Bad habits

Вечеринка у Чана — это всегда ад. Минхо знал это, когда соглашался прийти, знал, когда пил первый бокал, и знал теперь, когда музыка заехала в какой-то бесконечный ремикс, от которого закладывало уши. Он стоял у окна с видом человека, который готов сбежать в любую секунду, и методично сканировал комнату. Хёнджин сидел на диване, обнимая чью-то гитару, и что-то мурлыкал себе под нос — его вечно тянуло к музыкальным инструментам в нетрезвом состоянии. Красивый. Тёплый. Доступный. Минхо смотрел на него ровно три секунды, а потом перевёл взгляд туда, куда его тянуло последние полгода, как магнитом. Сынмин стоял у противоположной стены, привалившись плечом к косяку, и держал в руке стакан — судя по тому, как он покачивался, далеко не первый. Волосы растрепаны, щёки красные, взгляд мутный, но цепкий. Он смотрел ровно на Хёнджина, не отрываясь, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Минхо внутри привычно ёкало, а потом обжигало злостью. Он сам не знал, чего злится. На Сынмина, который глазеет на Хёнджина? На Хёнджина, который этого даже не замечает? На себя, который не может просто подойти и сказать? Неважно. Час спустя, когда Минхо уже собрался уходить, напившись ровно до состояния «ещё немного — и скажу что-то лишнее», он заметил, что Сынмин пытается надеть куртку. Процесс шёл тяжело: Сынмин промахивался мимо рукава, чертыхался, потом наконец попал, но застегнуть молнию уже не смог, просто запахнулся и направился к выходу, пошатываясь. — Ты собрался один идти? — Минхо оказался рядом раньше, чем успел подумать о том, какого чёрта плетётся за проклятием своей жизни. — А ты кто, мой папаша? — Сынмин сощурился, фокусируясь на его лице. Минхо мало был похож на заботливого друга. — Я тот, кто вытащит тебя из лужи через два квартала, — Минхо отмахнулся от собственных мыслей, которые убеждали его, что он беспокоится далеко не об этом. Сынмин не прочтёт этого в его глазах, значит всё в порядке. Не прочтёт ведь, да? — Я не упаду, — Сынмин отвернулся, не став долго фокусироваться на лице парня, потому что фокусироваться уже было сложно, сделал шаг и тут же споткнулся о чей-то ботинок. Минхо рефлекторно схватил его за локоть, не дав принять горизонтальное положение. Сынмин дёрнулся, но вырываться не стал, только усмехнулся одними уголками губ. — Ладно, провожай, но если начнёшь ныть про Хёнджина — врежу. — И не собирался. Они вышли на лестничную площадку, и прохладный воздух подъезда ударил в лицо. Сынмин на секунду замер, прислонившись к стене, и глубоко выдохнул. — Чёрт, — сказал он тихо. — Перебрал. — Неожиданное открытие, — Минхо не удержался от колкости. — Ты всегда пьёшь как не в себя, когда Хёнджин берёт в руки гитару. — А ты всегда следишь, когда я на него смотрю? — Сынмин резко повернул голову и посмотрел на него. Взгляд стал острее, несмотря на алкоголь. — Я не слежу, просто глаза режет, — Минхо не соврал, разве что умолчал, что глаза ему режет не объект пристальных взглядов Сынмина, а сам их источник. Они спускались по лестнице молча. Сынмин держался за перила, Минхо шёл рядом, на всякий случай держа руку наготове. Тишина сейчас не была удобной, она была напряжённой, как струна перед тем, как лопнуть, и Минхо изо всех сил сдерживал себя, чтобы не выдохнуть от накала нервов. Чёртов Сынмин даже пьяный был острее на язык, опаснее, почти убийственно внимательнее. — Ну давай, скажи уже, — едва они вышли на улице, Сынмин замер, подставляя раскрасневшееся лицо под порывы ветра. — Что сказать? — Минхо почему-то отчаянно захотелось закурить, но сигарет при себе не было, как и аргументов, если Сынмин решит идти до конца. — То, зачем увязался. Я пьяный, но не дурак. Ты не из великой заботы тащишься за мной. Минхо засунул руки в карманы и пошёл вперёд, не глядя на Сынмина. Тот, чуть пошатываясь, двинулся следом. — Ты на моё сообщение не ответил, — голос Минхо прозвучал предательски хрипло, но он нахмурился и сделал вид, что так и планировал. Зайтись нервным кашлем было сейчас хуже смерти. — На какое? — ленивое притворство в голосе Сынмина заполнило фальшивой сладость прохладный воздух, но Минхо знал, что он помнит. — Ты прочитал его, не придуривайся. — А, это, — Сынмин пожал плечами, не глядя на него. — Думал, ты просто так написал, чтобы позлить меня. — Зачем мне тебя злить? — Минхо не остановился, но бросил взгляд через плечо на плетущегося парня, будто вышедшего на приятную прогулку. — Не знаю. Привычка? — Сынмин усмехнулся, но усмешка вышла горькой, полной чего-то, о чём Минхо не догадывался долгое время. — Мы только этим и занимаемся всё время, что я помню. Ты меня бесишь, я тебя. Красиво. — А ты хотел бы другого? — Минхо спросил это и сам не понял, зачем. Голос прозвучал тише, чем хотелось. Тише, чем прямо сейчас билось его сердце, хоть парень делал всё, чтобы скрыть малейшую дрожь, неважно, внутри или снаружи. Сынмин промолчал. Шёл, глядя себе под ноги, на лужи, в которых отражались фонари. Куда угодно, лишь бы не на Минхо, и последнего этого невероятно злило. Сынмин вёл себя вызывающе всегда, с первой минуты знакомства. Искал повод найти слабое место и непромедлительно бил туда, оставлял растерянным и потерянным каждый раз, а сейчас вёл себя так, будто его совершенно ничего не волнует. Возможно, действительно не волнует, и Минхо сглатывает, испугавшись одной только мысли об этом. — Я хотел бы, чтобы ты оставил меня в покое, — наконец отозвался Сынмин. — Но ты же не умеешь. — Ты тоже, — парировал Минхо. — Если бы ты хотел, чтобы я оставил тебя в покое, ты бы сказал об этом. Сынмин резко остановился и развернулся. В свете фонаря его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и он выглядел одновременно разозлённым и растерянным. — Ты поэтому увязался? Чтобы поговорить о сообщение? Серьёзно? — А почему бы и нет? Ты игнорируешь меня, делаешь вид, что меня не существует, а до этого мы целуемся. Я должен сделать вид, что это нормально? — А ты хотел, чтобы я написал? — Сынмин шагнул ближе, и Минхо улыбнулся. Вот оно. Провокация. От Сынмина пахло алкоголем, холодным ветром и гелем для душа, который Минхо ненавидел за то, что запомнил его аромат. — Что ты хотел услышать? Что я схожу с ума, когда ты платишь за его десерт? Что я умираю от ревности? Что у меня в груди всё сжимается, когда ты смотришь на него? Минхо замер. Сердце забилось где-то в горле. — Я не... — Вот именно. Ты не, — Сынмин махнул рукой, отступил на шаг и снова пошёл вперёд, уже быстрее, спотыкаясь на ровном месте. — Забудь. Я пьяный. Не слушай меня. Они прошли ещё полквартала в тишине. Минхо сжимал кулаки в карманах и думал о том, как удержать себя от того, чтобы не схватить Сынмина, не развернуть, не прижать к ближайшей стене. Не поцеловать. Не вытрясти из него всё, что он прячет за этой дурацкой усмешкой. Он не сделал ничего, потому что они так не делают. Не должны делать вообще, потому что между ними всегда было расстояние, даже когда они стояли вплотную. У подъезда Сынмин долго шарил по карманам, не глядя на Минхо. — Спасибо, что тащился за мной, — сказал он наконец, открывая дверь. Голос стал глухим, почти безжизненным, как будто сил на что-то ещё у него совершенно не осталось. — Но в следующий раз не надо. — Следующий раз будет, — Минхо позволил себе ухмыльнуться. Сынмин обернулся на пороге и посмотрел долго, изучающе, как будто пытался запомнить каждую чёрточку, но Минхо не испытывал дискомфорт от этого взгляда. Он его жаждал. — Ты невыносим, — Сынмин отвернулся, беззлобно фыркнув на прощание. — Знаю. — Иди домой. — Сам иди, — Минхо кивнул на дверь. Сынмин помедлил секунду, а потом действительно скрылся за дверью. Минхо остался стоять, глядя на запертую дверь, и чувствовал, как внутри бушует что-то огромное, невысказанное, неуместно. Он достал телефон, почти по-детски улыбнувшись от дурацкой идеи, пришедшей ему в голову. Открыл чат с Сынмином и быстро напечатал короткое сообщение. — Спокойной ночи, идиот. Телефон пиликнул только через десять минут, когда он уже заворачивал за угол. — Вали. Минхо усмехнулся криво, невесело, но на душе вдруг стало легче. Он сунул телефон в карман и пошёл дальше, пряча лицо в воротник, и только когда зашёл в свой подъезд, позволил себе улыбнуться совсем чуть-чуть, так, чтобы никто не видел. «Вали» от этого идиота значило больше, чем любой поцелуй, и это было совершенно невыносимо.