Bad habits

Минхо понятия не имел, почему согласился. Ну, если быть до конца честным с самим собой — имел, конечно. Хёнджин позвонил сам, после работы, и голос у него был такой, от которого у Минхо внутри всегда что-то ёкало — мягкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой, будто он только что проснулся или, наоборот, уже давно на ногах и слегка устал. Он спросил, не хочет ли Минхо зайти выпить кофе в их любимое заведение — говорят, у них новый десерт, и Минхо просто не мог отказать. Не после того, как последние две недели он методично избегал Хёнджина, находя всё новые и новые оправдания. Не после того, как Хёнджин написал ему вчера вечером: «Ты какой-то занятой в последнее время, всё в порядке?» — и Минхо полчаса смотрел на экран, не зная, что ответить. Не мог же он написать правду. «Я в порядке, просто меня коротнуло, когда очередной твой поклонник, с которым я сражаюсь, поцеловал меня, а потом я поцеловал его, и теперь я не знаю, куда смотреть, когда ты рядом». Поэтому Минхо просто отправил сухое: «Устал, много работы», — и уткнулся лицом в подушку, надеясь, что это сработает и всё как-нибудь само рассосётся. Не сработало. Хёнджин стоит рядом у кассы, светлые волосы падают на глаза, и он улыбается чему-то в телефоне, листая меню, чтобы отыскать ту самую новинку, доступную только пользователям приложения. Со стороны он выглядит почти нереально — мягкий свет кофейни падает на него так, будто специально выстроен для этой картинки, и Минхо ловит себя на мысли, что любой другой на его месте давно бы растаял. — Ты уже выбрал? — спрашивает Минхо, потому что надо же что-то спросить, потому что молчание сейчас почему-то кажется опасным, тягучим, как тот сироп, которым поливают эти дурацкие десерты. — Да, — Хёнджин поднимает глаза, и улыбка становится чуть шире. — Возьму латте и тот новый чизкейк с малиной и ванильным соусом. А ты? — Американо со льдом и, может, арахисовое печенье. — Ты всегда его пьёшь, даже зимой, — Хёнджин тихо смеётся, и смех у него такой же светлый, как он сам. — Привычка. На самом деле никакая это не привычка. Американо со льдом пьёт Сынмин. Минхо просто заказал его однажды, чтобы было, за что зацепиться, чтобы уколоть того при случае, попробовать и сказать, что Сынмин ничем не отличается от толпы этих вечно спешащих куда-то студентов, и ему стоит перестать быть серой массой. А оказалось — вполне ничего. Даже вкусно. Неважно. Колокольчик над дверью звякает резко, будто кто-то слишком сильно дёрнул ручку, и Минхо оборачивается туда почти на автомате. Сам не знает, зачем, просто что-то внутри дёргается раньше, чем мозг успевает скомандовать: «не смотри, тебе плевать, тебе всегда было плевать, это не твоё дело». Сынмин входит, поправляя шарф на шее. В чёрном свитере, который Минхо видел на нём уже, наверное, миллион раз, и который сейчас смотрится совершенно иначе, может, из-за света, может, из-за того, как мягко падает ткань, может, из-за того, что Минхо вообще не должен замечать такие детали, но почему-то замечает. Волосы растрёпаны, видимо, ветер на улице сегодня злой. Он смотрит прямо перед собой, на меню над кассиршей, и первую секунду вообще не видит их. Просто стоит в очереди, как обычный посетитель, каких тут сотня за день. — О, Сынмин! — Хёнджин машет рукой, и улыбка на его лице становится другой — шире, теплее, искреннее. Та самая, которую Минхо видел на дне рождения, когда Сынмин задувал свечи, и все друзья кричали поздравления, а Хёнджин смотрел только на него. Сынмин переводит взгляд сначала на Хёнджина, и лицо его на долю секунды меняется, становится мягче, будто внутри у него зажгли маленький тёплый свет, который он обычно прячет ото всех. Потом на Минхо. Замирает. Совсем чуть-чуть. Может, полсекунды. Может, Минхо просто показалось, и он сам придумывает то, чего нет. Потом взгляд Сынмина соскальзывает вниз на кассу, на руку Минхо, которая как раз тянется с картой к терминалу. Минхо глухо сглатывает, прикладывает карту и оплачивает. Писк терминала режет слух громче, чем обычно. — Спасибо, — Хёнджин касается его плеча коротким благодарным жестом, пальцы чуть задерживаются на ткани куртки. — Ты такой милый, когда настаиваешь. Сынмин отводит глаза. — Сынмин-и! — Хёнджин делает шаг к нему, игнорируя очередь, игнорируя недовольный взгляд кассирша и игнорируя всё на свете. — Ты как тут? — За кофе зашёл, — голос Сынмина ровный, спокойный, почти безжизненный, если не знать его. Он улыбается только Хёнджину той самой тёплой улыбкой. — Как сам? — Отлично! — Хёнджин кивает в сторону столиков и жестикулирует активно, как всегда, когда рад кого-то видеть. — Мы вот с Минхо решили немного расслабиться после работы. У них тут новый десерт, я очень хотел попробовать. — Я вижу, — мягко перебивает Сынмин мягко без привычного яда, просто констатируя факт. Пауза затягивается ровно настолько, чтобы стать неловкой. Кассирша кашляет уже громче, люди за спиной Сынмина переминаются с ноги на ногу, кто-то демонстративно вздыхает. — Ой, мы уже оплатили, пойдём? — Хёнджин спохватывается и тянет Минхо за рукав. — Сынмин, ты с нами? — Не могу, — Сынмин качает головой и делает шаг к кассе, освобождая им проход. — Тороплюсь, надо ещё кое-куда забежать. Приятного вечера. Он не смотрит на Минхо. Совсем. Хёнджин и Минхо отходят к столику у окна. Место хорошее, светлое из-за гирлянд, и поэтому уютное — Хёнджин всегда выбирает такие, у него глаз намётан на детали. Хёнджин садится лицом к залу, Минхо — спиной, но это не имеет ровно никакого значения, потому что Минхо всё равно сидит так, чтобы видеть кассу краем глаза, боковым зрением, каждым нервным окончанием, которые вдруг взбесились и решили, что происходящее у стойки важнее всего остального. Сынмин делает заказ, и Минхо смотрит на его спину. На то, как он поправляет шарф, ожидая свой американо, как благодарит кассиршу лёгким кивком, как забирает стакан, проверяет, плотно ли закрыта крышка — этот жест Минхо видел уже сотню раз, но только сейчас замечает, как Сынмин это делает: всегда дважды проводит пальцем по краю, проверяя, всегда чуть хмурится, даже если всё в порядке. Хёнджин что-то рассказывает про нового руководителя, про дедлайны, про то, что Чан опять всех собирает на выходные, но слова проходят мимо, растворяются в белом шуме, потому что Минхо не может оторваться от одной единственной точки в пространстве. Сынмин разворачивается к выходу и идёт мимо их столика. — Пока, Сынмин-и! Не пропадай! — Хван машет ему. — Пока, — Сынмин улыбается только Хёнджину и идёт дальше. Не смотрит на Минхо. Даже мельком, даже случайно, краем глаза, боковым зрением — никак. Как будто Минхо — пустое место, оптическая иллюзия, предмет мебели, который не заслуживает даже взгляда, как будто за тем столиком сидит только Хёнджин, а второй стул пустует. Минхо смотрит на дверь. На то место, где только что стоял Сынмин и на стекло, за которым уже никого нет, только прохожие спешат по своим делам, и среди них не мелькает знакомая чёрная шапка. — ...а он говорит, что если мы не сдадим отчётность до пятницы, то заставит работать в выходной, представляешь? Минхо? Ты слушаешь? — А? Да. До пятницы. — Ты какой-то бледный. Всё хорошо? Может, перегрелся? Тут довольно душно, — Хёнджин смотрит с лёгким беспокойством и склоняет голову набок. — Да. Всё хорошо, — Минхо делает глоток американо. Лёд почти растаял, вода разбавила кофе, и вкус теперь отвратительный, не горький, не кислый, не насыщенный, просто никакой, пустой, будто пьёшь подкрашенную воду. Пустой, как взгляд Сынмина, который прошёл мимо, даже не зацепившись. Злость поднимается откуда-то изнутри. Глупая, иррациональная, совершенно неуместная злость. На что? На Сынмина, который посмел его проигнорировать? На Хёнджина, который сидит напротив и улыбается, ничего не замечая, не видя, что внутри Минхо сейчас разворачивается маленькая война с самой собой? На себя? Почему он злится? Разве не этого он хотел? Чтобы Сынмин отстал, перестал лезть к ним, перестал язвить, перестал смотреть своим нечитаемым взглядом, от которого хочется то ли ударить его, то ли прижать к ближайшей стене и уже никогда не отпускать? Минхо добился того, чего хотел — сидит в кофейне с Хёнджином, платит за его десерт, и Сынмин даже не взглянул на него. Не взглянул. Совсем. Раньше Сынмин обязательно что-нибудь сказал бы. Ухмыльнулся, шепнул бы что-то о том, не перевёл ли Минхо все сбережения на ухаживания за Хёнджином, и не планирует ли он и десертом того кормить с ложечки. Раньше в его взгляде всегда горел огонь — злой, насмешливый, дерзкий, живой. А сейчас — ничего. Это бесит. Это бесит так, что хочется догнать, схватить за этот дурацкий шарф, развернуть, прижать к стене и спросить, какого чёрта происходит. Чего он молчит? Чего не смотрит? Чего? Чего он хочет от Сынмина? Чего он ждёт? Хёнджин напротив смеётся чему-то в телефоне, показывает экран, говорит, что Чан опять прислал мем с котом, очень похожим на Минхо, узнав, что они вдвоём. Минхо смотрит на него — красивый, светлый, доступный, рядом с ним. Тот, из-за кого они с Сынмином полгода вели эту дурацкую войну, мерились подарками, взглядами, поцелуями, и чувствует только пустоту внутри, потому что Сынмин ушёл, даже не обернувшись. Потому что этот несносный, язвительный, вечно лезущий не в своё дело ублюдок купил свой грёбаный американо и ушёл, будто Минхо — пустое место, будто между ними ничего не было, будто те поцелуи — просто плод больного воображения, будто всё, что Минхо чувствовал последние недели — просто ошибка, глюк, сбой системы. Потому что Минхо сидит здесь, с тем, кого якобы добивался полгода, и не может перестать думать о том, как Сынмин не сказал ему ни слова. Вина. Минхо ловит это слово в голове и хочет выкинуть его сразу, затоптать, забыть, сделать вид, что его нет. Вина? Перед кем? Перед Сынмином? Смешно. Они враги. Они всегда были врагами. Сынмин сам начал эту войну за Хёнджина, сам поцеловал Минхо на своём дне рождения, сам потом делал вид, что ничего не было, а потом позволил Минхо поцеловать себя снова. Сегодня он был удивительно холоден, но его взгляд. Этот короткий взгляд на кассу, когда Минхо оплачивал заказ. В нём не было злости, не было обиды, в нём было что-то другое, чему Минхо не может подобрать названия, но это что-то осело под рёбрами холодным комом и теперь царапается оттуда, требует внимания, требует ответов, требует, чтобы Минхо перестал врать хотя бы самому себе. — Минхо? — Хёнджин откладывает телефон, и в его голосе появляются нотки настоящего беспокойства. — Ты какой-то дёрганый. Случилось что-то? Может, расскажешь? — Нет, — Минхо ставит стакан на стол резче, чем следовало бы, и жидкость плещется через край, оставляя тёмное пятно на светлой столешнице. — Просто вспомнил, что надо было кое-что успеть сделать важное. Извини, мне, наверное, пора. — Уже? — Хёнджин смотрит на него с недоумением. — Мы только пятнадцать минут сидим, даже поговорить толком не успели... — Я позвоню, хорошо? Вечером или завтра, обязательно, — Минхо встаёт, чуть не опрокинув стул, ловит его на последней секунде и ставит на место. Хёнджин говорит что-то вслед, но слова не долетают, тонут в шуме кофемашин, в гуле чужих разговоров, в звоне чашек, которые моют за стойкой. Минхо выходит на улицу, щурится от света фонарей, которые вдруг кажутся слишком яркими, и смотрит вдоль дороги. Сынмина нигде нет. Конечно, нет. Он ушёл. Купил свой грёбаный американо и ушёл, даже не обернувшись. Потому что ему всё равно. Потому что Минхо для него — ничего более. Потому что тот поцелуй ничего не значил, и второй поцелуй тоже, и всё, что было между ними — просто игра, которая наконец-то закончилась. Минхо достаёт пачку сигарет, смотрит на неё, потом убирает обратно. Руки дрожат, и почему-то в голове крутится только одна мысль, глупая, неуместная, неправильная, но от неё никуда не деться, она въелась под кожу, пустила корни, отравляет всё вокруг. Минхо достаёт телефон. Пальцы замерзают на экране, хотя на улице совсем не холодно. Он открывает чат с Сынмином и смотрит на пустую строку ввода. Секунду, две, десять, прежде чем наконец напечатать. «Не игнорируй меня, идиот».