Вечный голод

С той ночи хрупкое равновесие их жизни в приюте Вула было безвозвратно нарушено. Долгий голод, к которому принуждала их миссис Коул, довел Гарри до предела. Через несколько ночей после того, как его выпустили из кромешной тьмы чулана, Гарри проснулся посреди ночи от того, что зверь внутри него, жаждущий еды, уже не просто скребся — он ревел от боли, терзавшей каждую клеточку его тела. Его желудок был похож на черную пустоту, усеянную битым стеклом, которая сжималась и выворачивалась с такой силой, что его сводили судороги, и ему приходилось кусать себя за руку, чтобы заглушить стоны. Тонкая ночная рубашка промокла от пота, когда он выскользнул из общей с Томом кровати, стараясь не разбудить брата. Бесшумно ступая босыми ногами по холодным скрипучим половицам, Гарри, словно призрак, бродил по тускло освещенным коридорам приюта, движимый чисто животным отчаянием. Его взгляд затуманился, мир превратился в красную пелену нужды. Он искал что угодно — объедки, забытую корочку хлеба, даже насекомых, — но ничто не могло удовлетворить зверя. Его блуждания привели его в так называемую «больничную» комнату приюта — мрачное, неухоженное помещение в конце заброшенного коридора. Это была переделанная кладовая с тремя грязными продавленными кроватями, единственным шатким столиком, на котором стояла почти пустая аптечка с ржавыми ножницами и пожелтевшими бинтами, и вездесущим запахом антисептика вперемешку с гнилью. Сквозь грязное окно едва пробивался лунный свет, заливая помещение бледным, болезненным сиянием. Там, на средней койке, лежал маленький Элиас, мальчик лет десяти, который последние несколько недель угасал от жестокой лихорадки. Другие сироты шептались о нем уже несколько дней; его состояние стремительно ухудшалось, и медсестры потеряли надежду. Теперь Элиас был мертв. Но не так давно. Его маленькое тело еще было теплым на ощупь, кожа сохраняла слабый румянец, а конечности еще не окоченели. Гарри долго стоял там, дрожа, по его бледным щекам уже текли слезы. Голод кричал в нем, заглушая все моральные принципы, все привитые в приюте чувства вины и стыда. «Прости... Мне так жаль, Элиас...» — прерывисто прошептал он, подходя к кровати. Не колеблясь ни секунды, он забрался на койку и впился зубами в мягкую, податливую плоть на шее мальчика. Теплая густая кровь тут же наполнила его рот — медная, с металлическим привкусом, насыщенная последними угасающими следами жизни. Ничего подобного он никогда не пробовал. Зверь внутри него взревел в торжествующем экстазе. Гарри вгрызался в плоть с отчаянным, животным голодом, отрывая рваные куски кожи и мышц под аккомпанемент влажных, рвущих звуков, которые эхом разносились по тихой комнате. При каждом укусе кровь брызгала во все стороны, заливая его лицо, руки и ночную рубашку горячими липкими каплями. Он с наслаждением жевал, ощущая одновременно плотную и мягкую текстуру, а вкус таял на языке, по сравнению с которым каша из приюта казалась пресной. Рыдая и извиняясь в перерывах между глотками: «Я не хотел... тебя уже не было... я был так голоден... прости меня», — Гарри вцепился маленькими ручками в грудь, с неестественной силой, порожденной отчаянием, разламывая хрупкие ребра. Влажные щелчки и хруст ломающихся костей наполнили воздух жуткой какофонией. Он зарылся глубже и вытащил еще теплое сердце. Мясо было упругим, мускулистым и слегка подрагивало в его руке, когда он впился в него зубами. Кровь и соки стекали по его подбородку. Затем он принялся за печень — она была темнее, насыщеннее, почти кремовой текстуры, и кровавыми кусками скользила по его горлу. Кишки свисали из живота влажными блестящими веревками, скользкими от жидкости и частично переваренного содержимого, и тяжелыми петлями ложились на койку и пол. Гарри тоже набросился на них, и в воздухе повисла вонь крови, фекалий и сырого мяса. Он перешел к бедрам, жадно откусывая куски и отделяя мясо от костей, обнажая местами белые бедренные кости. Затем последовали руки, бицепсы и предплечья, из которых получились нежные, жирные полоски. Лужа крови под койкой стала еще больше, превратившись в липкое темное озеро, которое залило колени Гарри и подол его ночной рубашки. Вокруг кровавой бойни уже начали кружить мухи, привлечённые медным запахом. Доски пола заскрипели у него за спиной. Гарри застыл с куском мяса во рту, с окровавленных губ свисал кусок бедренной мышцы, а по багровой маске на лице текли слезы. Том стоял в дверях с высоко поднятым фонарем, и свет отбрасывал драматические тени на эту ужасную сцену. На мгновение Гарри замер, ожидая отвращения, отказа, потери единственного человека, который его любил. Вместо этого Том спокойно поставил фонарь на пол и, не колеблясь, опустился на колени рядом с братом, лежавшим в луже крови. Он протянул руку и нежно вытер кровь с подбородка Гарри рукавом. Гарри не выдержал и разрыдался, уткнувшись в плечо брата. «Том... Прости... Я просто был так голоден... Зверь заставил меня... Я не хотел... пожалуйста, не ненавидь меня...» Том крепко обнимал его, укачивая, как во время экзорцизма или после шкафа. Его голос был мягким, ровным, наполненным яростной, безусловной любовью, которая с годами стала только сильнее и одержимее. «Все в порядке, Гарри. Я не злюсь на тебя. Ни капельки. Это не твоя вина. Эта стерва миссис Коул морила тебя голодом несколько дней. Она довела тебя до такого состояния. Я знал, что что-то не так, но теперь понимаю». Я помогу тебе. Я всегда буду тебе помогать. Мы делим все поровну, помнишь? Твой голод — это часть тебя, и я люблю тебя целиком. В этот момент, когда брат обнимал его теплыми руками, а на языке все еще ощущался вкус свежей человеческой плоти, а зверь наконец успокоился и насытился, Гарри впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему сытым. Его охватило глубокое чувство умиротворения, смешанное с чувством вины и зарождающимся осознанием того, кем он стал. С той ночи Том знал тайну Гарри и за это полюбил его еще сильнее. Тьма в его близнеце лишь отражала и усиливала его собственные холодные амбиции, создавая идеальный симбиотический союз теней. Защитная реакция Тома переросла в нечто гораздо более активное и смертоносное. Он стал охотником, добытчиком, стражем, который позаботится о том, чтобы его брат больше никогда не страдал от мук зверя. Дети из приюта стали пропадать или появляться изуродованными все чаще, и это приводило в ужас. В последующие месяцы и годы Том тщательно выбирал жертв, превратив мрачную атмосферу приюта в тайное пиршество для своего брата. Он целыми днями наблюдал, планировал и действовал с холодной расчетливостью. Первой крупной жертвой после Элиаса стал Билли Стаббс, тот самый задира, который несколько раз воровал еду у Гарри и насмехался над его эмоциональными срывами. Однажды ночью Том заманил Билли в подвал, пообещав, что спрятал там сладости. Там, в сырой, кишащей крысами темноте, Том нанес удар. Он перерезал мальчику горло украденным кухонным ножом, одним плавным движением рассекая кожу, мышцы и артерию. Кровь хлынула мощной струей, окрасив каменные стены в алый цвет. Билли захрипел и забился в конвульсиях, захлебываясь собственной кровью. Затем Том позвал Гарри. Гарри набросился на еще теплый труп, как дикий зверь, разрывая брюшную полость, жадно впиваясь зубами в печень и сердце, так что внутренности вываливались из него, словно верёвки. Бедра и руки были аккуратно срезаны. На следующий день по коридорам разнесся крик старшей медсестры, обнаружившей тело. Приехала полиция, провела допрос, но ничего не нашла. После этого Том утешал Гарри, шепча, что так было нужно, что задира заслужил это за то, что причинил ему боль. Эта история повторялась со многими жертвами. Том выбирал здоровых, упитанных детей, чтобы получить побольше мяса, и щадил больных и слабых. За каждым убийством следовало кормление, смешанное чувство вины и облегчения у Гарри, ласковые слова утешения от Тома и практическая польза в виде дополнительных ресурсов для выживших. Повседневная жизнь продолжалась: домашние дела, уроки, клятвы, общие моменты, магические происшествия и нарастающее напряжение в преддверии возвращения в Хогвартс.