Фатальная преданность

꧁𑁍꧂

Утро следующего дня приносит Лондону редкое, ослепительно-желтое солнце, которое бесцеремонно пробивается сквозь тяжелые портьеры обеденного зала. Тэхён, почти не спавший ночью из-за лихорадочных мыслей о Высшем Тайном Совете, сидит за столом с чашкой остывшего кофе. Каждое слово ночной угрозы Чонгука до сих пор эхом отдается в его сознании, создавая между хозяином и дворецким невидимое, трещащее от напряжения поле. Хаос в особняке, впрочем, никуда не делся. Принц Сокджин влетает в залу, сияя свежими мятно-зелеными шелками, и с ходу заявляет: — Тэхёни! Я принял решение. Мой Юнги сегодня оккупирует твою кухню! Граф Ким едва не давится кофе, а застывший у буфета Чонгук медленно, с кошачьей грацией поворачивает голову. Серебряные щипцы для сахара в его пальцах опасно выгибаются. — Вчера я видел, как ты неохотно жевал этот сухой английский кусок мяса, — беззаботно продолжает Сокджин, усаживаясь напротив и подпирая подбородок ладонями. — Юнги приготовит для тебя настоящее бенгальское карри со специями, которые мы привезли из Калькутты. Это блюдо не просто насыщает, оно пробуждает душу! Из твоих глаз уйдет эта вековая тоска, клянусь! Мин Юнги беззвучно заходит следом, держа в руках плетеную корзину, доверху наполненную диковинными корнями, стручками перца и семенами. Его узкие глаза смотрят на Чонгука с холодным, профессиональным вызовом. Он молча ставит корзину на край стола, и по зале мгновенно разносится резкий, сладковато-острый аромат, напрочь перебивающий запах кофейных зерен. Чонгук делает шаг вперед. На его губах играет безупречная, мертвенно-вежливая улыбка идеального английского дворецкого, но фиолетовый кант рун на шее пульсирует так яростно, что накрахмаленный воротничок едва заметно подрагивает. Его гордость лучшего слуги во вселенной уязвлена до глубины души, а ревность к тому, что кто-то другой пытается «пробудить душу» его графа, граничит с безумием. — Какая трогательная забота о чужом желудке, ваше высочество, — голос Чонгука буквально источает яд. Он плавно забирает у Тэхёна чашку с остывшим кофе. — Однако вынужден смиренно заметить, что кухня поместья Ким — это не колониальный базар. И если ваш… забинтованный повар полагает, что груда перетертых в пыль сорняков способна превзойти мое кулинарное мастерство, то он заблуждается так же сильно, как британское правительство относительно налогов в Индии. Чонгук переводит леденящий, антрацитовый взгляд на Юнги. — Мой господин ест только то, что приготовлено моими руками. Любая другая пища для него неприемлема. И если этот… кулинарный эксперимент состоится, я лично позабочусь о том, чтобы ваше карри стало последним, что вы попробуете в этой жизни. Мин Юнги делает медленный шаг вперед, опускает корзину на стол и расслабленно кладет ладонь на рукоять своего клинка. Его кошачьи глаза сужаются, в упор сталкиваясь с леденящим взглядом демона. — Твои слова слишком громкие для того, кто просто разносит подносы, английский лакей, — сухо, с едва заметной усмешкой отзывается Юнги. — Моя кулинария в Бенгалии спасала принца от настоящих ядов, в которых вы, лондонцы, погрязли. Давай проверим твое хваленое мастерство. Сегодня к обеду мы оба приготовим карри. И пусть граф сам решит, чья еда возвращает его к жизни, а чья — лишь безвкусная бутафория. — Превосходно, — Чонгук склоняет голову в утрированном, издевательском поклоне. На его губах играет пугающая ухмылка. — Надеюсь, ваше высочество загодя составил завещание для своего повара. Оно ему пригодится, когда граф Ким сделает первый глоток. Пока на кухне особняка начинается молчаливое, смертоносное состязание, где стук ножей о разделочные доски больше напоминает звон скрестившихся клинков, Тэхён тихо поднимается из-за стола. Сокджин, увлеченный предвкушением кулинарной битвы, не обращает на него внимания. Граф Ким быстрыми, бесшумными шагами возвращается в свой кабинет и плотно запирает дверь. Трость глухо стучит по паркету. Достав из ящика стола чистый лист пергамента и специальный шифровальный блокнот, Тэхён начинает лихорадочно писать. Его пальцы испачканы чернилами, а единственный синий глаз горит холодным огнем. Он кодирует секретный запрос к своим самым надежным информаторам в Ист-Энде — подпольным торговцам информацией, которые знают каждый шаг высшей аристократии. Запрос прост и смертельно опасен: «Установить личные контакты и тайные визиты Лорда-председателя Высшего Тайного Совета за последние три года. Искать связь с символикой Серебряной Розы». Тэхён запечатывает письмо обычным, нейтральным воском без фамильного герба и подходит к окну, подзывая свистом почтового голубя из личной голубятни на карнизе. Привязав капсулу к лапке птицы, он выпускает её в серое лондонское небо. Ниточка мести потянулась к самой вершине власти. Тэхён знает, что ступает на эшафот, но пути назад у него попросту нет.

꧁𑁍꧂

Обеденный зал к полудню окончательно превращается в невидимый Колизей. Принц Сокджин сидит за столом, сжимая в руках серебряные вилку и нож с таким нетерпеливым энтузиазмом, словно готовится к собственной коронации. Тэхён занимает свое привычное место во главе стола, отложив трость. Внешне он безупречно спокоен... ледяная статуя юного графа, но его мысли витают бесконечно далеко от этого абсурдного кулинарного поединка. В своем воображении он всё еще провожает взглядом почтового голубя, летящего сквозь грязный лондонский смог к Ист-Энду. Лорд-председатель Высшего Тайного Совета. Человек, сидящий по правую руку от монарха, облеченный абсолютной властью. Если шифровка подтвердит его причастность к гибели семьи Ким, Тэхёну придется развязать войну не просто против культа, а против самой Британской Империи. И в этой войне у него будет только одно оружие — его личное чудовище. Глухой стук отвлекает его от мыслей. Тяжелые двустворчатые двери залы распахиваются с пугающей, выверенной синхронностью. В помещение одновременно ступают два непримиримых врага. Слева движется Мин Юнги — бесшумно, мягко, как степной кот, неся в забинтованных руках традиционный индийский поднос, накрытый массивным медным куполом. Справа вышагивает Чонгук. Его спина идеально прямая, на губах застыла ледяная, надменная полуулыбка, а в руках, пальцы которых затянуты безупречно белыми перчатками, покоится начищенный до ослепительного блеска серебряный клош фамильного сервиза. Воздух в комнате мгновенно тяжелеет. Давление ревнивой демонической ауры Чонгука настолько осязаемо, что пламя свечей в настенных канделябрах трусливо пригибается к фитилям, а оконные стекла едва слышно дребезжат. — Прошу, милорд, — голос адского дворецкого разрезает тишину, когда он с подчеркнутой грацией ставит свое блюдо прямо перед Тэхёном. — Ваш обед. Приготовленный исключительно для вас. Я настоятельно рекомендую не портить ваши благородные вкусовые рецепторы… сомнительными колониальными экспериментами. Юнги молча ставит свой поднос рядом, обжигая демона узким, вызывающим взглядом убийцы: — Тот, кто боится честной конкуренции, обычно прячет за блестящей крышкой отсутствие таланта, лакей. Ваше сиятельство, бенгальское карри по рецепту королевского двора готово. Два купола одновременно поднимаются в воздух с тихим звоном. Густой, обволакивающий аромат жареного кориандра, кокосового молока и жгучего перца со стороны Юнги мгновенно сталкивается с изысканным, дьявольски совершенным ароматом темного шоколада, редких специй и нежнейшего мяса от Чонгука. Над столом повисает плотное, пряное облако пара. Тэхён смотрит на два абсолютно разных блюда, а затем медленно поднимает свой единственный синий глаз на «слуг». Демон и наемник застыли друг напротив друга в немой, смертоносной готовности, ожидая его вердикта. Душа Сторожевого пса, еще секунду назад отравленная мрачными мыслями о кровавой мести и Тайном Совете, внезапно замирает в самом эпицентре этого сумасшедшего, горячего, удушливо-заботливого хаоса, где два монстра готовы перегрызть друг другу глотки за право просто его накормить. В воздухе над столом повисает такая звенящая тишина, что кажется, будто слышно, как оседают микроскопические частицы специй на тончайший фарфор. Принц Сокджин даже подается вперед, а его глаза блестят от азарта. Юнги застыл каменным изваянием, его пальцы расслабленно лежат на поясе, но весь его вид выражает абсолютную уверенность мастера. А вот Чонгук… Чонгук прекрасен в своем сдерживаемом дьявольском бешенстве. Его безупречный черный фрак сидит как влитой, но тени за его спиной едва заметно подергиваются, словно живой, хищный шлейф. Он смотрит на Тэхёна в упор, и в этом антрацитовом взгляде читается приказ, замаскированный под смиренное ожидание: «Выбирай меня. Ты же принадлежишь мне». Тэхён медленно опускает взгляд на две тарелки. Слева — блюдо Мин Юнги. Это классическое, каноничное бенгальское карри. Оно дышит яростным теплом кумина, куркумы и свежего имбиря. Мясо утопает в густом, золотисто-огненном соусе, который пахнет далеким солнцем, пыльными дорогами Калькутты и настоящей, живой человеческой жизнью. От этого запаха по комнате разливается понятный любому смертному уют. Справа — творение Чонгука. Демон превзошел сам себя, превратив восточное блюдо в темную, готическую симфонию. Его карри глубокого, почти черного цвета из-за добавления редких сортов какао и жгучих азиатских перцев. Соус блестит, как жидкий обсидиан, а сверху украшен тончайшими, едва заметными нитями съедобного сусального золота. Аромат этого блюда не просто манит, он одурманивает, затягивает, как бездна, обещая неземное, почти греховное наслаждение. Тэхён берет серебряную ложку. Его пальцы бледны, а единственный синий глаз холоден. Под пристальными взглядами трех мужчин он аккуратно зачерпывает немного соуса из тарелки Юнги и отправляет в рот. Сокджин затаил дыхание. Юнги едва заметно приподнимает подбородок. Жгучая, пряная волна мгновенно обжигает рецепторы графа. Это вкусно. Это невероятно согревает, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Тэхён молча кивает, отдавая должное мастерству наемника. Затем граф Ким опускает ложку в черное золото Чонгука. Едва соус касается языка, Тэхён замирает, и его зрачок судорожно расширяется. Это не просто еда. Чонгук вложил в это блюдо свою адскую суть: первый аккорд бьет бархатной, обволакивающей сладостью, которая через секунду взрывается чистым, концентрированным, леденящим и одновременно обжигающим пламенем. Это вкус опасности, безупречной роскоши и абсолютной... абсолютной власти над чувствами. Пища богов или демонов. Тэхён медленно откладывает ложку и поднимает глаза. — Блюдо мастера Мин Юнги… великолепно, — ровным, отрешенным тоном произносит Тэхён, заставляя Сокджина победно улыбнуться. — Оно действительно дарит тепло. Но… — граф переводит взгляд на своего дворецкого, чьи глаза в этот миг вспыхивают едва заметным фиолетовым отливом. — Карри Чонгука превосходит всё, что я когда-либо пробовал. Вкусовые акценты расставлены безупречно. Мой дворецкий снова доказал, что равных ему нет. На губах Чонгука мгновенно расцветает торжествующая, пугающая и невероятно надменная ухмылка. Он делает изящный шаг вперед, склоняясь в глубоком, издевательском поклоне перед Юнги и Сокджином. Настоящий победитель, который только что вернул себе единоличную власть над своим маленьким лордом. Принц Сокджин разочарованно, но беззлобно вздыхает, откидываясь на спинку кресла и шутливо качая головой. — Ну вот, Юнги, мы проиграли этот раунд! — принц капризно надувает губы, но в его глазах всё равно пляшут веселые искорки. — Хотя, признаться честно, этот черный обсидиановый шедевр твоего дворецкого выглядит так, словно его рецепт украли из личной поваренной книги дьявола. Тэхени, у тебя просто поразительно порочный вкус для столь юного джентльмена! Мин Юнги ничего не отвечает. Он лишь молча и плавно опускает медный купол обратно на свое блюдо. Его кошачий, проницательный взгляд намертво приковывается к лицу Тэхёна. Юнги — профессиональный убийца, он привык считывать тончайшие изменения в поведении жертв и нанимателей. И сейчас он видит то, что ускользнуло от беззаботного принца: граф Ким не просто выбрал лучшее блюдо. Он эмоционально, почти болезненно привязан к тому, что делает для него этот жуткий дворецкий. Эта связь пугает Юнги своей противоестественной силой. — Благодарю за столь высокую оценку, ваше высочество, — Чонгук с изящным стуком ставит серебряный клош на поднос. Его голос льется из уст чистым бархатом, а на лице сияет маска триумфатора. Он бросает на Юнги один-единственный победный, уничтожающий взгляд. — Я всего лишь исполняю свой долг. Заботиться о капризах моего господина — моя величайшая… привилегия. Тэхён собирается подняться, чтобы вернуться в кабинет и продолжить лихорадочное ожидание ответа из Ист-Энда, но едва он опирается на трость, как земля уходит у него из-под ног. Комната внезапно делает крутой, тошнотворный оборот. Жгучее, адское карри Чонгука, смешавшись с огненными специями Юнги, устраивает настоящий бунт в его истощенном, измученном многодневной голодовкой и стрессом организме. В глазах Тэхёна темнеет, бледные щеки мгновенно заливает лихорадочный, неестественный румянец, а дыхание перехватывает. Трость с глухим стуком падает на ковер. Он начинает заваливаться набок. — Тэхёни! — испуганно вскрикивает Сокджин, вскакивая со своего места. Юнги мгновенно срывается с точки, готовый подхватить падающего подростка. Но они оба опоздали. Чонгук оказывается рядом со скоростью смазанной молнии. Смертные даже не успевают заметить его движения, просто в одно мгновение демон уже держит Тэхёна, надежно и бережно прижимая его к своей груди. Белоснежные перчатки дворецкого ложатся под спину и колени графа. Аура Чонгука взрывается таким яростным, леденящим предупреждением, что Сокджин и Юнги невольно застывают на месте, словно наткнувшиеся на невидимую стену. — Назад, — хрипло, едва ли не с животным рыком цедит Чонгук, и в его взгляде под ресницами на долю секунды вспыхивает неприкрытое, жуткое фиолетовое пламя. — Не смейте к нему прикасаться. Демон легко, словно Тэхён ничего не весит, поднимает своего маленького хозяина на руки и быстрыми, бесшумными шагами уносит его прочь из залы, оставляя ошеломленных восточных гостей в звенящей тишине.

꧁𑁍꧂

В спальне графа царит спасительный, прохладный полумрак. Чонгук бесшумно прикрывает дверь ногой и делает несколько шагов к огромной постели. Он опускает Тэхёна на шелковые простыни с такой поразительной, невесомой осторожностью, словно держит в руках хрупкую куклу из тончайшего фарфора, готовую расколоться от любого резкого движения. Тэхён слабо выдыхает, утыкаясь лицом в прохладную подушку. Его бледный лоб покрыт мелкой испариной, а дыхание всё еще остается прерывистым и горячим. Жгучая смесь специй внутри утихает, оставляя лишь слабость во всем теле. Чонгук не отходит. Он опускается на край кровати и плавным, отточенным движением стягивает с правой руки белоснежную перчатку. Его обнаженная ладонь... бледная, с длинными аристократичными пальцами, ложится на горячий лоб Тэхёна. От этого прикосновения веет запредельной, леденящей прохладой, которая мгновенно унимает лихорадочный жар. По телу графа пробегает блаженная дрожь. — Вы невыносимы, милорд, — негромко, с привычным ворчанием произносит Чонгук. Весь его торжествующий триумф рассеялся, уступив место мрачной заботе. — Ваше смертное тело едва держится на одном лишь упрямстве и жажде мести, а вы устраиваете дегустацию колониальных ядов, только чтобы доказать что-то этому индийскому оборванцу. Тэхён медленно открывает свой единственный синий глаз и смотрит на демона снизу вверх. Фиолетовые руны на шее Чонгука тускло светятся, отражаясь в чернеющей глубине его зрачков. — Я доказал это… не ему, — едва слышно, пересохшими губами шепчет Тэхён, и на его бледных губах появляется слабая, измученная усмешка. — Твое карри… действительно было лучше. Чонгук на секунду замирает. Его пальцы на лбу Тэхёна едва заметно вздрагивают. Демон пристально всматривается в лицо юноши, словно пытаясь отыскать там скрытый подвох, но видит лишь абсолютную, пугающую честность Сторожевого пса. — Поспите, мой маленький граф, — тише обычного говорит дворецкий, и его интонация звучит почти гипнотически. Он мягко убирает руку и натягивает перчатку обратно, возвращая себе безупречный вид. — На сегодня с вас достаточно потрясений. А с вашими… восточными друзьями я поговорю отдельно, если они еще раз вздумают нарушить ваш покой. Тэхён не успевает ничего ответить, будто бы вековая, тяжелая слабость наваливается на него, и под монотонный, успокаивающий шепот демона он проваливается в глубокий, безмятежный сон.