Анатомия контракта.

Панталоне замер. В его голове, привыкшей просчитывать миллионы комбинаций наперед, только что с треском рассыпались все заготовленные аргументы. Больше всего на свете он ожидал, что Дотторе устроит ему сокрушительный разнос. Улики были неопровержимы — пепел на полях документов кричал о нарушенном обещании. Доктор всегда отчитывал его за каждую затяжку, а уж после той страшной ночи, когда на свет выплыли белые шрамы слфх, Зандик должен был буквально рвать и метать.Но этот тихий, глухой голос Доктора и его пугающе мягкий взгляд выбили почву из-под ног Дельца сильнее, чем любые крики. Панталоне почувствовал, как его ледяной, хмурый фасад начинает давать трещину.— Я... — Панталоне запнулся, теряя свою безупречную дикцию. Он отвел взгляд в сторону, нервно поправляя очки измазанными дорожной пылью пальцами в перчатках. — Я вернулся раньше, потому что твой месяц — это слишком долгий срок, Зандик.Делец прерывисто вздохнул, и его механические клапаны в груди отозвались неровным, глухим щелчком. Он медленно открыл глаза, и в их затуманенной, серой глубине проступила та самая обнаженная, болезненная честность, которую он больше не мог прятать под маской.— Оказалось, что без своего Бога я не могу оставаться слишком долго. Какая бы черная пустота ни грызла меня в этой глуши, какая бы депрессия ни накрывала... мне важнее просто видеть тебя. Сидеть на этой чертовой кушетке. Слушать твое ворчание. Мое бессмертие имеет смысл, только пока я нахожусь в этой стерильной зоне. Без тебя там, снаружи, нет ничего, ради чего стоило бы дышать.Дотторе слушал его, и с каждым словом Панталоне его маска спокойствия, которую он так бережно выстраивал всю неделю, начала трещать по швам. Доктор искренне пытался быть мягким. Он планировал доверительный диалог, но этот отчаянный, мазохистический абсолютизм Панталоне, эта его готовность медленно уничтожать себя, лишь бы доползти до лаборатории, вызвали внутри Ученого волну неконтролируемого, яростного бессилия. Он снова начал злиться. Злиться от того, что Панталоне опять ставит его выше собственного выживания.— Ты издеваешься надо мной, Феофан?! — голос Дотторе резко сорвался на опасный, повышенный тон, эхом ударив в высокие своды лаборатории. Ученый в три шага преодолел разделявшее их расстояние и с грохотом опустил ладонь на край металлического стола, заставив ампулы испуганно звякнуть. — Как бы меня ни бесила проклятая тишина в этом месте без твоего дыма, ты должен был отдохнуть! Ты должен был вычистить эту дрянь из своей головы!— Я не могу её вычистить, Зандик! — Панталоне тоже повысил голос, резко подаваясь вперед. Его хмурое лицо исказилось от горькой обиды. Он впервые кричал на Доктора в ответ, теряя всю свою вековую выдержку. — Ты не понимаешь?! Она неоперабельна!— Я понимаю то, что ты пришел ко мне вялый, бледный, с отторгающимися швами и забитыми смолой имплантами! — рякнул Дотторе, и его багровые глаза полыхнули фанатичным, яростным огнем. Он схватил Панталоне за лацканы тяжелого мехового пальто, силой встряхивая его. Доктор почти кричал ему в лицо, отчаянно пытаясь пробить эту стену упрямого саморазрушения. — Я веками пересобираю тебя по кускам не для того, чтобы ты использовал меня как оправдание своего суицида! Ты говоришь, что я твой Бог? Тогда блять подчиняйся моим приказам! Я хочу, чтобы ты жил, Феофан! Сам по себе, а не только ради того, чтобы сидеть у моих ног и истекать кровью ради капли моего внимания!Они тяжело дышали, практически соприкасаясь лбами. Это была их первая настоящая, громкая ссора за четыреста лет. Два безумца стояли посреди пустой лаборатории, крича друг на друга от невыносимой, душащей привязанности, и Дотторе впервые в жизни пытался достучаться не до соматики, не до клапанов или биологических тканей своего Специмена, а до самой сути ломающейся человеческой души, которую он так отчаянно и неумело пытался спасти.