Bad habits

Пятница выдалась на удивление тёплой для дождливой недели — солнце светило так настойчиво, будто пыталось обмануть природу и вернуть хотя бы кусочек тепла в этой серости. Сынмин вышел из дома, сунув руки в карманы куртки, и просто бродил по улицам без цели, потому что сидеть в четырёх стенах было невыносимо. Мысли последние дни ходили по кругу — Минхо, его сообщения, их полупьяный разговор, холодные сообщения, которые так и остались висеть в воздухе неразрешённым вопросом. Сынмин злился на себя за то, что вообще думает об этом, за то, что ловит себя на желании проверить телефон, за то, что позволил себе надеяться на человека, который, кажется, сам не знал, чего хотел. Он свернул в сторону знакомой улицы и уже почти дошёл до парка, когда заметил на скамейке у маленькой уличной кофейни знакомую светлую макушку. Хёнджин сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в небо с таким видом, будто решал, жить ему или умереть от скуки. Увидев Сынмина, он радостно замахал рукой, будто они были лучшими друзьями, хотя последние полгода их общение ограничивалось общими вечеринками и редкими переписками в чатах — ничего личного, только «привет, как дела» и смайлики. Сынмин хотел пройти мимо, честно, очень хотел. У него не было ни желания, ни сил на светские разговоры, особенно с Хёнджином — человеком, который невольно стал причиной всей этой дурацкой войны, хотя сам, кажется, ничего не понимал. Но Хёнджин смотрел на него с такой открытой, искренней радостью, что пройти мимо было бы откровенным свинством. К тому же они не ссорились, у Сынмина не было к нему претензий — только странное, липкое чувство неловкости, которое возникало всякий раз, когда он видел Хёнджина рядом с Минхо. — Сынмин-и! Какая встреча! — голос Хёнджина был слишком громким, но он вообще всегда был таким звонким, живым, чуть наивным. — Ты куда? — Никуда, — ответил Сынмин, останавливаясь. — Брожу без дела. — И я без дела, — Хёнджин хлопнул ладонью по скамейке рядом с собой, приглашая сесть. — Давай посидим? Тут кофе нормальный, я только что брал. Хочешь, схожу за вторым? Сынмин хотел сказать «нет», потому что не любил ничего решать на ходу и потому что ему было некомфортно рядом с Хёнджином последнее время, слишком много всего стояло за этой светлой улыбкой, слишком много невысказанного, что не имело к Хёнджину никакого отношения, но упрямо с ним связывалось. Однако отказаться было бы подозрительно — они же не враги, они просто знакомые, которые иногда пересекаются. К тому же Хёнджин выглядел так, будто ему действительно хотелось компании, а Сынмин не был настолько жестоким, чтобы отказывать человеку, который просто предлагает выпить кофе. Он сел на скамейку, сунул руки в карманы и кивнул. — Ладно. Американо со льдом, пожалуйста. — Опять? — Хёнджин рассмеялся, легко, беззлобно. — Вы с Минхо как две близняшки, пьёте одно и то же. Я сейчас, минутку. Он убежал в кофейню, и Сынмин остался один, глядя на прохожих и думая о том, что сравнение с Минхо было неприятным, не потому, что Минхо плохой, а потому, что Сынмин слишком часто о нём думал, и каждое упоминание имени бередило что-то внутри, заставляло сердце биться чаще, а разум — придумывать оправдания. Хёнджин вернулся через пять минут с двумя стаканами, протянул один Сынмину и сел рядом, устраиваясь поудобнее, откинулся на спинку, вытянул ноги, сделал глоток своего латте и довольно прищурился. — Хороший день, правда? — спросил он, глядя на солнце. — Тепло уже почти, как летом. Жаль, что ненадолго. Опять обещали дожди. — Угу, — Сынмин ответил машинально, потому что говорить о погоде было безопасно, а говорить о чём-то ещё — опасно. Он не знал, как долго они просидят, но решил, что потерпит полчаса, а потом вежливо сошлётся на дела. Они болтали о всякой ерунде — о работе, о том, что Чан опять работает без выходных, о новом фильме, который все хвалят, но никто не смотрел. Хёнджин говорил много и с удовольствием, перескакивая с темы на тему, смеясь собственным шуткам и иногда касаясь плеча Сынмина, когда хотел подчеркнуть особо важную мысль. Сынмин кивал, делал вид, что слушает, и ждал, когда можно будет уйти. Но потом Хёнджин сказал фразу, от которой у Сынмина внутри всё оборвалось. — О, кстати! Ты представляешь, Минхо такой джентльмен оказался, — голос Хёнджина стал теплее, почти нежным, будто он вспоминал что-то очень приятное. — Я ему позвонил вечером, попросил помочь, думал, что откажется поздно же, а он сорвался и приехал помогать мне с коробками. Представляешь? Вечером, после работы, а он взял и помог. Сынмин замер. Стакан в руке вдруг стал ледяным, или это просто кровь отхлынула от пальцев? Он не понял. В голове пронеслось: «Вечером. Сорвался. Помогал». Вечер, когда Сынмин сидел дома один, смотрел в телефон и ждал хоть какого-то знака, сообщения, звонка, даже дурацкой колкости, которая была их языком общения. А Минхо был с Хёнджином. Помогал ему. Ужинал с ним, наверное. Смотрел на Хёнджина, такого красивого, такого доступного, такого правильного. И не написал. Даже не написал, чтобы позлить злорадством. Просто исчез на весь вечер, а потом, видимо, лёг спать, даже не вспомнив о том, что висело в воздухе и требовало решения. Не вспомнив о Сынмине. — Здорово, — выдавил Сынмин, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — А с чем он помогал? — Ну, коробки таскал, — Хёнджин говорил легко, не замечая, как меняется выражение лица собеседника. — У меня там рамы для картин, длинные такие, одному неудобно, а он приехал, помог, а потом мы в кафе поужинали. Там такое уютное место, я тебе потом покажу. Только он какой-то задумчивый был, но это ничего. Устал, наверное. Сынмин слушал и чувствовал, как внутри закипает злость глухая, тяжёлая, липкая. Он ведь просил без слов, жестами, взглядами, но только об одном: чтобы Минхо выбрал. Не сразу, не сегодня, но хотя бы перестал бегать за Хёнджиным при первой же просьбе, хотя бы подумал о том, что его помощь и уютные ужины ранят кого-то другого. А Минхо, видимо, решил, что проще не выбирать вовсе, или выбрал, просто не сказал. Выбрал Хёнджина, того, кто всегда был рядом, кто не требовал признаний, кто не писал «Вали» и не устраивал сцен ревности без прав на то. И это было логично. Больно, обидно, но логично. Сынмин сделал глоток американо, кофе был горьким, почти невыносимым, и это было хорошо, потому что горечь отвлекала от того, что творилось в груди. — Он вообще часто тебе помогает? — спросил Сынмин, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, как простая дань вежливости. — Ну, не то чтобы часто, — Хёнджин задумался, покрутил стакан в руках. — Но когда я прошу — не отказывает. Он вообще хороший, хоть и колючий с виду. Ты же знаешь. — Знаю, — ответил Сынмин, и в этом коротком слове было столько горечи, что он сам испугался — вдруг Хёнджин заметит, вдруг поймёт, вдруг начнёт задавать вопросы, на которые у Сынмина не было ответов. Но Хёнджин ничего не заметил, он улыбался, пил свой латте и смотрел на солнце, довольный жизнью и солнышком, не подозревая, что только что разбил внутри собеседника что-то хрупкое, что с таким трудом собиралось по кусочкам после последнего разговора с Минхо. Они допили кофе, ещё немного поболтали ни о чём, о погоде, о планах на выходные, о том, что надо бы устроить посиделки и вытащить Чана с работы, но все заняты. Сынмин кивал, улыбался, отвечал односложно, но мысли его были далеко. Он прокручивал в голове мысли о Минхо, который не написал ему ни слова. Может, он вообще забыл о Сынмине. Может, тот разговор был просто жестом отчаяния, сорвался, наговорил лишнего, а наутро проснулся и понял, что всё это было ошибкой, что Хёнджин лучше, удобнее, правильнее. Может, он уже звонил Хёнджину сегодня утром, чтобы поблагодарить за вечер, или строил планы на следующую встречу. Сынмин чувствовал, как в груди разрастается холодная, тяжёлая опухоль — обида, перемешанная с ревностью, с горечью, с желанием сделать больно в ответ. Когда Хёнджин ушёл, легко обняв Сынмина на прощание и пообещав созвониться, парень остался сидеть на скамейке один. Он смотрел на опустевший стакан из-под американо, на тающий лёд, который уже превратился в воду, и думал о том, что надо бы просто забыть. Просто перестать ждать. Просто сделать вид, что ничего не было. Но внутри всё кипело — обида, злость, ревность, унижение от того, что он, оказывается, так мало значил. Он достал телефон. Пальцы дрожали, когда он открывал чат с Минхо. Сынмин смотрел на их переписку и чувствовал, как злость затапливает остатки здравого смысла. «Он ужинал с ним. Он помогал ему. Он даже не написал мне. Он должен был решить и решил, только не в мою пользу». Сынмин напечатал сообщение. Перечитал. Слишком злое. Слишком уязвимое. Слишком честное. Стёр. Напечатал снова. Думал о том, что это будет выглядеть жалко, что Минхо просто посмеётся, что лучше бы промолчать, собрать остатки достоинства и уйти в тишину, не показывая, как больно. Но пальцы уже нажали «отправить», когда мозг ещё не успел дать команду остановиться. Сообщение ушло короткое, язвительное, в их привычном стиле колкости под видом безразличия, за которой пряталась настоящая боль. — Опередил меня на одно свидание? Неплохо. Поздравляю. Он отправил и тут же пожалел, потому что это звучало так, будто он признавал, что они с Минхо соревнуются за Хёнджина, а они вроде как уже вышли из этой игры, вроде как оба поняли, что Хёнджин был просто ширмой. Но слова не вернуть, и Сынмин смотрел на экран, затаив дыхание, ожидая злого, колкого, равнодушного ответа, любого, лишь бы не молчания, потому что молчание было хуже всего. Ответ пришёл через минуту. Минхо написал: — В каком смысле «опередил»? Ты о чём вообще? Сынмин усмехнулся криво, зло, сам себе. Он напечатал ответ быстро, не давая себе времени на раздумья, потому что если бы начал думать, стёр бы всё и промолчал, а он не хотел молчать, он хотел сделать больно так же, как сделали больно ему. — О том, что вы мило провели вечер вдвоём. Хёнджин только что рассказывал. Ходите на свидания? Три точки загорелись и погасли. Потом снова. Сынмин сжимал телефон так, что побелели костяшки. Он представлял, как Минхо сейчас сидит где-то, может, дома, может, в кафе, читает его сообщение и злится. И от этого становилось легче, потому что злость была лучше равнодушия. Наконец пришло сообщение — длинное, сбивчивое, злое. — Ты сейчас серьёзно? Я помогал ему с коробками, просто помогал, потому что он попросил, а потом мы поужинали, потому что он угощал в благодарность. Никакого свидания не было. И вообще, ты чего взбесился? Ты же вроде как не ревнуешь, потому что мы никто друг другу, так? Или я что-то путаю? Сынмин прочитал это сообщение три раза, и с каждым разом злость только росла, потому что Минхо снова делал вид, что ничего не происходит, что у Сынмина нет никакого права злиться, что они просто знакомые, которые иногда переписываются, и что вся эта боль — выдумки, надуманные обиды, не имеющие оснований. Он врал себе или пытался врать ему. Сынмин стиснул зубы и напечатал ответ, вкладывая в каждое слово всю горечь, которая накопилась за последние дни. — Я не взбесился. Я просто констатирую факт: ты провёл с ним вечер. Ты ведь должен был похвастаться, Минхо, да? Чего не хвастался? Минхо ответил почти сразу, видимо, тоже сидел в телефоне и кипел от злости, и это знание приносило Сынмину странное, почти болезненное удовлетворение. — Ах, вот оно что. Ты узнал от Хёнджина, и сразу решил, что я с ним на свидании? Что я выбрал его? А если так, то что? Какого чёрта, Сынмин? Реши уже, чего ты хочешь, а потом предъявляй претензии. Сынмин чувствовал, как горят щёки. Он не ожидал такого отпора. Минхо обычно отвечал колкостями, коротко и по делу, а не так, не с такой откровенной злостью, не с такой обидой, которая читалась между строк. Это было похоже на правду. Но если это правда, то почему Минхо не написал ни слова о своём вечере? Почему позволил Сынмину узнать об этом от самого Хёнджина, поставить его в дурацкое положение человека, который выпытывает информацию через третьих лиц? Сынмин смотрел на сообщение Минхо и не мог найти ответа. Он убрал телефон в карман, не ответив, встал со скамейки, выбросил пустой стакан в урну и медленно побрёл домой, чувствуя, как внутри пульсирует глухая, безнадёжная злоба на Минхо, на Хёнджина, на себя, на эту дурацкую ситуацию, в которой оба были правы и оба виноваты, и никто не хотел уступать. Он зашёл в подъезд, поднялся на свой этаж, зашёл в квартиру и сел на диван в темноте, глядя в окно на вечерний город. Телефон молчал. Минхо не написал больше ничего, и Сынмин был рад этому, потому что если бы тот написал, пришлось бы отвечать, а отвечать было нечего. Только правда, которую он пока не мог сказать даже самому себе: что он боится. Боится, что Минхо выберет не его. Боится, что все эти разговоры, сообщения, поцелуи — просто отсрочка неизбежного. Боится, что Хёнджин — тот самый правильный выбор, а он, Сынмин, — просто ошибка, которую Минхо когда-нибудь исправит, вычеркнет, и от этого страха внутри разрасталась не злость, а что-то другое, холодное, липкое, похожее на отчаяние, но он не позволил себе это чувствовать. Вместо этого он снова достал телефон, перечитал переписку, зло усмехнулся и отбросил телефон на диван. — Идиот.