Анатомия контракта.

—Подчиняйся твоим приказам?! — Панталоне горько, всухую рассмеялся, и этот звук, сорвавшийся на опасный хрип, эхом ударил в высокие своды лаборатории.Он резко, с силой вырвал лацканы своего пальто из жестких пальцев Дотторе и отступил на шаг. На его бледных щеках горел лихорадочный румянец, но лицо оставалось сухим. В его открытых серых глазах больше не было прежнего хмурого упрямства — там застыло такое древнее, глубокое отчаяние, от которого по спине Доктора пробежал ощутимый мороз.— Я хочу, чтобы ты жил ради самого себя! — упрямо повторил Дотторе, делая шаг к нему. Его багровые глаза фанатично пылали под растрепанными голубыми волосами. — Хватит уничтожать мою работу, Феофан! — Твою работу?! — Панталоне покачал головой, и на его губах появилась слабая, мертвенная улыбка. Он посмотрел на Омега-сегмент перед собой — молодого, сильного, гениального и абсолютно глухого к человеческой скорби. — Какая ирония, Доктор. Ты стоишь здесь и кричишь на меня за то, что я не берегу себя. Ты пытаешься понять, какая аномалия грызет мою голову уже несколько веков, почему я хожу вялый и выкуриваю пачку за пачкой, лишь бы заглушить эту пустоту... Делец сделал короткую паузу, и его пальцы под кожаными перчатками судорожно сжались.— А ты ведь действительно не помнишь этого так, как помню я, Зандик, — тихо, с невыносимой, удушающей нежностью прошептал Панталоне. — Для твоего Омега-билда это просто архивные данные. «Финальная стадия эксперимента по преодолению смертности». Дотторе замер. Его брови нахмурились, а рука, потянувшаяся к Панталоне, остановилась в воздухе. В его логических цепях произошел короткий сбой.— О чем ты говоришь, Делец? — глухо спросил Доктор.— О том дне, когда умер оригинал, — Панталоне сделал шаг вперед, и в его голосе прорезалась пугающая, звенящая честность. — О дне его рождения. Ему было много лет, его человеческое тело окончательно сдалось. И я был там, Зандик. Я стоял за стеклом твоей стерильной зоны и смотрел, как старый, немощный оригинал — тот самый человек, который когда-то заключил со мной первый контракт — умирает на операционном столе. А вокруг него стояли его собственные молодые клоны. Вы. Вы стояли со скальпелями и хладнокровно оперировали своего создателя, препарируя его плоть еще до того, как его сердце сделало последний удар. Для вас это был триумф науки. А для меня в тот день рухнул мир. Я тогда впал в такое отчаяние, из которого меня не мог вытащить ни один твой эликсир. Панталоне судорожно вздохнул, его био-механические клапаны испуганно защелкали, но он упрямо продолжал говорить, вываливая на Доктора всё то, что копилось в нем веками.— Я веками привыкал к твоему присутствию. К каждому твоему Сегменту, к каждому новому лицу, к любой твоей версии, которая приходила ко мне эти четыреста лет. Моя преданность... наша близость — это единственное, что связывает меня с Тейватом. Но моя депрессия — это не просто «грусть», Доктор. Это панический, жуткий, выжигающий меня изнутри страх, что эта константа исчезнет. Что я потеряю все твои отражения сразу. Я каждую чертову ночь засыпаю со страхом, что завтра Царица отправит тебя на убой, или Ирминсуль сотрет твои чертежи, и этот кабинет опустеет навсегда. Я уже видел, как гаснет оригинал. Я знаю, какая пустота остается, когда твоя рука разжимается. И я до ужаса боюсь пережить этот финал снова. Без табака, который туманил этот кошмар, без лезвий, которые возвращали мне контроль над болью... я просто задыхаюсь от этого страха, Зандик. Я устал каждую секунду бояться, что твой силуэт растворится среди снегов Снежной.Панталоне замолчал, бессильно опустив плечи. Его маска была сорвана и растоптана. Он стоял перед Омега-сегментом абсолютно обнаженным в своем вековом горе, и Дотторе, который никогда не задумывался о чувствах смертного, вечно трясущегося над сохранностью его отражений, впервые в жизни получил сокрушительный психологический удар, от которого у него перехватило дыхание.