проваливается в эту мечту, и я не хотела его прерывать. — Потом я встаю, иду на кухню, готовлю кофе, завтрак. Ты выходишь в моей старой футболке, и я улыбаюсь, потому что ты всегда говорила, что она твоя любимая. Мы пьём кофе вместе, разговариваем о пустяках — о погоде, о том, что нам нужно купить, о том, что Тиф вчера снова стащила со стола кусок хлеба. Простые разговоры. Обычные.       Он замолчал на мгновение, и я чувствовала, как его дыхание становится глубже. — Мы едем к отцу. Каждое воскресенье. Это стало нашей традицией. Я звоню ему и говорю: «Папа, мы приедем. Привезу внуков». И я слышу, как его голос становится теплее, как он улыбается. Я знаю, что он ждёт нас. Я знаю, что он гордится мной.       Я видела, как его глаза под веками двигаются, как он видит эту картину. — Мы сажаем детей в машину. Они смеются, ссорятся из-за того, кто будет сидеть у окна. Тиф прыгает на заднем сиденье, потому что она тоже знает, куда мы едем. Она всегда любила отца. И он любил её. Когда мы приезжаем, она выбегает первой, бежит к нему, и он гладит её, говорит: «Здравствуй, девочка». И она виляет хвостом, как будто понимает каждое слово.       Его голос стал мягче, почти счастливым. — Дети выбегают из машины следом. Они не видели дедушку целую неделю, и они счастливы. Они бегут к нему, кричат: «Дедушка!». И он протягивает к ним руки, и они врезаются в него, обнимая его за ноги. Он смеётся. Я слышу его смех. Он садится на корточки, берёт их на руки — сразу обоих, хотя они уже большие, и ему тяжело, но он не хочет отпускать. Он прижимает их к себе, целует их в щёки. И они смеются, тянут свои маленькие руки к его лицу, дёргают его за седые усы. Он морщится, но улыбается. Он говорит: «Ай, маленькие хулиганы!». И они смеются громче, и он целует их снова, и я вижу, как он счастлив. Как он счастлив...       Он замолчал, и я чувствовала, как его голос начинает дрожать, как слёзы снова текут по его лицу. — Потом я подхожу к нему, и он смотрит на меня. Он не говорит ничего. Просто смотрит. И я вижу в его глазах гордость. Я никогда не видел её раньше. Но я вижу её там. Он говорит: «Ты вырастил хороших детей, Игнасио». И я хочу заплакать, потому что я ждал этих слов всю жизнь.       Он замолчал на мгновение, и я чувствовала, как его пальцы сжимают меня. — А ты выходишь к нам, несёшь ещё одну чашку кофе, садишься рядом. Мы втроём сидим на веранде, смотрим, как дети играют, как Тиф бегает с ними. Солнце садится, и всё вокруг становится золотым. Мы разговариваем. Ни о чём важном. Просто о жизни. О том, что мы купим на следующей неделе. О том, что дети выросли такими красивыми.       Он открыл глаза и посмотрел на меня. В них больше не было боли. Только тихая, спокойная грусть. — Я хочу этого, Джейд. Я хочу этого больше всего, что у меня есть. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Я хочу, чтобы у нас были дети. Я хочу, чтобы мой отец гордился мной. Я хочу, чтобы у нас была та жизнь, о которой я мечтаю. Но я знаю, что это только фантазии, — прошептал он, и в его голосе было столько горечи, столько боли, что у меня сжалось сердце. — Я знаю, что не могу дать тебе этого. Я не могу дать тебе нормальную жизнь. Я не могу дать тебе безопасность. Я не могу дать тебе детей, которые будут бегать по двору отцовского дома. Я не могу дать тебе ничего из этого, Джейд. Я не могу дать тебе даже обещания, что я буду жив завтра. Потому что каждый день, когда я просыпаюсь, я не знаю, будет ли у меня ещё один. Каждый раз, когда я выхожу за дверь, я не знаю, вернусь ли я.       Он опустил голову, уткнулся лицом в мои ладони, и я почувствовала, как его слёзы текут по моим пальцам. — Прости меня, — прошептал он, и его голос был едва слышен. — Прости меня за то, что я мечтаю о том, чего никогда не будет. Прости меня за то, что я люблю тебя, но не могу сделать тебя счастливой.       Я смотрела на него. На его сломленное лицо, на его мокрые глаза, на его руки, которые дрожали в моих ладонях. Я взяла его лицо в свои руки, заставила смотреть на меня. Мои пальцы стирали его слёзы, гладили его щёки, его скулы, его губы.       Я молчала, чувствуя, как слёзы душат меня, как каждое слово вырывается с болью. — Но я здесь, — сказала я, и мой голос был твёрдым, как сталь. — Я здесь, потому что я тоже не могу без тебя. Потому что ты — единственный человек, который заставляет меня чувствовать себя живой. Даже когда это убивает меня. Потому что я люблю тебя, Начо. И я ненавижу тебя за это. Ты сделаешь эту жизнь реальностью, — сказала я. — Мы сделаем её реальностью вместе. Я не знаю, как. Я не знаю, когда. Но я обещаю тебе: мы сделаем это. Мы будем жить той жизнью, о которой ты мечтаешь. Ты будешь просыпаться рядом со мной. Мы поедем к твоему отцу. У нас будут дети. Тиф будет бегать с ними во дворе. Твой отец будет брать их на руки, а они будут дёргать его за седые усы. Мы будем сидеть на веранде и пить кофе. И я буду держать тебя за руку.       Я смотрела в его глаза, и я видела, как они загораются. Как в них появляется свет — слабый, робкий, но настоящий. — Ты веришь мне? — спросила я.       Он молчал. Долго. Потом его рука поднялась и коснулась моего лица. Его пальцы скользнули по моей щеке, по моим губам, по моим волосам. — Я верю тебе, — прошептал он, и его голос был хриплым, потому что он врал. — Я верю тебе, Джейд.       Я поцеловала его. Долго. Нежно. Чувствуя, как его руки обнимают меня, как он прижимает меня к себе. Я прижала его голову к своей груди, он засыпал в моих объятиях, его тело становилось тяжёлым и расслабленным.       Я не знала, что будет дальше. Я не знала, сможем ли мы выбраться из этого ада. Но я знала одно: я останусь с ним. Даже если это разрушит меня.