Отражение моей душевной пустоты

— Саш, давай курточку наденем, нам идти надо. — Нет! — Сашунь, нам нужно идти, игрушки в садике по тебе соскучились. — Нет! — Саш, если ты не пойдёшь, папа не сможет пойти на работу, и нам нечего будет сегодня кушать. — Ну и ладно! — Саш, у тебя больше не будет куколок. — И не надо! — Саш... Аргументы стремительно иссякали, прямо пропорционально тому, как у Петра кончались силы. Нервы давно уже, по ощущениям, вылетели в окно, совершив героическое самоубийство, но без них легче почему-то тоже не стало. Сашулечке Гуменник было четыре, и она была очень умным, и одновременно очень... Своеобразным, как говорил про себя Петя, ребёнком. Характером она пошла... Нет, Петя не решится сказать, в кого, потому что девочка ни на него, ни на Лизу будто бы похожа вообще не была. Нет, они оба были упёртые до невозможности, но истеричным нравом никогда не обладали. А Сашеньке только волю дай, она будет закатывать скандалы на ровном месте. Иногда Петя думал, что понимает Лизу. Что надо было тоже уйти, пока не стало поздно. А потом он смотрит в огромные серые глаза Сашуни, которыми она глядит на него каждый день, украдкой, с такой надеждой, с такой привязанностью. Нет, он никогда Лизу не поймёт. Он отпустил свою бывшую жену, он понимает, что ей было и тяжело, и в какой-то степени противно, но, что самое основное — ей было банально скучно. Лиза была очень бойким человеком в том плане, что любила носиться во всё свободное время везде, куда только можно было пройти. И Петя её понимал, сам любил и гулять, и достопримечательности смотреть, и какие-то авантюры проворачивать. Но в последние годы, особенно после рождения Саши, сил на всё это у Пети, почему-то, не осталось. Он стал чаще сидеть дома, играть с дочкой, почти полностью взял быт на себя. И ему... Понравилось. Он учился готовить, шить, вязать, в свободное время буквально проглатывал книги — хоть квантовая физика, хоть очередная пьеса, хоть роман, хоть химия. Он читал всё, что попадалось под руку. Когда Саша подросла чуть-чуть, он стал читать вслух. Почему-то слушать про всякие физические явления девочке нравилось больше всего. Он не то чтобы забил на свою жену, нет. Он дарил ей цветы, обнимал, целовал, иногда водил в рестораны, но будто бы внутреннего ресурса какого-то на что-то большее больше не было. И Лиза это почувствовала. В какой момент они начали друг от друга отдаляться, они оба не поняли. Просто в какой-то момент Лиза пришла со стопкой документов. Сказала, что ей не нравится то, как они сейчас живут, и она не готова к семейной жизни. Петя не возразил. Лиза всегда была человеком мира, наслаждавшимся вниманием многих. Она любила свободу, купалась в ней. Быт был для неё губителен. А Петя... А Петя пресытился в какой-то момент бесконечными селфи, которые без конца обсуждали в сети, и тем, что его постоянно называли уродливым недостойным пятном на репутации звёздной фигуристки. Возможно, он действительно слишком плох был для неё. И когда Петя дорвался до спокойной семейной жизни, он словно нашёл себя. Для него это было идеально: он сам работал в исследовательском институте, вечером приходил домой, по пути захватывая дочку из садика, вместе же с Сашей ходил в магазин, если надо было, дома готовил ужин и завтрак с обедом на грядущий день, читал Сашуне что-нибудь на ночь, и потом садился за что-то своё: книга, вышивка, вязание, фильм или Лиза — без особой разницы. Наверное, именно это Лизу и обидело больше всего. Она не имела какой-то постоянной работы. Участвовала в шоу, кого-то тренировала, снималась в рекламах и фотосессиях известных брендов. Через год после родов стала летать и в другие страны, в рекордные сроки восстановив свою физическую форму. Петя на неё не в обиде, наверное. Но без неё стало очень... Пусто. Хотя, думает Петя, сейчас, год спустя после развода, он бы не хотел подле себя видеть Лизу. Нет, она хорошая, даже прекрасная, но он её больше не любит. Возможно, он бы хотел с ней дружить, потому что она действительно была очень интересным человеком и прекрасным собеседником, но делить с ней кров и постель Петя больше не хочет. Она, так-то, тоже, потому что слишком уж громко на все соцсети прогремели последние её фотографии с Морисом Квителашвили. Пете это, на самом деле, больше не интересно. Ему куда нужнее тайные знания, как заставить маленькую упрямую четырёхлетнюю девочку надеть осеннюю курточку, сунуть ножки в сапожки и пойти с ним в детский сад. — Сашунь, ну пожалуйста, я очень тебя прошу, давай пойдём в садик. Я вечером тебе вкусненького куплю, хочешь? Рулетик маковый, как ты любишь? М? Петя присаживается на корточки и заглядывает дочке в глаза. Саша смотрит на него пристально, голову чуть вниз опускает, брови светлые хмурит и губки кривит. — Не хочу. Петя обессиленно закрывает глаза и падает на пятую точку, больно ударяясь позвоночником о стальную входную дверь. Как же он устал. — Хорошо, Сашунь, а чего ты хочешь? — Петя заставляет себя открыть слипающиеся глаза и посмотреть на девочку. — Ничего, — бойко выплёвывает она. Подумав, закусив губу, прям как папа, добавляет, — спать. — Мы придём в садик, и я скажу воспитателю, чтобы тебя положили поспать, — вздыхает Петя с надеждой в голосе. — Нет, — упирается девочка, для убедительности топает ножкой в розовом носке и трясёт куколку одной рукой, — не хочу в садик! Петя беспомощно утыкается носом в колени и еле слышно стонет. Вот ну не было же раньше такого, ну? Что ж случилось? Или это действительно влияет отсутствие "женской руки" в семье? — Папусинка? — раздаётся вдруг несмелый дрожащий голосок. Петя почему-то не находит в себе силы поднять голову. Его колени раздвигают маленькие сильные ручки, и Саша подлезает ему под руки, обвивая за шею и прижимаясь всем тельцем к отцу. — Ну давай не пойдём никуда, папусинка! Давай будем спать! — Мы не можем, Сашунь, — как можно ласковее говорит Петя, и кладёт ладони на узкую спину, гладя, — мне нужно работать, чтобы мы могли жить в этой квартире, чтобы могли кушать, и чтобы ты могла носить красивые платья, которые тебе нравятся. Поэтому мне нужно уходить из дома. Поэтому тебе нужно ходить в садик, потому что я не могу оставить тебя дома одну, тебе будет грустно и скучно, к тому же это может быть опасно. Понимаешь? — Даааа, — хнычет девочка, старательно сдерживая слёзы, — но я не хочу, чтобы ты уходил! Хочу с тобой... Дома! — Сашенька, я заберу тебя вечером, и мы будем только вдвоём, весь вечер, хорошо? — он гладит одной рукой её по голове, приглаживая топорщащийся чёрный пух. — Этого мало! — серые глаза рассерженно сверкают, и Саша снова хмурится, — Я с тобой хочу всегда! — Милая, крошка, я правда, очень-очень сильно хочу тоже с тобой всегда быть, но это невозможно, солнышко, — Петя сам едва слёзы сдерживает, потому что за последние несколько суток он спал дай бог часов семь суммарно, потому что бессонница терзала измученный организм, потому что на работе требуют от него всё же выходить на полный рабочий день, потому что хозяйка квартиры недавно огорошила новостью о том, что съехать нужно через три месяца... — Это нечестно! — восклицает девочка, отталкивается руками от отцовской груди и отходит. Подбирает с пола свою куклу, агрессивно суёт ножки в разных носках в зелёные резиновые сапоги и хватает с низенького крючка курточку, — Идём, не сиди! — командует она, буквально распиливая взглядом Петины ноги. Петя слабо улыбается, совершенно не чувствуя себя правым или победившим, поднимается и снимает своё пальто с вешалки. Хотелось иногда вернуться на несколько лет назад, в университет, и снова носить дерзкие кожанки, стрёмные очки, джинсы в обтяг и мемные футболки. Жаль, сейчас такой прикид не оценят ни в садике, ни в институте. Они выходят из квартиры, Петя запирает дверь, несколько раз параноидально дёргая ручку, и идёт с дочерью к лифтам. Саша демонстративно за руку его не берёт и дуется, не смотря на отца. Петя усаживает девочку в детское кресло на заднем сидении своей старенькой Хонды, аккуратно пристёгивает, по сто раз проверяя все ремни, и, наконец, садится сам за руль. До садика едут в тишине, и Петя, если честно, за это очень благодарен, потому что теперь голова хотя бы трещит чуть меньше. Надо будет ещё в аптеку заскочить. Хотя он, скорее всего, не успеет, учитывая, что Саша и в садике, скорее всего, начнёт капризничать, и дородные мамаши снова будут говорить о его некомпетентности. Снова заведут шарманку о том, что ребёнку нужна мать, и ему нужно или жениться, или найти Саше другую семью. Как же они достали лезть своими тупыми носами не в своё дело. Петя сжимает руль чуть крепче, но злость проходит также быстро, как и приходит. В последнее время перепады настроения для него стали слишком уж привычны. На парковке у садика, как обычно, нет мест. Петя ещё лишние десять минут наматывает круги по окрестностям, в итоге, плюнув, ставит машину, перекрыв выезд двум другим авто. В любом случае они принадлежат двум мамашам, которые не выйдут из садика раньше десяти часов, а сейчас только половина девятого. Он едва отстёгивает Сашу, как она тут же вырывается из его рук и сама бежит к садику, задрав демонстративно нос к небу. Петя вздыхает и плетётся следом, едва не забыв щёлкнуть ключом, чтобы закрыть машину. В садике, как и обычно, шумно, и Петя щипает себя за переносицу, стараясь сфокусировать внимание на Саше, которая, в принципе, в его внимании, как оказалось, и не нуждается. Она сама подошла к своему шкафчику с совой, открыла его, кинула туда куклу, потом сняла курточку и сапожки, и положила их тоже в шкафчик. Куклу забрала и с силой захлопнула дверцу. Сандалики. Они забыли сандалики дома. Петя прячет лицо в ладонях и едва слышно стонет. — Ой, Сашенька, а что это ты босиком? Ещё и носочки разные, как же так! Всё-таки папа плохо тебя собирал, да? Одна мамочка, родительница заносчивой Женьки из группы постарше, приклеилась к Саше и причитала на всю раздевалку. Петя усилием воли заставил себя отнять руки от лица, распрямиться, и он уже было открывает рот, но тут сама Сашенька поднимает взгляд злых глаз на женщину. — Я сама выбрала носки, — чеканит девочка, — и я не хочу ходить в... Сандалях. Я выкинула их. Не хочу. Врёт и не краснеет, поражается Петя. И, по всей видимости, Саша... Защищает его перед чужими родителями? Он не ослышался? — Ох, ну как же так! Обязательно нужно ходить в сандаликах, это и красиво, и удобно! — всё равно гнёт своё женщина. — Прошу прощения, Ольга Владимировна, Саша уже сказала, что ей не нравится, — как можно мягче говорит Петя, — у нас в садике не запрещено ходить босиком, вы знаете это. Вон, мальчики все без ботиночек, и ничего. — Пётр Олегович, постыдились бы! Мальчики это другое, а у вас же девочка! — мамаша распрямляется, упирает руки в бока и смотрит осуждающе, — Она с детства должна приучаться к туфелькам, к ботиночкам красивым. С мальчиков-то, — она окидывает Петю презрительным взглядом, — какой спрос? Петя уже хочет продолжить полемику, но чувствует, как в его ладонь тыкается пушистая макушка, палец крепко сжимают, а потом Саша с бойцовским кличем убегает в комнату группы. Попрощалась таким образом. Петя чувствует, как против воли сквозь тонны усталости пробивается нежная улыбка. Ну и ладно, Ольга Владимировна пусть сама со своими тараканами разбирается, а у него Сашенька всё равно самая лучшая и нежная, и не важно, в ботиночках или в носочках. — Главное, чтобы ребёнок был доволен, — спокойно отвечает Петя, и остальные возмущения Ольги не слушает. Он вдруг вспоминает, что забыл в машине Сашин рюкзачок, и идёт за ним, чтобы положить в Сашин шкафчик. Уже садясь в машину за руль, Пётр чувствует, что пальцы мелко дрожат. Он тяжело вздыхает, перепарковывает машину в какой-то внутренний двор недалеко от садика и едет к институту на такси, вырубаясь на заднем сидении. Здравствуй, новый день, абсолютно такой же, как и тысяча предыдущих.