Трибунал будет недоволен

Ночь была холодной, с той особой зимней чернотой, когда небо давит на крыши Шанхая влажным свинцом. Дождь бил по металлической крыше трофейного «Бьюика», размазывая свет редких уличных фонарей по стеклу. Внутри машины было жарко и душно от работающей печки, запаха влажного сукна и дорогого алкоголя. Мо Жань вел машину и молчал. Минуту. Две. Три. Это было против его природы — молчать, когда на заднем сиденье находился человек, о котором он думал три года, четыре месяца и, если уж быть до конца честным перед самим собой, примерно восемнадцать дней. Мо Жань вцепился в кожаную оплетку руля так, что побелели костяшки под тонкими перчатками. Он репетировал. Прокручивал в голове слова, пытаясь звучать небрежно, как трезвый солдат, который просто везет своего пьяного командира после банкета. Ничего личного. Чу Ваньнин сидел сзади и, судя по плотной, тяжелой тишине, либо спал, либо виртуозно делал вид. Мо Жань бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Не спал. Полковник сидел, откинув голову на скрипящую кожаную спинку. Его жесткая армейская фуражка съехала набок, обнажая растрепавшиеся темные волосы, влажные от духоты банкета. Строгий воротник мундира был расстегнут, открывая бледную, напряженную линию шеи и острый кадык. Чу Ваньнин дышал тяжело, полуприкрыв глаза, и выглядел как человек, которому блядски плохо от выпитого, но который скорее сдохнет, чем это признает. Мо Жань смотрел в зеркало на секунду дольше, чем позволяла субординация. Внутри него медленно раскручивалась темная, горячая пружина. — Веселый был банкет, — бросил Мо Жань в пространство, перекрывая шум дворников. Голос прозвучал хрипло. Тишина. Только шорох шин по мокрой брусчатке. — Я говорю — веселый, — повторил Мо Жань, процеживая слова сквозь зубы. — Полковник Чу, вы не находите? Генерал Ли вон как старался. Тосты один за другим, аж до полуночи. А как он на вас смотрел, когда наливал вино... Ничего. Ресницы Ваньнина даже не дрогнули. — Хотя вам, наверное, не до тостов было, — Мо Жань крутанул руль, входя в поворот резче, чем следовало. Машину качнуло. — Я заметил, как капитан Чжоу всё норовил подсесть поближе. Симпатичный мальчик этот Чжоу, да? Молодой. Говорят, он вообще многим нравится. И многим, говорят, нравится нравиться ему. Особенно старшим по званию. Пауза. В салоне повисло напряжение, густое, как пороховой дым. — Но вы ведь, конечно, не такой, полковник Чу. — Мо Жань криво усмехнулся своему отражению. — Вы человек большой. Серьезный. Ледяной. Хотя... кто знает. Слухи разные ходят по казармам. Я и сам слышал, не стану скрывать. Говорят, полковник Чу так быстро взлетел не потому, что хорошо читает карты. Говорят, он знает, как правильно... договариваться в генеральских палатках. Тишина. — Я-то сам ни в жизнь бы не подумал, — Мо Жаня уже несло. Ревность, которую он копил годами, смешалась с безнаказанностью ночи, выжигая тормоза. — Вы человек чести. Только вот... почему вы всегда молчите, когда они так на вас смотрят? Нравится чувствовать себя дорогой шлюхой в погонах? Или... — Мо Жань. Голос ударил по нервам. Тягучий, как патока, но холодный, как сталь. Мо Жань осекся. — Заткнись, — произнес Чу Ваньнин. Одно слово. Сказанное с такой абсолютной, раздавливающей властью, что челюсти Мо Жаня рефлекторно сжались. Но ярость уже пробила плотину. — Я просто— — Ты разговариваешь сам с собой уже двадцать минут, — медленно, с трудом ворочая языком от выпитого, произнес Ваньнин. Он даже не открыл глаз. — Задаешь вопросы и сам же отвечаешь. Это утомляет. Замолчи и вези. «Замолчи и вези». Как будто он извозчик. Как будто он пустое место. Мо Жань ударил по тормозам. Тяжелый автомобиль пошел юзом по мокрой брусчатке и с визгом остановился посреди темного переулка. Чу Ваньнина бросило вперед. Он выставил руку, жестко упершись ладонью в спинку переднего сиденья, чтобы не разбить лицо. Тяжело выдохнул и наконец распахнул глаза. Мутные, темные, злые. — Ты не дрова везешь... — начал полковник. Но Мо Жаня за рулем уже не было. Хлопнула дверь. Мо Жань в три широких шага обошел машину под проливным дождем и рванул на себя заднюю дверцу. В салон ворвался ледяной ветер, но Мо Жань тут же перекрыл его своим огромным телом. Он ввалился внутрь и с грохотом захлопнул за собой дверь. Пространство машины мгновенно стало тесным. Чу Ваньнин едва успел поднять голову, когда Мо Жань рванул его за воротник мундира на себя, а затем с силой впечатал в дверцу. Та глухо дрогнула под ударом. Полковник поморщился, но не издал ни звука. Мо Жань навис над ним. Одной рукой он вцепился в поручень над головой полковника, отрезая путь к отступлению, а второй — грубо, до хруста плотной ткани, схватил Ваньнина за воротник расстегнутого мундира. — Значит, это правда?! — прорычал Мо Жань прямо ему в лицо. От него пахло дождем и дикой, первобытной агрессией. Ваньнин не дрогнул. Он, недовольно прищурившись, смотрел в обезумевшие глаза комбата. — Что правда? — То, что про вас говорят! — голос Мо Жаня сорвался, заполняя тесный салон. — Что у вас там покровители, связи! Что наш святой полковник Чу знает, как правильно раздвигать ноги перед штабными крысами! — Мо Жань. — Ваньнин попытался сбросить его руку, но хватка была железной. — Нет, я хочу знать! — Мо Жань уже не контролировал себя. Слова вылетали, как пули из пулемета, злые, путаные, отравленные тремя годами ожидания. — Я слышал, что вы с генералом Ли еще в двадцать девятом году в Нанкине... Что вы тогда— — Что именно ты слышал. Голос Ваньнина не повысился ни на децибел. Он спокойно и пьяно смотрел прямо на Мо Жаня. И этот спокойный, снисходительный взгляд окончательно лишил Мо Жаня рассудка. — Значит, нравится тебе хуи сосать за погоны?! — выплюнул Мо Жань грубо, грязно, прямо в эти тонкие, аристократичные губы. И тут же замер, почувствовав, как собственная грубость с размаху ударила его самого под дых. Он перешел черту, за которой трибунал — это лучшее, что его ждет. Чу Ваньнин медленно моргнул. Пьяный туман в его глазах на секунду рассеялся. — Нет, — сказал он. ... Нет? Мо Жань вдруг завис, тяжело дыша. Воздух застрял в легких. — А... — Он сглотнул вязкую слюну. Хватка на воротнике чуть ослабла. — А если генерал прикажет? — Я воевать пришел, — произнес Ваньнин с той же медленной, но абсолютно ровной интонацией. Как объясняют очевидное слабоумному. Мо Жань уставился на него. Что-то внутри его воспаленного мозга начало со скрипом поворачиваться в другую сторону. Ярость никуда не ушла, но под ней внезапно разверзлась пропасть растерянности. Образ продажной, расчетливой генеральской шлюхи, который Мо Жань лелеял в своей голове три года, с треском разбивался о человека, который сейчас сидел перед ним и отвечал на грязные вопросы с прямолинейностью новобранца. — Значит... — Мо Жань шумно выдохнул через нос. — Ни с кем из армии не спал? Чу Ваньнин решительно качнул головой. Темные пряди мазнули по его бледной щеке. — Воевать пришел, — упрямо, почти по-детски повторил он. — А дома жена ждет? — Нет. — Невеста? — Нет. Мо Жань отпустил поручень, подался вперед. Его грудь почти касалась груди Ваньнина. — Как так получилось, что ты к своим годам... — Не твое собачье дело. — Ваньнин отрезал жестко. Это был первый раз за весь абсурдный допрос, когда в его голосе прорезалось что-то живое. Словно наглухо захлопнулась стальная дверь. Мо Жань замолчал. В салоне слышался только стук дождя и их сбитое дыхание. А затем Мо Жань задал вопрос. Тише, гораздо тише, чем все предыдущие: — А мужчины... тебе вообще нравятся? Чу Ваньнин не ответил сразу. Мо Жань ждал. Секунда. Другая. Пятая. Он был уверен, что сейчас грянет взрыв. Что сейчас он услышит «Пошел вон» или «Сгною на гауптвахте». Но Чу Ваньнин медленно закрыл глаза. Он чуть отвернул голову в сторону — к темному, залитому дождем окну, подставляя Мо Жаню беззащитную линию шеи. И выдохнул — тихо, почти себе под нос: — ...Не знаю. Мо Жань перестал дышать. «Не знаю». Не «нет». Не «пошел вон». В этом тихом, пьяном ответе было что-то настолько честное, настолько обезоруживающе голое, что у Мо Жаня внутри снесло все несущие конструкции. Пальцы Мо Жаня медленно разжались. Он больше не комкал сукно чужого мундира. Мо Жань стянул с себя мокрые кожаные перчатки, отбросив их на пол, обеими руками аккуратно, почти благоговейно разгладил смятую ткань на груди полковника. Его большие ладони прошлись по лацканам, успокаивая их. Он нашел пуговицу, которую сам же чуть не оторвал, и бережно вернул ее в петлю. Затем поднял фуражку, съехавшую на затылок, и поправил ее — чуть набок, не по уставу, но Мо Жаню сейчас было плевать на устав. Чу Ваньнин не открывал глаз. Мо Жань смотрел на его лицо — на закрытые веки с густыми ресницами, на чуть сведенные брови, на отвернутый подбородок — и чувствовал, как ярость окончательно испаряется, оставляя после себя жгучую, невыносимую похоть. И нежность. Абсолютную нежность. Он протянул руку и провел большим пальцем по скуле Ваньнина — осторожно, едва касаясь горячей кожи. Аккуратно убрал влажную прядь волос, прилипшую к виску. — А насколько скуден? — прошептал Мо Жань, и его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Опыт. Чу Ваньнин распахнул глаза. Он посмотрел на Мо Жаня. Слишком близко. Мо Жань нависал над ним, закрывая собой весь мир, и в его черных глазах горел откровенный, голодный огонь. Ваньнин медленно, угрожающе свел брови. — Это, — повторил он очень ровно, пытаясь вернуть голос командира, — не твое дело. — Товарищ полковник, а вот ваше лицо с вами не согласно, — протянул Мо Жань, улыбаясь так мягко-хитро, словно уже знал ответ. — Лица не разговаривают. — Зато вы можете. Признайтесь. Нам обоим станет легче. — ... — Ваньнин, — почти шёпотом выдохнул Мо Жань. Полковник замолчал. В устах этого наглого комбата его имя прозвучало совсем иначе — без какого-либо звания или фамилии. Слишком неформально. Слишком интимно. Настолько, что это выходило за любые установленные рамки их ролей. Осознание пришло к ним одновременно. Ваньнин приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но тут же передумал и снова сомкнул губы. Мо Жань наклонился еще ближе. Расстояние между их губами сократилось до опасного минимума. — Думал о ком-нибудь? — прошептал Мо Жань, его горячее дыхание обожгло губы Ваньнина. — Хоть раз. Хоть о ком-нибудь в темноте. Молчание. — Терял девственность? Щеки Чу Ваньнина медленно, неотвратимо заливал пунцовый румянец. Он смотрел в сторону — в окно, на приборную панель, куда угодно, только не на эти темные, смеющиеся глаза напротив — и молчал с видом человека, который решает, застрелить подчиненного сейчас или утром перед строем. — ...Пошел нахуй, — тихо и отчетливо произнес Ваньнин наконец. Мо Жань засмеялся. Нет, нет, это точно не было издевательским смехом. Он выдохнул это искренне, с облегчением, словно скинул с плеч тяжелый рюкзак. Три года. Четыре месяца. Восемнадцать дней — и вот этот грозный, недосягаемый человек сидит перед ним пунцовый и посылает его на хуй. Это было лучшее, что Мо Жань слышал в своей жизни. Честно. Он никогда в жизни не был настолько счастлив. Он снова поднял руку. Провел пальцами по горячей, пылающей щеке полковника, зарылся рукой в его волосы на затылке и наклонился к самому уху. — Хочешь получить этот опыт? — шепнул Мо Жань, прикусив мочку его уха. Реакция была мгновенной. Ладонь Чу Ваньнина уперлась в грудь Мо Жаня. Он резко оттолкнул его так, что комбат отлетел назад, едва успев схватиться за спинку сиденья, чтобы не рухнуть на пол. — Слезь с меня, Мо Вэйюй, — прошипел Ваньнин. Мо Жань смотрел на него — взъерошенного, тяжело дышащего, с пылающими щеками, криво сидящей фуражкой и расстёгнутым воротником — и понимал только одно: ни слезать с него, ни идти нахуй он не собирается. Улыбка Мо Жаня стала медленной, хищной, растекающейся по лицу, как патока. Он чувствовал себя абсолютно всемогущим. — Выгнать меня хотите, полковник? — бархатно протянул Мо Жань, снова перехватывая ладонь Ваньнина. — А зачем тогда так дрожите? Он сжал чужую руку своими большими, жесткими пальцами, поднес к губам и медленно, не отрывая взгляда от глаз полковника, поцеловал костяшки. Ваньнин судорожно вдохнул, попытался выдернуть руку, но Мо Жань держал крепко. — Сукин сын... — выдохнул Ваньнин. В его голосе уже не было стали. Алкоголь и внезапно обрушившаяся на него неприкрытая похоть этого двухметрового комбата плавили его изнутри. — Пуст— — Не пущу, — прошептал Мо Жань, подаваясь вперед. Он навалился на Ваньнина, вдавливая его в угол кожаного дивана. Свободной рукой Мо Жань скользнул по горлу полковника, большой палец лег на пульсирующую жилку на шее, а затем мягко провел по выступающему кадыку. Ваньнин дернулся, издав тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Это свело Мо Жаня с ума. Он наклонился и впился губами в щеку Ваньнина, чуть ниже скулы. Щетина Мо Жаня царапнула нежную кожу. Он целовал, кусал и облизывал как пес, глубоко вдыхая запах хайтана, смешанный с коньяком. — Такой чистый... — бормотал Мо Жань, покрывая поцелуями всю щеку, спускаясь к шее. — Никто вас не трогал, да? Никто не знал, какой вы горячий под этой шинелью. Ваньнин зажмурился, его пальцы вцепились в плечи Мо Жаня, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли удержаться. Его тело, не знавшее ласки сорок лет, реагировало на каждое прикосновение с пугающей, предательской яркостью. Рука Мо Жаня нырнула под расстегнутый край мундира, скользнула под тонкую ткань рубашки. Кожа Ваньнина была обжигающе горячей. Мо Жань провел мозолистой, огрубевшей от оружия ладонью по животу, поднимаясь к груди. Ваньнин резко выдохнул, когда холодные пальцы коснулись чувствительной кожи. Она мгновенно покрылась гусиными мурашками. — Отродье... Прекрати немедленно, — прохрипел Ваньнин, стискивая зубы и цепляясь за остатки командирского достоинства. Однако предательская дрожь в голосе сводила на нет всю суровость приказа. — Прекратить? Полковник, вы бы хоть раз прислушались к самому себе, — усмехнулся Мо Жань. Его рука скользнула вниз, грубо расстегивая тяжелый ремень на форменных брюках Ваньнина и стягивая мешающую портупею вместе с кобурой. Металлическая пряжка звякнула, когда он не глядя отшвырнул их на пол салона. Блядь. Талия полковника без жесткой кожи ремней оказалась еще тоньше, чем Мо Жань фантазировал все эти годы. — Все это время вы берегли себя для меня, так ведь? Ни один сучий генерал не смел коснуться того, что принадлежит мне. Мо Жань стянул брюки Ваньнина вниз вместе с бельем. В тусклом свете уличного фонаря он увидел то, что так долго пряталось за ледяной броней. Член Ваньнина был не слишком большим, аккуратным, уже твердым и подрагивающим от возбуждения. Светло-розовая плоть казалась такой невинной на фоне грубой армейской обстановки. — Боже... — выдохнул Мо Жань, и взгляд его потемнел. — Гляньте, какой красивый. И ведь ни одна баба его не видела. Даже жаль немного, не находите, товарищ полковник? Он обхватил член Ваньнина широкой ладонью. Ваньнин дернулся, как от удара током, его бедра оторвались от сиденья. Он закусил губу до крови, упрямо отказываясь издавать звуки, но из горла вырвалось глухое, задушенное мычание. Мо Жань начал двигать рукой — сначала медленно, изучая, пробуя на ощупь гладкость кожи, собирая подушечкой большого пальца выступившую каплю смазки. Другой рукой он скользнул под бедра Ваньнина, сжимая его ягодицы. — Такие маленькие... упругие, — хрипло шептал Мо Жань, проминая плоть сквозь ткань рубашки. — Сразу видно, что никто не лапал. Ждали меня. Только меня. Ваньнин метался на сиденье, его руки комкали кожаную обивку. Алкоголь и невиданное доселе удовольствие плавили его мозг. Он не мог ни остановить это, ни ускорить. Он был полностью во власти этих больших, грубых рук. Мо Жань ускорил темп. Его пальцы грубо, требовательно скользили по напряженной плоти. Ваньнин дышал рвано, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Когда Мо Жань особенно жестко прошелся по чувствительной головке, Ваньнин наконец не смог сдержаться. Его спина выгнулась дугой, а из горла вырвался громкий, протяжный, жалобный стон — полувсхлип, полуругательство, переходящий в дрожащий выдох, и он, теряя всякий контроль, лягнул прямо Мо Жаню в пах. От резкой вспышки боли Мо Жань инстинктивно взвился вверх и с глухим стуком приложился затылком о низкую крышу машины. — С-сука... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, на секунду зажмурившись. Он опустил злой взгляд вниз, но слова застряли у него в глотке. Сглотнув от резкой реакции, полковник вскинул подбородок и сквозь пелену пьяного дурмана уставился на комбата — исподлобья и абсолютно недовольно. Его взгляд скользнул по натянутой, трещащей по швам ткани на бедрах Мо Жаня, и в этих влажных глазах читался только немой вызов. У Мо Жаня мгновенно пересохло в горле. Ваньнин... Он медленно опустился обратно, нависая над тяжело дышащим полковником. — Детка... — хрипло, почти благоговейно выдохнул Мо Жань. Его большая ладонь аккуратно пригладила растрепанные темные пряди Ваньнина назад. Он наклонился и нежно-нежно, как величайшую святыню, поцеловал его в горячий лоб. Не разрывая зрительного контакта, Мо Жань рывком расстегнул свой ремень. Он стянул давящую ткань брюк и наконец высвободил свой тяжелый, пугающе внушительный член. Освобожденная плоть пульсирующе дернулась, тут же мазнув жаром по внутренней стороне голого бедра полковника. Он снова обхватил член Ваньнина вместе со своим, на этот раз сжимая крепче, двигаясь быстро, безжалостно, доводя до грани. Его свободная рука блуждала по талии, спускалась к внутренней стороне бедер, оставляя после себя горящие следы. — Кто ваш комбат, а? — шептал Мо Жань, целуя Ваньнина в шею, кусая до красных отметин. — Кому вы принадлежите? Ваньнин уже не мог говорить. Его тело превратилось в натянутую струну. Он запрокинул голову, фуражка слетела на пол. Пальцы Ваньнина впились в волосы Мо Жаня, притягивая его ближе. Ритм стал бешеным. Мо Жань чувствовал, как напрягаются мышцы Ваньнина, как дрожат его ноги. — Давай... — выдохнул Мо Жань. Ваньнин издал громкий, сорванный стон. Его тело содрогнулось в мощном спазме, заливая пальцы Мо Жаня и кожаную обивку сиденья горячим эякулятом. Он обмяк, тяжело, прерывисто дыша, грудь ходила ходуном. Мо Жань, не обращая внимания на липкие пальцы, обтер их о край сиденья и с довольным, сытым вздохом завалился рядом с Ваньнином. Места было мало, поэтому он просто сгреб обмякшего полковника в охапку, прижимая его к своей груди. Он свел длинные, обнаженные ноги Ваньнина вместе и, устроившись между его бедер, начал медленно, дразняще тереться между ними. — Вот видите, полковник, — прошептал Мо Жань, слепо тыкаясь губами во влажный от пота висок Ваньнина. В его голосе звучала абсолютная, собственническая эйфория. — Оказывается, мужчины совершенно точно в вашем вкусе. Нет... не мужчины. Я. Я совершенно в вашем вкусе. И никакие генералы вам не нужны. Мо Жань, разомлевший от нежности, на мгновение потерял бдительность. Он прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением чужого тела и терпкого коньяка. Он собирался поцеловать его снова, глубже, зарыться носом в эти растрепанные черные волосы. Ваньнин под ним на мгновение затих. Оргазмический туман медленно рассеивался, вымываясь из крови осознанием. Алкогольная покорность улетучивалась с каждым вдохом. Мо Жань почувствовал, как Ваньнин зашевелился. Его правая рука выскользнула из-под тяжести комбата и начала слепо шарить где-то внизу. — М-м, куда ты… — недовольно промычал Мо Жань. Он лениво, по-кошачьи потянулся, собираясь перекатиться и навалиться сверху так, чтобы намертво зажать обе руки Ваньнина в капкан и продолжить свои ласки. Щёлк. Звук снимаемого предохранителя в тесном салоне прозвучал громче выстрела. В ту же секунду Мо Жань почувствовал, как к его виску, прямо сквозь влажную прядь волос, плотно прижался ледяной металлический ствол. Мо Жань замер. Медленно открыл глаза. Чу Ваньнин лежал под ним. Его лицо всё еще пылало от недавней разрядки, грудь тяжело вздымалась, а во взгляде всё еще плавал алкогольный дурман. Но это больше не был податливый, смущенный человек. В этих узких глазах феникса снова горел прицельный, безжалостный огонь командира дивизии. В его твердой, не дрогнувшей руке был зажат табельный браунинг, дуло которого упиралось точно в голову комбата. — Слезь с меня, — прохрипел Ваньнин. Голос сорвался, но приказ в нем прозвучал однозначно. Мо Жань скосил глаза на пистолет. Удивительно, но страха не было. В крови всё еще бурлил адреналин, смешанный с дикой похотью. Он медленно, демонстративно поднял обе руки открытыми ладонями вверх. При этом он даже не подумал поправить свою одежду. Его брюки были расстегнуты и спущены, а тяжелый, всё еще не опавший после недавнего возбуждения член нагло торчал наружу, пульсируя в прохладном воздухе салона. Это было откровенно издевательское, первобытное зрелище. Взгляд Ваньнина на долю секунды метнулся вниз, к паху Мо Жаня, и полковник заскрежетал зубами. Скулы его вспыхнули с новой силой. — За руль. Живо, — выплюнул Ваньнин, вдавливая ствол сильнее в висок Мо Жаня. — Как прикажете, командир, — усмехнулся Мо Жань. Не опуская поднятых рук, он начал медленно, по-звериному плавно переползать через спинку на переднее сиденье. Он специально двигался так, чтобы ни на секунду не разрывать зрительный контакт. Оказавшись спереди, Мо Жань развернулся вполоборота. Он облокотился на спинку сиденья и уставился на Ваньнина. Тот являл собой картину восхитительного хаоса. Не опуская пистолета, Ваньнин свободной левой рукой лихорадочно приводил себя в порядок: натягивал белье, пытался застегнуть непослушные пуговицы брюк. Это было невыносимо соблазнительно. Мо Жань, не сводя с него потемневших глаз, обхватил свой торчащий член рукой и принялся медленно, демонстративно дрочить прямо под дулом направленного на него браунинга. Ваньнин заметил движение. Его скулы полыхнули яростью. — Убери руки и заводи мотор, выблядок! — рявкнул он, и дуло пистолета угрожающе качнулось. Его грудь ходила ходуном. — Как только мы доедем до штаба, ты пойдешь под трибунал. А если дернешься по дороге — я лично прострелю тебе твою тупую башку. Мо Жань лишь шире оскалился в своей безумной, довольной улыбке. С явной неохотой и заметным трудом — член был слишком крупным и болезненно пульсировал — он заправил его обратно и застегнул брюки. Мазнув по Ваньнину долгим, темным взглядом, он отвернулся к рулю. Мотор рыкнул, оживая. Машина плавно тронулась с места, разрезая ночной Шанхай. Мо Жань смотрел на мокрую дорогу, но в зеркале заднего вида видел темный силуэт полковника. Губы комбата дрогнули в усмешке. «Трибунал или расстрел — плевать», — подумал Мо Жань, до боли стискивая руль и чувствуя, как сводит живот от жесткого недотраха. — «Но до того, как я сдохну, полковник... я обязательно еще раз тебя выебу. И уже по-настоящему»