Отражение моей душевной пустоты

— Папа, а что будет завтра? — Завтра суббота. — А что делать будем? — Что захочешь, Сашунь. — Хм, — девочка всерьёз задумывается над такой сложной задачей, и начинает бить спинку переднего сиденья ножками в два раза усерднее, — гулять! — Если хочешь, пойдём гулять, — лаконично соглашается Петя. — В парк! — В парк. — На карусельку! — На карусельку, так на карусельку. — И морОООженое! — Саша наваливается на ремни и хватается за спинку кресла, почти рыча глубокое "О" Пете на ухо. — Сядь ровно, пожалуйста, — спокойно просит Петя и ждёт, пока Саша откинется назад, — нет, мороженое мы есть не будем, сейчас октябрь, дочур. — Аделя сказала, что если осенью мороженое есть, не заболеешь, — девочка, очевидно, подготовилась к его отказу. — Аделе сколько, два? — устало вздыхает Петя. — Три, — отвечает Саша, снова начиная болтать ножками. Ритмичный "бум-бум" и вибрация, отдающаяся по машине, заставляют Петин глаз дёргаться. — А мне тридцать. Кому веришь? — проверенная тактика, ребёнок отступит. — Бука, — обижается на него Саша. — Я забочусь о твоём горлышке, Сашунь, — смягчает тон он, притормаживая на светофоре, — да и мороженое — далеко не самое вкусное, что можно скушать. Зайдём в кафе, купим тебе какао и, скажем... Булочку? Сладкую? — С маком! — тут же снова включается Саша. — С маком, — соглашается Петя. Сладким он девочку баловал нечасто, не столько из-за того, что было вредно, сколько из-за весьма скудной заработной платы. Научным сотрудникам лабораторий, особенно младшим, платили... Ну в лучшем случае платили. Нет, ладно, Пётр утрирует. В месяц обычно получалось добрать около семидесяти тысяч, если повезёт, но этого катастрофически не хватало. Сезонно — обычно в ноябре-декабре и в апреле-мае — Петя брал заказы на курсовые и дипломные работы студентов, причём брал неплохие деньги за это. Но, конечно, этого тоже было мало. Репетиторы по биоинженерии, химии или информатике студентам были не нужны, а брать школьников — себе дороже встанет. Спасало только то, что примерно пару-тройку раз в неделю, в зависимости от того, как совесть замучает, Петя ездил на дом к некоторым пациентам и ставил им капельницы. Диплом медсестры пригодился, и приносил около трёх-пяти тысяч за полтора часа работы с одним человеком. А если он ещё обходными путями через знакомых помогал доставать препараты, которых особо в свободном доступе не было, то ставка поднималась и до пятнашки. Но это было довольно редко, всё-таки и оригиналов, и дженериков на российском рынке было немало. Подпольная чёрная работа, которая могла аукнуться ему в любой момент. Хотя он и старался ездить исключительно к тем, кого точно знал, но это не исключало риска. Многим онкобольным не позволяли лечиться в больницах, особенно в последние годы, учитывая снижение финансирования сферы медицины и науки. Пожилым и не только людям просто отказывали в проведении курса химии, говоря, что анализы якобы плохие. Хотя по заключениям консилиума и по анализам человек мог бы выдержать курс. К таким, далеко не безнажёжным больным Петя приезжал, и капал химию, иногда целыми курсами, если официалов на лечение пациента так и не забирали. Конечно, он старался выбирать только тех пациентов, у которых с большой вероятностью никаких побочек не будет, но это не исключало риска. Страшно каждый раз всё равно было как в первый. Иногда он капал обычные витамины, но и платили за это сильно меньше, но хотя бы было безопаснее. С подобными подработками Петя в обычное время наскребал около сотни. Зимой и весной со студенческими работами — что пятьдесят или сто шестьдесят. Как раз Саше на подарки на новый год и на день рождения. Хотя эти самые подарки обычно Лиза присылала... — И какао с зефирками! — требовательно добавляет Саша, развеивая невесёлые мысли отца. — С зефирками, значит с зефирками, — кивает головой Пётр, возобновляя движение. Сегодня пятница, едва шесть вечера, и все дороги забиты до отказа — все спешат домой. Машина снова застревает в пробке, и Петя растекается по сиденью, на мгновение прикрывая глаза. Новый проект в институте безумно интересный, и клетки необычные. Задача перед отделом, конечно, стояла космическая, потому что пациент был каким-то очень богатым, но и команда, состоящая исключительно из самых идейных, сдаваться не собиралась. Петя бы сейчас с радостью возился с пробирками в лаборатории, а не тух в душной машине в плотной пробке на окраине Питера, но выбора не было. Конечно, он мог бы оставлять Сашу в садике до восьми, потому что работало заведение официально именно до этого времени — не зря же стоимость пребывания в этом саду стремилась по сумме к двадцатке в месяц — но она оставалась там одна, и воспитательница — огромная женщина лет сорока пяти — очень часто жаловалась Петру по началу, что Саше очень одиноко и плохо. Петя договорился с начальством, и стал забирать дочку примерно в начале шестого. Конечно, это никому не нравилось. На Петино место метила пара перспективных молодых людей без довеска в виде ребёнка, которые могли бы сидеть в лабораториях хоть до двенадцати ночи, и Пете не забывали об этом напоминать каждый раз, когда он начинал сворачивать рабочее место. — Папусинка, — буднично зовёт его Саша, и Петя выныривает из своих мыслей, догоняя уехавшую на пару метров впереди идущую машину. — Да, Сашунь? — А я красивая? — в голосе девочки проскакивают нотки кокетства, но почему-то они кажутся наигранными. — Ты дочь самой красивой женщины на свете, конечно, ты прекрасна, дочур, — Петя даже оборачивается и улыбается, рассматривая засветившееся в миг Сашино лицо. Она розовеет щеками, улыбается во все зубы и показательно приглаживает ладошкой волосы, — а почему ты вдруг спрашиваешь? — Просто воспитатель сказал, что я уродливая, — ровно роняет Саша, смотрит на папу огромными глазами и ресницами чернющими хлопает, — но а я им сказала, что у меня самый красивый на свете папа, значит и я самая красивая, а им просто надо... К... Аф... О... Офольмогу! Вот. У Пети отвисла челюсть, а мозг выключился на несколько мгновений. Его дочери. Взрослый человек. Сказал, что она — маленькая девочка — уродливая. Ещё раз. Его дочери её воспитатель сказал, что она уродливая. — Сашенька, может, ты не так поняла? — почти дрожащим голосом спрашивает Петя. В груди разрастается всепожирающий костёр ярости. — Нет, так и сказала, — мотает головой девочка, — Карина принесла резиночки цветные, много, и всем дала для косичек. После сна. Вот. И мы ждали, когда нам косички воспитатель сделает. Я последняя стояла, и мне сказали, что мне резиночки не нужны, меня это не украсит, я слишком страшная. Ну и я потом сказала им сходить к офальмологу. Петя всё ещё чувствует, как в собственной голове крутится значок бесконечной загрузки, потому что система отказала напрочь, и из транса его выводит только остервенелый визг гудка стоящего сзади авто. Петя с трудом заставляет себя вернуть внимание на дорогу и проезжать вперёд метров пятнадцать, догоняя основной поток. — Сашунь, во-первых, ты самая красивая на свете, ты это знаешь? — хрипло выдыхает Петя наконец. — Знаю, — бойко отвечает девочка, — ты же красивый. Просто грустно. — Знаю, малыш, знаю, — Петя тяжело дышит некоторое время, усмиряя своё пустившееся вдруг вскачь сердце, и, успокоившись хотя бы немного, продолжает, — а, во-вторых, ты знаешь, что воспитатели не должны так говорить? Вообще никогда? — Знаю, — говорит Саша, а потом задумывается, — а почему? — А тебе почему нельзя обзывать других деток? — вопросом на вопрос отвечает Пётр. — Потому что вежжжливость и уважжжение, — тянет Саша выученные слова. — Верно, ты молодец, — Петя слабо улыбается, — и ей именно поэтому тоже нельзя так высказываться. Ну и потому что врать очень нехорошо. — Понятно, — тянет Саша и отворачивается к окну. Смотреть там, правда, последние минут двадцать абсолютно не на что. — Сашунь, такое, по-хорошему, не должно происходить в садике, — собирается с духом Петя, и говорит уже серьёзно, — если тебе там не нравится, тебя обижают, или подобное уже было — я могу перевести тебя в другой сад. Хочешь? — Нет! — восклицает Саша, резко оборачиваясь к отцу, — Тут Женя, Деля, Аня, Макар смешной! Я не хочу уходить! А это оно только один раз было! Можно остаться, ну пожааааалуйста! — ... — Петя снова, в который раз уже за вечер, тяжело вздыхает и соглашается с дочерью, — Хорошо, Сашунь, если... Если тебе нравится, хорошо. Но с воспитателем этим я поговорю, он работать больше в садике не будет. — В понедельник! — тут же диктует условия Саша. — Что в понедельник? — не понимает Пётр. — В понедельник говорить, а выходные — со мнОООй! — Саша вскидывает ручки кверху, вытягиваясь всем телом. — Хорошо, солнышко, только с тобой, обещаю, — легко соглашается Петя. Он добьётся того, чтобы эта воспитательница не смогла работать больше никогда в жизни. Ни на одном посту. Даже уборщицей в супермаркете. В понедельник. Это будет в понедельник. А сейчас, на ближайшие двое суток, всё его внимание будет сосредоточено на маленьком гиперактивном комочке счастья. *** В понедельник Пётр едва может продрать глаза. Вчера всю ночь он скроллил объявления о съёме квартиры в Петербурге, и ничего подходящего так и не нашёл. Всё стоило почти как его месячная зарплата, если не брать совсем уж облупившиеся однушки в разваливающихся хрущёвках. В такие квартиры Петя Сашу селить не хотел. Можно было бы, конечно, воспользоваться Лизиными алиментами, которых за год набралось немало, но все их Петя откладывал на накопительный счёт с хорошим процентом, во-первых, на чёрный день, во-вторых, на Сашино будущее. Ещё был вариант напроситься к родителям или брату пожить. Только подумав об этом, Петя резко затряс головой, отгоняя дурные мысли. Нет, семья у него хорошая, но возвращаться — равно признать, что ты не справляешься. А гордость — считай единственное, что осталось у Петра. Хотя какая тут гордость, когда тебя считай выселяют, ты почти не ешь, отдавая всё на садик, детские вещи, правильную еду для ребёнка и квартиру? Правильно, никакой. Но в дом к родителям Петя всё равно не хотел. Да и это на абсолютно другом конце Петербурга, ездить на работу по утрам придётся почти три часа, а Саше нужно будет менять садик, а она этого не хочет. Нет, такое Пете не подходит. Так что съём нового жилья откладывался на неопределенный срок, которого в запасе у Пети не было. И времени на выбор тоже не оставалось. Петя с трудом соскрёбает себя с кровати, и тащится заниматься домашней утренней рутиной. Умыться, подготовить вещи, если нужно, что-то подгладить, подготовить вещи Саше — куда легче было бы готовить их с вечера, но по вечерам у Пети никакого морального ресурса на это нет — потом приготовить завтрак и пойти ещё двадцать минут будить саму Сашу. Благо хоть умывается девочка быстро, качественно и, главное, самостоятельно. Ей только голову нужно помогать мыть, но этим маленькая семья занимается раз в два дня по вечерам, так что утро от данного занятия освобождено. Саша сегодня, на удивление, поднимается очень быстро, и чувствует себя куда более бодрой, чем обычно. Петя подозревает, что это из-за его предстоящего скандала с воспитателем — Саша обожала, когда кто-то ругался, главное, чтоб не на неё, а в остальном ей было очень интересно за действом наблюдать — но не мог этого доказать. Завтракают и собираются они в тишине, и Петя снова благодарит Сашу за то, что утром она не особо любит болтать, если только это не битва за то, чтобы не пойти в садик. Но сегодня и в садик Саша спешит с большим удовольствием, одевается даже быстрее Пети, и у выхода уже стоит ждёт его, пока он только выходит из своей спальни, зевая в ладонь. В этот раз сандалики они не забывают, и Петя уже представляет себе упрекающий взгляд Ольги Владимировны, мол "сандалики же выброшены, Пётр Олегович, как это они снова у Саши оказались?". Ладно, это он переживёт, не привыкать. Ольга Владимировна была, конечно, дотошной, но добродушной женщиной, к тому в целом безобидной. Иногда говорила много, не к месту, и Петра немного осуждала, но в случае чего всегда первая предлагала помощь. И с Женей, её дочерью, дружила Саша. И Ольга иногда даже забирала Сашу на выходные, чтобы девочки поиграли вместе. Правда Петя потом выслушивал, что пижамка у Саши в пятнах, ну и что, что стиранная, надо пятна такие выводить. "Пётр Олегович, ну вы что, я вывела уже всё, но я вам средство посоветую вот такое, очень хорошее!.." Так что, в целом, их отношения можно было охарактеризовать как устоявшаяся очень токсичная недодружба. Петя усмехается воспоминаниям и окончательно перестаёт беспокоиться из-за сандаликов. Ну и пусть, ему не в первый раз указывают, что он не со всеми обязанностями своими справляется. До садика доезжают удивительно быстро, даже чуть раньше нужного, и Петя молча радуется, потому что теперь есть шанс выловить воспитателя без лишнего шума и не отрывая от рабочего времени ни её, ни себя. В раздевалке, уже раздевшись и застегнув липучки на сандаликах, Саша вдруг тянет к отцу руки, вынуждая подхватить её. — Ты там скажи ей, чтобы она к офольмогу сходила, ты же врач, — заговорщиски, но громко шепчет Саша Пете на ухо, щекоча чувствительную кожу. Петя тихо смеётся и обещает со всем разобраться. Саша тоже улыбается, и старается вывернуться из его рук. Петя ей не препятствует, опуская на пол и чмокая напоследок в макушку. Саша лыбится и бежит в комнату группы. Петя берёт себя в руки, несколько мгновений просто дышит, прикрыв глаза, не обращая внимания на суетящихся вокруг мам и их детей. Его тоже не замечают, от этого он немного успокаивается. Ругаться Петя очень не любит, ему это всегда сложно даётся, потому что мысли разлетаются, как стая воробьёв, как только он слышит какой-нибудь аргумент против своей позиции. Но тут не его позиция. Тут безопасность и комфорт его ребёнка! В груди снова разрастается буря ярости, и Петя решает, что, в целом, эмоции в этой ситуации можно чуть-чуть выпустить. Он имеет право злиться, в конце концов, разве нет? Петя просит администратора, которая всегда скучает на своём рабочем месте, уведомить кого-нибудь о том, что он хочет поговорить с воспитателем Сашиной группы. Женщина суетится, нервничает, но видно, что предвкушает скандал с азартом заядлой сплетницы. Его провожают в пустой кабинет в крыле администрации и просят подождать, пока воспитатель придёт. Петя стоит лицом к окну, максимально сдерживая себя, потому что он точно знает, что, как только он увидит эту женщину, он будет готов вцепиться ей в лицо. Дверь скрипит, и слышится чуть изумлённое "Здравствуйте, вы хотели видеть меня", но Петя не особо вслушивается в интонацию, и резко разворачивается, сразу начиная говорить, потому что эмоции, сдерживаемые внутри все выходные и подписанные бессонной ночью берут вверх: — Кто дал вам право называть чужих детей уродливыми! Я вам клянусь, я вас уволю, если вы мне не скажете... Первое, что Петя осознаёт, это то, что у человека перед ним копна чёрно-рыжих пушистых волос. Реально пушистых, объёмных, прямых, но очень пористых, из-за этого лежащих ровной пышной шапкой. Потом взгляд Пети скользит ниже, и натыкается на огромные, буквально оленьи глаза. Чёрные зенки смотрят на него в ответ, моргают пару раз, а потом щурятся, и Петя понимает, что человек перед ним улыбается. — Извините, но я первый день сегодня работаю, и половину детей ещё не видел даже, — абсолютно точно мужским голосом говорит человек и неловко перекатывается с пятки на носок и обратно. — Я... — Петя мгновенно складывает два и два, и тут же заливается ярчайшим румянцем. Перед ним стоит парень, лет двадцати пяти, смотрит распахнутыми чёрными омутами в самую душу с хирургическим интересом, и, кажется, сейчас прямо тут Гуменника препарирует, — Господи, простите, умоляю, я... Боже, я не знал!.. — Ничего-ничего, я вовсе не в обиде! — ярко улыбается мужчина, — Валерия Владимировна уволилась вот на выходных, а обо мне ещё, видимо, не всех предупредили. — Это... Я... — Петя не может подобрать слов, по ощущениям, его сейчас накроет паническая атака просто из-за того, что подобного стыда он испытывать не привык, и... — Меня зовут Владислав Максимович, двадцать восемь лет мне, — спокойно продолжает между тем парень, скользит к Петру ближе и крепко берёт его за руку, сжимая ладонь в приветственном жесте, — повторю, — Владислав ловит его взгляд, и чётко, почти по слогам, говорит, — ничего страшного не случилось. Я не обижен, не сержусь, не накручивайте себя. Всё бывает в этой жизни, то, что произошло, совершенно не важно. Дышите, пожалуйста. Петя прикрывает глаза и действительно дышит, по крайней мере старается. Владислав его руку не отпускает, всё ещё сжимает в своей крепкой хватке, и Пете так немного спокойнее. Но отвратное чувство самоненависти, знакомое с детства, не отпускает. Пилить себя за любые ошибки Пётр умел, и совершенствовал эту способность с завидной регулярностью. — Как вас зовут? — настойчивый голос звучит ровно и чётко, и свободной рукой Владислав почти приобнимает его, обхватывая ладонью его плечо, — Посмотрите на меня, пожалуйста. Петя усилием воли заставляет себя открыть глаза, но встретиться взглядом с собеседником не может, и смотрит на их сцеплённые руки. — Пётр Олегович Гуменник, — выдыхает он, и сам не понимает, что на него нашло. Ему тридцать, а он ведёт себя, как школьница в пубертате, которую отшили. Замечает, что руки колотит мелкой дрожью, а глаза жжёт. Отличная реакция организма, браво, Пётр. Нет, он, конечно, понимает, что это последствия стресса, недосыпа и чудовищного переутомления, но это ведь не значит... — Хэй, вы со мной? Пётр? — голос Владислава выдёргивает из мыслей, и Петя вскидывает голову, встречаясь таки взглядом с мужчиной, — Ура, я вижу в ваших глазах осознанность! Глаза у Владислава действительно огромные, и, как понимает теперь Петя, не чёрные, а тёмно-тёмно карие, очень тёплые, нежные, и лучистые-лучистые. — Прошу меня простить, — с чувством говорит Петя и слегка отстраняется. Владислав не держит его, свободно отпускает, напоследок лишь сжав пальцы чуть сильнее необходимого, даря поддержку. — Прощаю, забыли! — прерывает его мужчина до того, как Петя продолжит свою тираду из извинений, — Правда, ничего страшного, но больше ни слова слышать об этом не хочу. А вот о ситуации с... Если я правильно расслышал... Уродливостью, я бы хотел услышать поподробнее. Что случилось конкретно, что вы хотели поговорить с моей предшественницей? Петя пару секунд собирается с мыслями, перенаправляет настрой в рабочее состояние и отвечает уже спокойным, взвешенным голосом, ровно как на работе: — Мне дочка рассказала в пятницу после смены, — начинает он, — что воспитатель назвала её уродливой. Она всем заплетала косички с цветными резинками, а Саше в конце сказала, что никакие резинки её не спасут, ведь она страшная. Понимаю, это со слов ребёнка, и несерьёзно, но... — Дети о таком редко врут, — задумчиво произносит Владислав, не позволяя Пете, снова, начать чернить себя и свою семью, — вы молодцы, что поверили и пришли разбираться, это очень ценно, правда. И то, что дочь с вами этим поделилась, очень и очень хорошо, значит, она вам доверяет. Вы хороший отец, я прям рад, что у меня в группе будут детки, у кого родители готовы за них прямо в бой бросаться! Владислав ещё что-то говорит, но Петя пропускает мимо ушей, потому что... Его. Только что. Назвали хорошим отцом. Он хороший отец. Потому что защищает свою дочь. И она ему верит. Петя чувствует, как по щеке стекает что-то горячее и мокрое, и осознаёт, что Владислав подскочил к нему и вновь схватил за плечи в крепком полуобъятии. Он что-то, кажется, говорит, но Петя не осознаёт, что, мозг просто отказывается обрабатывать смысл фраз, произнесённых этим мягким бархатным тоном. Петя глубоко дышит, и понимает, что горло сдавлено, и вдох получается рваным, почти плаксивым. Ах, точно, он же и плачет. Петя тянет руки к лицу и стирает мокрость со щёк, потирая глаза. Шок, или помешательство, или ещё что — Петя не знает, как это охарактеризовать — прошло, и теперь он осознаёт себя чуть лучше, чем до этого. Чувствует, что горячие руки Владислава мягко поглаживают плечи сквозь пальто, успокаивая. — Простите меня, я просто... — закончить Петя не может, потому что не знает, как описать то, что с ним было. Такие истерики на ровном месте ему совершенно не свойственны, к тому же слёзы — Господи, последний раз он плакал, наверное, когда Саша родилась! А здесь... — Всё в порядке. И вы снова выпали в свой мир, — Владислав смеётся ласково, совсем не осуждающе, и смотрит сверкающими глазами сквозь все защиты и барьеры, так тщательно Петей выстроенные, — Вы отец-одиночка, извините за бестактный вопрос? — Ээм, да, простите... — Петя снова чуть отстраняется, потому что к тактильному контакту с незнакомцами он не привык, даже если незнакомец исключительно приятный и милый, — Да, одиночка, да, но... А как вы поняли? — Только родители-одиночки реагируют так на похвалу, — грустно улыбается Владислав и отступает на шаг, соблюдая дистанцию, давая Пете пространство. — Мама, она, ну... — Петя почему-то чувствует необходимость объясниться, хочется хоть немного удержать образ хорошей семьи, даже несмотря на то, что Владислав уже, кажется, для себя всё решил, — мы просто в разводе. Она с Сашей общается иногда, подарки присылает, но, просто... — Я понял, всё хорошо, — когда Петя снова стопорится, Владислав берёт на себя ведущую роль вновь, — вы совершенно не обязаны оправдываться. Но я рад, что мама поддерживает связь с Сашей, это важно для дочери. — Да... — Петя снова теряется, потому что не знает, что сказать теперь. Поднимать снова вопрос об окорблениях глупо, потому что главного виновника ситуации нет, а указывать новому воспитателю он не имеет права. — Что ж, — благо, Владислав вновь берёт всё в свои руки. Это действительно успокаивает, — если вы в порядке, — мужчина замолкает, и Петя заторможенно кивает, — прекрасно. Так вот, думаю, мы можем разойтись. Я у ребяток остальных поспрашиваю о той ситуации аккуратно, и посмотрю, не передалось ли деткам отношение воспитателя к Саше, и вечером вам расскажу, что узнал. И, я вам клянусь, с моей стороны подобного никогда не будет. — А... Да, хорошо, конечно! Спасибо вам!.. — Петя впервые за разговор находит в себе силы слабо улыбнуться, и Владислав эту улыбку возвращает, улыбаясь в десят раз шире и ярче, но Петя не чувствует себя уязвлённым. — Не за что! Это не только моя работа, но и обычная человечность, — воспитатель снова перекатывается на пятках и продолжает, — во сколько вы примерно дочь забираете? Просто чтоб мне понять, успею я к вам выйти, или всё же лучше номерами обменяться. — Где-то в пять вечера, — честно отвечает Петя и закусывает губу — его снова отчитают на работе, и ладно бы это, но без него значительно снижается производительность, и он подводит всю команду и заказчика. — В пять? — и так большие глаза Владислава округляются и кажутся ещё больше, — Ничего себе! Не знал, что можно такую работу найти! — Ахах, — нервный смешок вырывается против воли, и Петя тупит взгляд в пол. Да что с ним такое сегодня, почему железный контроль посыпался? — О, понял, не пристаю, — в примирительном жесте Владислав поднимает руки и ласково улыбается, — ну, в пять, так в пять, не вопрос. Но выйти я к вам, скорее всего, не смогу, детки ещё будут, поэтому давайте я вам напишу просто потом, м? — Да, давайте, это будет хорошо, — облегчённо выдыхает Петя и тянется за смартфоном. Они обмениваются чатами, и Владислав отправляет смешной стикер с котом с бантиком, чтобы диалог не затерялся среди сотен каналов и чатов, которые у воспитателя висят в телеграме. Мужчина тепло прощается с Петей, желает ему удачного хорошего дня и исчезает. Петя стоит ещё примерно минуту в пустом кабинете, и потом всё же уходит. Администратор спрашивает, уладили ли они вопрос, и Петя кивает, подтверждая, мол, да. День начался странно, но не так уж и плохо.