Bad habits

Следующие три дня Сынмин выстроил как операцию. Без опрометчивых поступков, без лишних эмоций, которые делали его уязвимым и мешали бить первым. Он не написал Минхо ни слова, не отправил новое злое сообщение, даже не посмотрел в его сторону, когда они случайно столкнулись в коридоре на работе — единственном месте, где их пути ещё пересекались. Минхо тогда попытался что-то сказать, кажется, «привет», но Сынмин прошёл мимо, не замедляя шага, будто тот был стеклянной дверью. Он слышал, как Минхо выругался сквозь зубы, и это принесло короткое, почти болезненное удовлетворение. Пусть и не радость, но хотя бы подтверждение того, что его холод достигает цели. Только этого было мало. Минхо нужно было показать, что он не просто обижен, как маленький уязвимый мальчик, а что он живёт дальше, и живёт прекрасно, а Хёнджин — всего лишь часть этой новой, спокойной жизни без дурацких ожиданий от неудачника, неспособного понять свои чувства, коим теперь ему казался Минхо. Поэтому в субботу вечером Сынмин написал Хёнджину с прежней теплотой, которой одаривал парня, почти с намёком на лёгкий флирт, который можно было списать на хорошее настроение. «Привет. Неделя была какой-то особенно длинной, да? Поужинаем вместе? Я угощаю». Хёнджин ответил через минуту восторженным согласием с тремя восклицательными знаками. Он всегда был лёгким на подъём и не искал скрытых смыслов, что делало его идеальной фигурой в этой партии: он не знал, что ставит шах и мат, он просто радовался ужину и компании. Сынмин на секунду почувствовал укол совести — Хёнджин не заслуживал быть пешкой в их с Минхо войне. Но тут же задавил это чувство, потому что выживал, потому что устал быть тем, кто плачет в пустоту, потому что если Минхо позволял себе ужинать с Хёнджином и не писать об этом, то почему Сынмин не мог сделать то же самое, только наоборот, выставить напоказ? Он выбрал столик у окна с потрясающим видом на набережную и красочный закат, особенно яркий на ещё весеннем небе. Не случайно, конечно. Всё было продумано до мелочей: место, время, даже освещение. За час до встречи Сынмин заехал домой, переоделся в чёрную рубашку с длинным рукавом, которая шла ему больше всего, и нарочно не взял куртку в очередной дождливый вечер, чтобы замёрзнуть по дороге и прийти в кафе с лёгким румянцем на щеках — живой, красивый, недосягаемый. Он знал, что Минхо торчит в телефоне часами после работы, знал, что тот проверяет его сторис, знал, что от его новой публикации у Минхо дёрнется сердце, и это знание грело где-то глубоко внутри, хотя одновременно вызывало тошноту от себя, от этой игры, от того, что он опускается до уровня «посмотри, как мне хорошо без тебя». Хёнджин пришёл ровно в семь, запыхавшийся и сияющий. На нём была бежевая кофта с высоким горлом, волосы мягко падали на лоб, и он пах чем-то цитрусовым и сладким, таким же, как он сам. Сынмин поднялся ему навстречу, легко коснулся плеча в приветствии, достаточно долго, чтобы это выглядело нежно, достаточно коротко, чтобы не давать повода для лишних мыслей, и они сели друг напротив друга под светом гирлянд, который немного раздражал Сынмина, но для того, что он задумал, они подходили как нельзя лучше. Смотрелись уютно, почти по-настоящему романтично. Что может быть лучше? — Ты сегодня особенно красиво выглядишь, — сказал Хёнджин, разглядывая Сынмина с открытым восхищением. — По какому случаю? Мы что-то отмечаем? — Выходной, — Сынмин пожал плечами и улыбнулся той улыбкой, которую тренировал перед зеркалом, искренней настолько, насколько это вообще было возможно, когда внутри всё сжималось от злости и обиды на человека, который не сидел за этим столом. — И что ты наконец ужинаешь со мной. Я чувствую себя обделённым вниманием. Хёнджин рассмеялся звонко, беззаботно и сразу переключился на обсуждение меню, болтая что-то пустяковое, пока изучал блюда. Сынмин слушал вполуха, кивал и поймал себя на мысли, что если бы не Минхо, этот вечер мог бы быть действительно приятным. Хёнджин был лёгким, тёплым, с ним не нужно было играть, не нужно было расшифровывать подтекст, не нужно было бояться, что каждое слово будет перевёрнуто и использовано против тебя. Но именно эта простота Сынмина сейчас и беспокоила. Он привык к острому, к колкому, к тому, что рядом человек, который видит тебя насквозь и всё равно остаётся. К человеку, с которым ты воюешь, зная, что никто из вас не выиграет ни при каких обстоятельствах, но сам процесс приносит почти мазохистическое удовольствие. Хёнджин видел только то, что ему показывали, и этого было недостаточно для искреннего удовольствия. Они заказали пасту с морепродуктами, Хёнджин настоял, потому что «там такие креветки, что пальчики оближешь», и бутылку белого полусухого. Сынмин сделал глоток, посмотрел в окно на вечернюю улицу и почувствовал, как тяжесть в груди постепенно уходит с каждым тёплым глотком прохладного вина. Хёнджин рядом по-прежнему был прекрасен, но Сынмин не торопился осуществлять свой план. Он ждал идеального кадра. Когда принесли десерт — чизкейк с малиной и ванильным соусом, нарезанный аккуратными треугольниками на белой тарелке, украшенный мятой и съедобными цветами, Сынмин понял, что момент настал. Он заботливо подвинул тарелку ближе к Хёнджину, пододвинул свою вилку, сказал что-то про «оба твои» и увидел, как Хёнджин улыбнулся самой светлой, почти детской улыбкой, которая на любом фоне смотрелась бы как открытка. — Давай сделаем фото? — спросил Сынмин, доставая телефон. — Тут красивый свет, а ты выглядишь как искусство, которое нельзя не запечатлеть. — Ой, да ладно, — Хёнджин смутился, но не стал отказываться. Он поправил волосы, наклонился ближе к Сынмину, и тот поднял телефон так, чтобы в кадр попали и их лица, и чизкейк, и гирлянды на заднем плане, и немного уличного фонаря за окном, кусочек неба, залитого пурпурным цветом — всё, что создавало идеальную картинку «романтический ужин в уютном заведении». Щёлк. Ещё раз, с другой вспышкой. Третий — где Хёнджин ест чизкейк и смеётся над какой-то шуткой, которую Сынмин прошептал ему. Фотографии получились дурацкими, слишком красивыми, слишком живыми, слишком похожими на то, что между ними есть что-то большее. Сынмин открыл сторис, выбрал лучший кадр, где они смотрят друг на друга, Хёнджин смеётся, а Сынмин улыбается уголком губ, и свет падает на их лица как в фильме про первую любовь. Наложил музыку, что-то спокойное, мечтательное, с намёком на влюблённость, добавил надпись: «с лучшим мальчиком в эту субботу», и, не глядя, нажал «опубликовать». Знал, что Минхо увидит. Знал, что Минхо поймёт всё — и эту показную нежность, и то, что Сынмин выбрал действительно романтичное заведение, и то, что он выглядит счастливым, а Хёнджин — ещё счастливее. Знал, что это ударит больнее, чем любая колкость, потому что Минхо не сможет прийти и сказать «это нечестно», не сможет предъявить права, не сможет даже спросить, потому что они никто друг другу. И в этом была главная жестокость его плана — полная безнаказанность. — Ой, ты выложил? — спросил Хёнджин, когда его телефон пиликнул уведомлением. Он открыл сторис и улыбнулся. — Какая классная фотка! Надо Чана подколоть, что мы без него едим чизкейк, пока он берёт переработки. — Давай, — Сынмин убрал телефон на стол экраном вверх, чтобы сразу увидеть, когда кто-то отреагирует. Он ждал только одной реакции — тишины, которая будет означать, что Минхо увидел и задохнулся от злости. Или, может быть, наоборот, надеялся, что Минхо не выдержит и напишет что-нибудь колкое, а значит, всё ещё помнит, всё ещё ревнует, всё ещё не отпустил, потому что худшее, что могло случиться в этой игре — чужое равнодушие. Они допили вино, доели десерт, и Хёнджин предложил прогуляться до набережной, потому что вечер был тёплым, звезды уже зажигались и спешить домой совершенно не хотелось. Сынмин согласился, хотя на самом деле хотел только одного — вернуться домой, упасть на диван и пересматривать сторис, проверить, кто увидел, гадать, что чувствовал Минхо, когда видел их лица. Но он пошёл, потому что спектакль должен был продолжаться, потому что если он вернётся домой рано, это будет выглядеть так, будто он бежал проверять телефон, а он должен был выглядеть безразличным к Минхо, к этой холодной «войне», к тому, что внутри разрывалось от собственной жестокости. Они гуляли около часа. Хёнджин рассказывал про детство, про то, как боялся темноты и как мама читала ему сказки перед сном. Сынмин слушал, иногда вставлял свои истории, которые можно рассказать без боли. Он смеялся, шутил, коснулся плеча Хёнджина, когда тот чуть не споткнулся о бордюр, и думал о том, что Минхо, наверное, уже увидел фото. Что Хёнджин, светлый, наивный Хёнджин, не заслуживал быть орудием мести. Что Сынмин, возможно, переступил черту, за которой уже не будет пути назад. Когда они попрощались у метро Хёнджин обнял его на прощание, тёплый, пахнущий цитрусами и счастьем, Сынмин наконец позволил себе зайти в сторис. Тридцать семь просмотров. Среди них — Минхо. Сынмин смотрел на сухую строчку с именем его аккаунта и чувствовал, как внутри разливается холодное, липкое разочарование или облегчение, он сам не понял. Минхо не написал, ничего не спросил, не съязвил, не прислал гневного сообщения, как это сделал сам Сынмин. Просто посмотрел и прошёл мимо, как делал всегда, не давая понять, задевает его что-то или ему искренне плевать. — Идиот, — прошептал Сынмин, испепеляя взглядом фотографию профиля Минхо. — Безмозглый. Он убрал телефон в карман и пошёл домой, перебирая в голове, что делать дальше. Продолжить игру? Сдаться? Написать Минхо самому? Но если он напишет первым — вся его схема потеряет смысл. Минхо должен был сломаться первым, или показать, что ему не всё равно, а пока этого не произошло, оставалось только покрепче стиснуть зубы и шагать домой быстрее не из-за начинающегося дождя, а потому что злость вынуждала тратить куда-то эту энергию. Дома он бросил телефон на диван, сходил в душ, долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя липкое чувство вины перед Хёнджином и тупую тоску по человеку, который, возможно, уже не думал о нём вовсе. Лёг в кровать, уже в темноте, и всё-таки взял телефон, переходя в чат с Минхо. Последнее сообщение застряло на той злой переписке, где они оба наговорили лишнего и замолчали. Хотелось написать что-то колкое, сделать больно, хотелось задеть, хотелось, чтобы Минхо хоть что-то ответил. Сынмин смотрел на мигающую чёрточку, призывающую вбить несколько слов, но он не стал этого делать, потому что это было бы жалко. Потому что он уже и так опустился до фальшивых романтических ужинов и сторис для одного зрителя. Дальше падать не хотелось. Сынмин закрыл чат, поставил телефон на беззвучный и отвернулся к стене, чувствуя, как в груди разрастается глухая, безнадёжная злость на Минхо, который не написал, на себя, который надеялся, на Хёнджина, который стал пешкой в этой грязной игре. И думал о том, что завтра, возможно, сделает вид, что ничего не произошло, снова будет холодным и недосягаемым, снова будет улыбаться Хёнджину и игнорировать Минхо, потому что это единственное, что у него осталось — не показывать, как на самом деле больно.