Фатальная преданность

Дыхание Тэхёна прерывистое, тяжелое; корсет безжалостно сдавливает ребра, пока он стоит в полумраке, все еще прижатый к широкой груди Чонгука. Вокруг них постепенно рассеивается вихрь масок, гости возвращаются к своим бокалам и тихим, греховным беседам. Но ощущение чужого, липкого взгляда из верхней ложи, занавешенной тяжелым алым бархатом, не исчезает. Охотник Уайтчепела выбрал свою жертву. Тэхён осторожно высвобождает свои пальцы из хватки Чонгука, стараясь сохранить внешнее хладнокровие благородной дамы. Он чуть заметно поправляет кружевную маску, скрывающую его левый глаз и повязку. — Он ждет, — едва слышно произносит граф, шевеля лишь губами. Его синий глаз косится на винтовую лестницу, ведущую к закрытым комнатам второго яруса. — Наживка сработала идеально. Я поднимусь туда один. Если мы пойдем вдвоем, он испугается и растворится в тумане, как это делает Чимин. Лицо Чонгука мгновенно темнеет. Вся та дразнящая, издевательская веселость, с которой он затягивал корсет Тэхёна этим утром, испаряется, уступая место глухой, давящей ярости. Его антрацитовые глаза сужаются, в них снова начинает опасно клубиться темный пепел небытия. Демон делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, его фигура буквально нависает над хрупким силуэтом в вишневом платье. — Исключено, милорд, — вкрадчивый тембр дворецкого звучит как раскаленный свинец. В нем больше нет услужливости... только первобытный приказ хищника, который отказывается выпускать свою добычу. — Отпустить вас одного в логово существа, которое вычеркивает души из Книги Смерти? Вы слишком легкомысленно относитесь к своей жизни, которая по контракту принадлежит мне. Я пойду за вами. — Нет, Чонгук, — Тэхён находит в себе силы жестко посмотреть прямо в черную бездну глаз своего демона. В его голосе просыпается истинная, непоколебимая сталь рода Ким. — Это мой приказ. Ты останешься внизу и заблокируешь выходы, если он попытается бежать. У меня есть скрытый стилет, и у меня есть печать. Наш контракт защитит меня ровно до тех пор, пока я не подам знак. Не смей оспаривать мою волю перед лицом врага. Чонгук сжимает челюсти с такой силой, что на его шее натягиваются жилы. Белые перчатки на его руках с хрустом сжимаются в кулаки. Ему ненавистна сама мысль о том, что кто-то другой прикоснется к этому вишневому шелку, что чьи-то чужие глаза будут рассматривать бледную шею его графа. Внутри демона бушует лавина бешеной, собственнической ревности, но оковы контракта заставляют его склонить голову в глубоком, почтительном, но угрожающе ледяном поклоне. — Как пожелаете… леди Мира, — цедит Чонгук, и фиолетовая искорка на мгновение прорезает его зрачок. — Идите. Но если это чудовище посмеет оставить на вас хотя бы царапину… я уничтожу этот особняк вместе со всем Уайтчепелом. Тэхён резко разворачивается, шурша тяжелым подолом бархатного платья, и направляется к лестнице, оставляя своего демона контролировать периметр в состоянии едва сдерживаемого безумия. Каждый шаг вверх по винтовой лестнице дается Тэхёну с трудом. Корсет держит тело в стальных тисках, а увесистый подол приходится незаметно придерживать левой рукой, пока правая привычно ищет опору, но трость осталась внизу, у Чонгука. Без своего верного якоря граф чувствует себя странно обнаженным, словно его лишили половины защиты. Второй ярус особняка встречает его удушливой, зловещей тишиной. Звуки скрипичного вальса снизу доносятся сюда глухим, утробным эхом. Коридор тонет в густом, сладковатом дыму опиума, который медленно выползает из-под дверей закрытых лож. Стены, обитые темно-бордовым шелком, едва освещаются редкими бра в виде кованых человеческих кистей, сжимающих факелы. Тэхён медленно идет вперед по мягкой ковровой дорожке, гасящей любой стук каблуков. Сердце бьется о ребра, как пойманная птица. Наконец, он останавливается перед массивной дверью, украшенной позолоченным барельефом распускающейся алой розы. Та самая ложа. Граф мягко толкает дубовую створку и входит внутрь. Комната утопает в полумраке и роскоши. На низких кушетках раскиданы шелковые подушки, в воздухе витает тяжелый запах свежей крови, искусно замаскированный ароматом цветущих роз и дорогого бренди. В самом центре ложи, у панорамного окна, выходящего на бальный зал, спиной к Тэхёну стоит высокая фигура в безупречном черном сюртуке. Его руки заведены за спину, а на лице покоится серебряная маска карнавального доктора с длинным клювом. — Вы заставили меня ждать, прекрасная леди, — раздается низкий, бархатный голос, от которого у Тэхёна по коже пробегает ледяная судорога. Этот голос звучит пугающе знакомо, пробуждая в памяти графа отголоски старых семейных приемов в поместье Ким. — Я наблюдал за вашим танцем. Ваш… кавалер внизу слишком сильно оберегал свое сокровище. Но истинная красота должна принадлежать тому, кто способен оценить её финальный аккорд. Тэхён застывает у двери, незаметно заводя руку под тяжелые складки вишневого платья. Его пальцы ложатся на ледяную рукоять шпионского стилета, закрепленного на бедре. Под шелковым чулком кожа горит от напряжения. — Вы слишком самоуверенны для того, чьи руки по локоть в крови, — ледяным, слегка измененным, более высоким тоном произносит Тэхён, стараясь не выдать своего пола. Его единственный синий глаз сквозь кружево маски приковывается к фигуре незнакомца. — Скотленд-Ярд ищет мясника. Но я знаю, что вы ищете не просто плоть. Вы собираете «алые бутоны» для ритуала. Мужчина в серебряной маске тихо, хрипло смеется. Он медленно оборачивается, и Тэхён видит, как в прорези глазных отверстий его маски на мгновение вспыхивает безумный, фанатичный огонь. — Мясника? Какое пошлое, плебейское слово, — незнакомец делает плавный шаг навстречу Тэхёну, и в его руке изящным движением фокусника материализуется длинный, тонкий хирургический ланцет, на лезвии которого тускло поблескивает капля свежей крови. — Я художник, миледи. Я освобождаю эти чистые души из их несовершенных тел. И ваша душа… о, она станет венцом моей коллекции. Я чувствую, как под этим корсетом бьется сердце, полное такой восхитительной и чистой боли. Воздух в ложе словно сгущается до состояния раскаленного свинца. Потрошитель не ждет ни секунды больше. С пугающей, неестественной для человека скоростью он срывается с места. Серебряный клюв его маски хищно разрезает полумрак, а тонкое лезвие хирургического ланцета устремляется прямо к беззащитной бледной шее Тэхёна. Но Сторожевой пес Ее Величества слишком долго тренировался выживать. Тэхён резко отшатывается назад. Плотные складки вишневого бархата на мгновение сковывают движения, а тугой корсет не дает вдохнуть полной грудью, но граф упрямо преодолевает сопротивление ткани. С тихим, сухим шелестом его правая рука взмывает вверх из-под тяжелого подола. Тонкий шпионский стилет, мгновение назад покоившийся на шелковом чулке, со звоном встречает удар ланцета. Металл сталкивается с металлом. Искры на долю секунды выхватывают из темноты искаженные лица противников. Тэхён, используя инерцию чужого выпада, делает резкий, обманный финт в сторону. Острый каблук женских туфель едва не скользит по гладкому паркету, но граф удерживает равновесие. Крутанувшись на месте, он наотмашь бьет тяжелым серебряным набалдашником стилета прямо в висок нападающему. Удар приходится по касательной, но этого оказывается достаточно — массивный серебряный «клюв» доктора с хрустом трескается, завязки лопаются, и маска с глухим стуком отлетает на ковер. Потрошитель, тяжело дыша, отступает на два шага назад к панорамному окну. Его лицо полностью освещается багровым светом, бьющим из бального зала снизу. Тэхён застывает на месте, и его рука со стилетом медленно опускается. Его единственный синий глаз за кружевной маской округляется от неописуемого, леденящего ужаса, а сердце, кажется, вовсе перестает биться. На лбу графа выступает холодный пот. Перед ним стоит женщина. Её холеные, благородные черты лица, безупречно уложенные темные волосы со штрихами ранней седины и холодные, ядовито-зеленые глаза были слишком хорошо знакомы Тэхёну. Это была леди Элеонора Ким — его родная тетя, старшая сестра погибшего отца, которая три года назад официально считалась заживо сгоревшей в охваченном пламенем родовом поместье. — Ты… — срывается с губ Тэхёна хриплый, надломленный шепот. Вся его ледяная уверенность рассыпается в прах. — Ты жива? Но как… Почему?! Элеонора медленно выпрямляется, небрежно вытирая каплю крови со своей щеки тыльной стороной ладони в черной перчатке. На её губах расцветает безумная, торжествующая и пугающе родная улыбка, в которой Тэхён с ужасом узнает ту самую фамильную гордость семьи Ким. — Мой дорогой племянник… — её голос больше не звучит измененным. Он обволакивает Тэхёна призраками из далекого, счастливого детства. — Ты так прекрасно смотришься в этом платье. Жаль, что твой изысканный маскарад заканчивается здесь. Внутренний круг Серебряной Розы требует завершения ритуала, и твоя кровь… кровь последнего истинного наследника Кимов, станет лучшим украшением этого алтаря. Мир вокруг Тэхёна рушится с оглушительным треском. Предательство крови — самое страшное, самое гнойное, что могло коснуться его и без того выжженной души. Тетя Элеонора. Женщина, которая когда-то читала ему сказки в библиотеке поместья, теперь стоит перед ним с хирургическим ланцетом, омытым кровью невинных девушек Уайтчепела. И она была там, три года назад. Она знала, кто поджег его дом. Тэхёна будто пригвождает к полу. Его единственный синий глаз стекленеет, а шпионский стилет начинает мелко дрожать в онемевших пальцах. Плотный корсет, который до этого лишь стеснял движения, теперь кажется настоящим склепом. Легкие отказываются принимать воздух, в ушах звенит пронзительный, тонкий гул. Граф оказывается в парализующем, беспомощном ступоре ребенка, которого снова заперли в горящем подвале. — Ты всегда был слишком слабым, Тэхён, — ядовито шепчет Элеонора, и в её зеленых глазах вспыхивает холодное торжество. Она делает молниеносный, хищный выпад. Острое лезвие ланцета с сухим, мерзким звуком распарывает вишневый бархат на плече графа, оставляя на бледной коже глубокий багровый порез. Тэхён глухо вскрикивает, оседая на колено, подол платья тяжелым веером рассыпается вокруг него, а стилет со стуком выпадает из ослабевшей руки. Элеонора заносит клинок для финального, смертельного удара в сердце племянника… В следующую секунду пространство ложи буквально взрывается. Массивные дубовые двери, украшенные позолоченной розой, с грохотом разлетаются в щепки, обращаясь в мелкую крошку. Вместе со взрывной волной в комнату врывается удушливый, первобытный холод небытия, напрочь гасящий все свечи и бра. Багровый свет из бального зала выхватывает из тьмы силуэт Чонгука. Лицо демона искажено таким запредельным, хтоническим гневом, что оно больше не кажется человеческим. Его антрацитовые глаза затоплены кипящей черной смолой, а фиолетовые линии контракта на обнаженных руках пульсируют яростным, ослепительным светом. Воздух вокруг него вибрирует от страшного, утробного рокота. — Назад, — этот звук, похожий на удар грозового разряда, заставляет стекла панорамного окна пойти мелкими трещинами. Чонгук материализуется между Тэхёном и Элеонорой мгновенно, быстрее мысли. Одним коротким, небрежным движением руки он бьет женщину в грудь. Сила демонического удара такова, что Элеонора, словно тряпичная кукла, отлетает к дальней стене, с треском ломая дорогую кушетку, а её ланцет со звоном улетает в темноту. Дворецкий не оборачивается к поверженному врагу. Он стремительно опускается на колени перед Тэхёном. На его безупречном лице, сквозь маску ярости, проступает дикий, почти животный испуг за своего графа. Его большие, сильные ладони ложатся на хрупкие плечи юноши, судорожно проверяя, жив ли он. — Тэхён! Тэхён, посмотри на меня! — хрипит Чонгук, и в его голосе впервые за всё время звучит настоящая, неприкрытая паника. Черный пепел небытия кружится в воздухе ложи, оседая на обломки мебели и порванный вишневый бархат. Чонгук бережно, но крепко сжимает плечи Тэхёна, и в следующее мгновение его взгляд падает на левое плечо графа. Ткань платья безжалостно распорота, и по бледной, фарфоровой коже медленно струится тонкая, густая струйка алой крови. В этот миг внутри демона обрывается всё. Его зрачки сужаются до состояния бритвенных лезвий, а воздух вокруг особняка начинает выть от нарастающего давления адской силы. Тот, кто посмел пролить кровь его господина, подписал приговор всему живому. Чонгук готов обернуться назад и разорвать Элеонору на атомы, но Тэхён… Тэхён больше не борется. Сломленный, раздавленный предательством той, которую считал погибшей семьей, граф медленно опускает голову. Его кружевная маска сдвигается, обнажая мокрую от слез повязку. Он просто бессильно падает вперед, утыкаясь лбом в жесткое плечо своего дворецкого. Тонкие пальцы юноши судорожно, мертвой хваткой вцепляются в лацканы черного сюртука Чонгука, а из груди вырывается тихий, надрывный всхлип ребенка, у которого отняли последнюю надежду. — Забери меня отсюда… Чонгук… Пожалуйста… — шепчет граф, и этот хрупкий, уязвимый шепот бьет по демону сильнее любого экзорцизма. Вся хтоническая ярость Чонгука в секунду переплавляется в глухое, пугающее собственничество. Он не станет тратить время на месть сейчас — его граф истекает кровью. Демон мгновенно срывает с плеч свой тяжелый, длинный черный плащ, пахнущий озоном и зимней грозой, и укутывает в него Тэхёна, полностью скрывая от чужих глаз порванное вишневое платье. Одним слитным, невероятно мощным движением Чонгук подхватывает юношу на руки. Тяжелый подол бархатных юбок путается в его ногах, но демон не замечает этого веса. Он разворачивается и быстрым, хищным шагом покидает ложу, сбегая по винтовой лестнице прямо сквозь толпу испуганных, застывших в оцепенении масок. Никто в бальном зале не смеет сделать и шага ему наперерез — от фигуры дворецкого веет чистой, концентрированной смертью.

꧁𑁍꧂

Дверца кареты захлопывается с глухим стуком, мгновенно отсекая их от безумия Уайтчепела. Лошади срываются на галоп, унося их сквозь густой, сырой лондонский туман и внезапно начавшийся проливной дождь. Капли яростно барабанят по крыше, а внутри экипажа царит густой, вибрирующий полумрак, изредка прорезаемый тусклыми вспышками уличных фонарей. Чонгук не опускает Тэхёна на сиденье. Он садится сам, оставляя графа на своих коленях, по-прежнему бережно завернутого в черный плащ. Тэхён мелко дрожит — то ли от холода, то ли от шока. Корсет все еще стягивает его грудь, мешая дышать, а из пореза на плече продолжает сочиться теплая багровая кровь. — Тэхён… — тихо, непривычно хрипло зовет его Чонгук. Его руки уже в белых перчатках взлетают к лицу графа, точными движениями снимая и отбрасывая в сторону кружевную маску. Демон осторожно касается пальцами бледной щеки, заставляя юношу поднять голову. Единственный синий глаз Тэхёна, затуманенный слезами и лихорадочным блеском, смотрит на него с такой беззащитной, отчаянной мольбой, что маска идеального слуги окончательно слетает с Чонгука. В этот момент между ними сгорают все условности контракта. Больше нет господина и слуги. Есть лишь два существа, запертые в тесном пространстве летящей кареты среди ночного кошмара. Чонгук резко, до боли сжимает пальцами подбородок Тэхёна, приподнимая его лицо, и наклоняется к его губам. Это не просто поцелуй... это сокрушительное падение в бездну. Чонгук впивается в его приоткрытые, дрожащие губы с голодной, накопленной веками страстью, смешанной с дикой, животной нежностью. Тэхён глухо ахает, и этот короткий вдох Чонгук полностью забирает себе, сминая, пробуя на вкус чужую слабость, чужую боль и сладость. Его губы — горячие, властные, требующие абсолютного подчинения — выжигают на губах Тэхёна все воспоминания о предательстве тети. Граф на мгновение застывает от шока, его тело вытягивается в струну под тугим корсетом, но уже через секунду весь его лед окончательно тает. Тэхён судорожно, со стоном, который тонет в чужом рту, подается вперед. Его руки, путаясь в кружеве манжет, взлетают к шее Чонгука, пальцы судорожно зарываются в его мягкие темные волосы, удерживая демона как единственную соломинку посреди бушующего океана. Поцелуй становится надрывным, глубоким, почти болезненным. Они делят одно дыхание на двоих, ловя ртом рваные, горячие выдохи. Чонгук ладонью в белой перчатке забирается под плащ, нащупывая обнаженное, раненое плечо графа. Его пальцы мажутся в теплой крови, но вместо того, чтобы отпрянуть, он прижимает Тэхёна к себе еще сильнее, сминая вишневый бархат платья, стирая границы между их телами. В этом поцелуе Тэхён ищет спасения от своего тотального, выжигающего одиночества, сознательно отдавая себя в рабство чудовищу, а Чонгук… Чонгук пьет эту чистую, надломленную душу так, словно она — его единственное спасение от вечного адского голода. Когда Чонгук медленно, с трудом отстраняется, между их губами на долю секунды натягивается тонкая серебряная нить. Дыхание обоих срывается на хриплые, частые вдохи. Тэхён бессильно роняет голову на грудь демона, его пальцы все еще крепко сжимают черную ткань его сюртука. Карета мчится и увозит их прочь, утопая в душной темноте наступившей ночи.