Связанные Нитью Макоши

Солнце медленно поднимается всё выше и выше, пока розовый цвет неба плавно перетекает в лазурно-голубой. Всего четыре утра. Рассветы летом — подозрительно ранние. Хочется поспать ещё немного, но солнечный свет слепит, пробиваясь сквозь пыльные, давно не мытые стёкла, и юноша раздражённо фыркает, накрываясь одеялом с головой, пытаясь спрятаться и продлить сладкие мгновения покоя ещё на пару часов. Его бесит свет. Ночью спокойно, никто не трогает. Можно лежать в темноте, рассматривать тени на потолке и делать вид, что всё происходящее вокруг — всего лишь дурацкий сон, из которого рано или поздно получится выбраться. Но как только настаёт время просыпаться, начинается тотальный... — ЕБЛАН, ЁБ ТВОЮ МАТЬ, ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ЗАКРЫЛ ДВЕРЬ?! — раздаётся ор басом из коридора, и юноша отчаянно стонет, понимая, что отдых на сегодня явно завершён. В комнату залетает разъярённый мужчина, который одет в одни лишь летние шорты с пальмами и красные кроссовки. Кроссовки, судя по их виду, доживают свои последние дни — подошва на правом отклеивается и при ходьбе противно чмокает, шнурки завязаны на три узла, потому что один порвался ещё месяц назад, а на носке красуется засохшее пятно неясного происхождения. Это всё достаточно сумбурно сочетается с его голым накачанным торсом. Намджун высокий — почти под потолок, метр девяносто пять, и в дверной проём он проходит, слегка пригибаясь, отчего кажется ещё более массивным и угрожающим. Верхняя часть туловища полностью забита татуировками, лишь лицо не тронуто. Хосок помнит каждую из них. Не потому что разглядывал специально — просто в бредовых состояниях, когда реальность плыла, ломалась и рассыпалась на осколки, эти рисунки становились единственным якорем, единственной понятной вещью в мире, который сошёл с ума. Татуировки у Намджуна необычные — выдержанные в традиционном корейском стиле, словно сошедшие со старинных свитков. По левой руке, от запястья до самого плеча, вьётся дракон с разверстой пастью. Каждая чешуйка прорисована с невероятной, почти болезненной тщательностью, а из пасти вырываются языки пламени, перетекающие в красные пионы на груди. Пионы крупные, многослойные, с десятками лепестков: одни распустившиеся, пышные, наглые в своей красоте, другие — ещё в бутонах, сжатые, словно замершие в ожидании своего часа. Они покрывают всю левую сторону груди и спускаются к рёбрам, исчезая где-то на боку. Правая рука — это тигр, припавший к земле перед прыжком. Его полосы выполнены чёрной тушью с едва заметными глубокими синими переливами, которые видно только при определённом освещении, а глаза горят янтарным — единственное по-настоящему яркое пятно на всей правой половине тела. Тигр и дракон не соприкасаются — между ними, прямо по центру груди, оставлена чистая вертикальная полоса кожи, словно невидимая граница, разделяющая два мира, два начала, две стихии. На спине у Намджуна — цветущая слива: ветки тянутся вверх к лопаткам, переплетаются там в сложный узор, а лепестки, сорванные невидимым ветром, улетают вниз по позвоночнику и исчезают за поясом шорт. Вся эта красота двигается вместе с мышцами, когда Намджун злится: тигр будто напрягается перед броском, дракон извивается, пионы подрагивают. Особенно хорошо это выглядит, когда их обладатель молчит и не ебет мозг с утра пораньше. Но сейчас он не молчит. — Ты почему оставил дверь открытой? Гостей захотел? Соскучился? — сквозь зубы цедит Намджун, резко стягивая одеяло, но затем моментально краснеет и натягивает обратно. — Какого хуя ты спишь голый?! Хосок фыркает и отворачивается к стенке, укладываясь поудобнее. Его чёрные волосы, в диком беспорядке рассыпавшиеся по подушке, отсвечивают розовым — мелирование уже слегка отросло, корни видны сантиметра на полтора, но ему плевать. В ухе болтается целая гроздь украшений — пять серебряных колечек разного диаметра, два гвоздика с маленькими чёрными звёздами и одна серьга-цепочка, соединяющая мочку с хрящиком. В носу поблёскивает тонкое кольцо. Чёрный маникюр, нанесённый ещё на прошлой неделе, облупился на указательном и среднем пальцах, и Хосок машинально ковыряет его большим пальцем, даже не глядя на руки. — Чтобы не трогал, — лениво тянет Хосок, даже не оборачиваясь. — А то способы пробуждения с каждым разом всё лучше и лучше. Дверь — каюсь, забыл закрыть. Извините, мой великий господин. Или как там называла та шлюха, с которой развлекался вчера до пяти утра? Я нихуя не смог поспать, у нас стены картонные. Или, может, «папочка»? Было, конечно, очень громко, но из-за наигранных стонов было сложно разобрать. — Она не шлюха, а моя девушка, ясно? — спокойно, с оттенком смертельной усталости отвечает Намджун. — Не все люди, которые занимаются сексом, шлюхи. Хосок наконец поворачивается к нему, и одеяло сползает с плеча, открывая грудь и руки. В утреннем свете, льющемся из окна, становятся видны его татуировки — совсем не такие, как у Намджуна. Вся кожа покрыта персонажами диснеевских мультфильмов. На левой руке от плеча до запястья — Бэмби с Топотуном, Симба-львёнок в лапах Рафики, Тимон и Пумба на бревне, а у самого запястья — Дамбо с пёрышком в хоботе. На правой руке — Салли, Майк Вазовски и маленькая Бу из «Корпорации монстров», а на тыльной стороне ладони — белая дверь с жёлтой ручкой. На груди, прямо над сердцем — ВАЛЛ-И с ростком в горшочке и парящая рядом Ева. На ключице — Вуди из «Истории игрушек», а на шее — Базз Лайтер в прыжке. На спине распологается Питер Пэн, летящий над ночным Лондоном. Весь этот мультяшный парад набит в нежных, пастельных тонах и выглядит до странности невинно на теле человека, который прошёл через бордель, наркотики и ломку. Хосок быстро натягивает одеяло обратно. — А я и не говорю про всех, — продолжает Хосок, перекатываясь на спину и закидывая руки за голову. — Я конкретно про ту, с которой развлекался вчера. И позавчера. И на прошлой неделе — та, с рыжими волосами. Что с ней стало? Уволил? Или она уволилась? — Это не твоё дело, — отрезает Намджун, но кончики ушей предательски покраснели. — Ну конечно не моё, — легко соглашается Хосок и лениво поворачивает голову к нему. — Как и то, куда каждое утро сваливают Чонгук с Тэхёном, да? — Что ты имеешь в виду? — замирает Намджун. — Да я без понятия, куда они ходят, — пожимает плечами Хосок. — Но они уходят затемно и возвращаются через несколько часов. И Чонгук вечно какой-то взъерошенный, красный. А Тэхён ходит с таким лицом, словно он самый счастливый человек на планете. Это подозрительно, нет? — Они друзья, — глухо говорит Намджун. — Друзья с детства. Наверное, просто гуляют. Или по делам. — По делам? В пять утра? — хмыкает Хосок и скептически выгибает бровь. — Какие могут быть дела в пять утра? Ладно, может, и правда просто друзья. Кто их разберёт. Чонгук вообще тихий такой, вечно в своих книжках, в очках этих круглых. Скромный, учится всё время. А Тэхён... ну, с Тэхёном всё понятно. Ты же знаешь, как он к Чонгуку прилип. Они с детства не разлей вода. Ничего удивительного, что они везде вдвоём таскаются. — Вот именно, — отрезает Намджун. — Друзья. Просто друзья. И давай без этих намёков. — Каких намёков? — делает невинное лицо Хосок. — Сам знаешь каких, — хмурится Намджун. — Про то, что между ними что-то есть. Ничего там нет и быть не может. Пидоров в этом доме нет и не будет, ясно? Хосок замолкает. Он слышал эту фразу от Намджуна уже десятки раз. За ужином, когда Тэхён клал руку Чонгуку на плечо. В коридоре, когда они задерживались в ванной вдвоём. По любому поводу и без повода. «Пидоров в этом доме нет и не будет» — как заклинание, как молитва, как стена, которую Намджун выстраивал между собой и реальностью. — Ясно, — тихо говорит Хосок. — Нет и не будет. — Вот именно, — повторяет Намджун, но как-то уже менее уверенно. — Просто друзья. Повисает пауза. Хосок её не нарушает. Он знает, что если копнуть глубже, Намджун либо взорвётся, либо замкнётся. Оба варианта хуже того хрупкого спокойствия, которое сейчас держится в комнате. — Тэхён не просто «прилип», — вздыхает Намджун и добавляет уже спокойнее. — Чонгук — единственный, кто его понимает. Кто может его успокоить. Ты сам это знаешь. — Знаю, — кивает Хосок. — Я же не спорю. Чонгук — его якорь. Если бы не Чонгук, Тэхён бы давно... — он осекается на полуслове. — Ну, мы оба знаем, что было бы. Намджун знает. Они оба помнят прошлогодний случай, когда Тэхён забыл принять таблетки три дня подряд. На четвёртый день он заперся в ванной и никого не пускал, потому что был уверен: за дверью стоят люди без лиц и ждут, когда он выйдет, чтобы утащить его в другое измерение. Чонгук тогда просидел под дверью четыре часа, разговаривая с ним через щель, пока Тэхён не узнал его голос и не открыл. Когда он вышел, он был бледный, дрожащий, но посмотрел на Чонгука и сказал: «Я знал, что ты настоящий. Ты всегда настоящий». — Ладно, — Хосок снова ложится. — Я просто к тому, что если они хотят гулять в пять утра — пусть гуляют. Тэхён при Чонгуке спокойный, а это главное. Сам знаешь, что бывает, когда он неспокойный. Намджун вздыхает. Да, он знает. Знает про голоса. Знает про тени в углах. Знает про то, как Тэхён иногда замирает посреди разговора и смотрит в пустоту, потому что видит там что-то, чего не видят остальные. — Кстати, о Тэхёне, — вдруг вспоминает Хосок и его тон сразу становится чуть менее уверенным. — Ты не знаешь, куда он дел свои транки? А то я смотрю — упаковки на тумбочке нет. Может, переложил куда? Намджун резко разворачивается к нему. Слишком хорошо он знает этот невинный тон. — Ты серьёзно сейчас? Хосок, ты опять? — спрашивает он, и в его голосе звенят опасные нотки. — Я не брал! — возмущается Хосок, но тут же отводит взгляд. — Я ещё не сказал, что ты брал. — Ну... может, брал. Но я вернул! — Хосок. — Ладно, не вернул. Но я собирался! — Хосок! — Блять, ну хорошо! — сдаётся он и садится на кровати, запуская пальцы в волосы. — Я взял одну упаковку. Только одну! И даже не всю съел. Там осталось ещё штук пять таблеток. Они в нижнем ящике, под носками. Намджун подходит к комоду, выдвигает ящик и действительно находит упаковку. Берёт её и вертит в руках. Потом поворачивается к Хосоку. — Ты понимаешь, что Тэхён без этих таблеток не может? Мы же это уже сто раз проходили, — говорит он, и в голосе его звучит усталость. — Понимаю, — Хосок опускает голову. — Понимаю, честно. Просто... ну, ты знаешь. Иногда накрывает так, что хочется выключить голову. А эти таблетки... я думал, может, помогут. — Это транквилизаторы, Хосок. Не твои таблетки. Не для твоей головы. Ты ими не упорешься, — строго говорит Намджун. — А вот Тэ, если их не примет, вынудит нас слушать на протяжении нескольких часов про говорящие унитазы, которые преследуют всех нас и сожрут, если мы не скормим им все полотенца. Не все таблетки дают кайф. Хватит... балбесничать. Хосок молчит. — Я знаю, — наконец произносит он. — Я знаю, что это серьёзно. Я не... я не специально. Просто иногда становится так хреново, что хоть на стену лезь. И тогда думаешь: может, эти таблетки помогут? Может, они выключат голову хотя бы на пару часов? — Для этого есть другие таблетки, — говорит Намджун. — Которые тебе прописал врач. Которые ты не пьёшь. — Они не помогают! — вдруг выкрикивает Хосок. — Они просто делают меня тупым и сонным, но голова всё равно не выключается! Там всё равно крутится... всё это. Всё, что было. Все эти лица, руки, голоса. Я не могу это остановить, понимаешь? А эти таблетки Тэхёна... я просто подумал... может, они сильнее? Намджун вздыхает и присаживается на край кровати. Кровать жалобно скрипит под его весом. — Они не сильнее, — говорит он тихо. — Они просто другие. Они для другого. И если ты их пьёшь, ты не помогаешь себе, а воруешь у Тэхёна его спокойствие. Его рассудок. Ты этого хочешь? Хосок мотает головой. Кольца в ухе тихо звякают. Он сидит, сгорбившись, на смятой постели, худой и маленький — метр шестьдесят пять, кожа да кости, — и выглядит сейчас не на семнадцать, а на все двенадцать. — Я не хотел, — шепчет он. — Правда не хотел. Просто... — Просто не думаешь, когда делаешь, — заканчивает за него Намджун. — Как с дверью. Как с наркотиками. Как со всем. Хосок молча кивает. — Ладно, — Намджун поднимается. — Спи дальше. До прихода этих двоих ещё пара часов. Я разбужу. Он выходит из комнаты и на этот раз оставляет дверь открытой. Может быть, специально. Может быть, забыл. А может, просто понял что-то, что Хосок пока не может выразить словами. Хосок провожает его взглядом, потом падает обратно на подушку и уставляется в потолок. На потолке трещина, похожая на молнию. Она была там всегда, сколько он себя помнит в этой квартире. Он смотрит на неё и думает о Тэхёне. О том, что живёт с ним уже два года и до сих пор не понимает, откуда у человека берётся столько сил — просыпаться каждый день и сражаться с собственным мозгом. И о Чонгуке, который всегда рядом. Всегда. И ещё он думает о Намджуне. О том, как яростно тот твердит: «Пидоров в этом доме нет и не будет». Как будто если повторять это достаточно часто, оно станет правдой. Как будто можно словами отгородиться от того, что и так уже происходит прямо перед глазами. — Повезло тебе, Тэхён, — шепчет он в подушку. — Хоть в чём-то повезло. Через минуту из приоткрытой двери тянет запахом растворимого кофе. Жизнь продолжается.

***

Где-то на другом конце города, в старом парке, где фонари не горят уже второе лето, а скамейки покосились от времени и сырости, сидят двое. Вернее, один сидит на скамейке, широко расставив ноги и откинувшись на спинку, а второй устроился у него на коленях и весь дрожит, тихо хнычет в ладони. Утренний холод пробирает до костей, но им плевать. Они привыкли. За пять лет привыкаешь ко многому. Тэхён без рубашки. Та валяется рядом на скамейке — старая, выцветшая, с растянутым воротом. Ему без разницы. Чонгуку — тем более. Он сидит, прижавшись к его груди, и откровенно любуется. Любуется медовой кожей, гладкой и тёплой на ощупь. Кубиками пресса — рельефными, чёткими, такими, что хочется провести по ним пальцами. Грудными мышцами. Плечами — широкими, разворотливыми, которым тесно в любой одежде. Руками — сильными, с вздутыми венами на предплечьях, которые сейчас держат его за талию, и держат крепко. И татуировками. Их много. Тэхён забит с ног до головы, и это не аккуратные картинки. Это сумбур. Хаос. Крик, запечатлённый на коже. На левом предплечье — глаз в треугольнике, смотрит прямо в душу. На правом — оскалившийся волк, старый, выцветший, набитый ещё в шестнадцать у какого-то знакомого в гараже. На груди — цитата из книги, которую он сам уже не помнит. На рёбрах — штрих-код с датой их первого поцелуя. На шее — маленький ключик на тонкой цепочке. На спине — разбитые часы, летящие птицы, рука, тянущаяся к луне. Всё это нагромождение стилей и смыслов выглядит так, будто Тэхён пытался записать на теле всю свою жизнь, все свои мысли, все свои страхи и радости, но забыл остановиться. Или не смог. Или ему никто не сказал, что пора. Чонгук обожает эти татуировки. И его тело обожает. И медовую кожу. И кубики пресса, по которым сейчас проводит пальцами, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновениями. Тэхён смотрит на него сверху вниз и ухмыляется. — Нравится? — дразнит Тэхён и улыбается шире. — Замолчи, — бурчит Чонгук и краснеет, отводя взгляд. — Нравится, я вижу, — щурится Тэхён и довольно хмыкает. — Замолчи, говорю, — повторяет Чонгук и прячет лицо у него на груди. — Не замолчу, — смеётся Тэхён и гладит его по спине. Чонгук закатывает глаза, но руки не убирает. Ладони скользят по груди, по животу, по рёбрам, задевая штрих-код. Тэхён дышит глубже. Утренний ветер холодит разгорячённую кожу, но им не холодно. Им горячо. — Хватит... Хватит... — выдыхает Чонгук и закрывает лицо обеими ладонями, но сквозь пальцы всё равно подглядывает. На безымянном пальце правой руки у него серебряное кольцо. Единственное украшение, которое он носит. Самое дорогое, хоть и обычная бижутерия. Носит уже пять лет, краска облезла, но видны буквы, которые Тэхён нацарапал булавкой: «T+J». Можно было бы купить что-то получше. Тэхён предлагал. Чонгук не хочет. Это кольцо греет сердце и душу. Денег у них, ну... не много. Но не в деньгах дело. На носу у Чонгука круглые очки в тонкой оправе. Стёкла запотели. Он маленький, метр семьдесят, а Тэхён — метр девяносто три. На его коленях Чонгук кажется совсем крошечным. Вечно сутулится, будто пытается занять меньше места в пространстве, будто извиняется за сам факт своего существования. Но не здесь. Не с ним. С ним он позволяет себе быть слабым. — Почему «хватит», милый? Что-то не так? — с насмешкой спрашивает Тэхён и продолжает массировать пальцами его соски. Чонгук стонет и прикусывает губу. Толстовка валяется на краю лавочки. Он сидит на бёдрах Тэхёна и чувствует каменный стояк под собой. Ветер задевает обнажённый живот, и он дрожит. — Всё так... просто мы на улице, и если кто-то увидит... — шепчет Чонгук, запинаясь и оглядываясь по сторонам. — В пять утра? В заброшенном парке? — Тэхён смеётся низким, грудным смехом. — Здесь никого нет, зайка. А если бы и был — мне всё равно. Пусть смотрят. — Тэхён! — возмущается Чонгук и хлопает его по плечу ладонью. — Что? Я серьёзно. Мне нечего стыдиться. Мне нечего прятать. Ты — лучшее, что со мной случилось, — говорит Тэхён и смотрит на него без тени улыбки, серьёзно и прямо. Чонгук краснеет и прячет лицо в изгибе его шеи. Тэхён пахнет табаком, дешёвым гелем для душа и чем-то тёплым, родным, что Чонгук узнаёт из тысячи запахов. Его жутко смущает заниматься подобным на улице, но отель стоит каких-то бешеных денег, а если попытаться что-то такое сделать дома, тут же лишишься жилья, еды, семьи... Намджун является главным у них, и он ненавидит... Ненавидит просто когда парни вдвоём за ручку гуляют. Даже если между ними ничего нет. А уж к геям его отношение... Ну, прям совсем печальное. — Зайчонок, ты чего загрустил, м? — ласково спрашивает Тэхён и берёт младшего за подбородок. Чонгук смотрит на него и молчит. Чувств так много, что слова не справляются. Тэхён знает это. Он всегда знает. Он гладит его по голове и нежно целует, обнимая за талию и прижимая к себе. Он никому не хочет угодить, кроме своего любимого. Не для кого не хочет быть «хорошим». Из них двоих — только у Чонгука синдром отличника. Он хочет быть для всех хорошим мальчиком. Хочет, чтобы его любили, чтобы все его решения одобряли. Старается учиться на отлично. Хотя он уже их всех превзошёл, так как является единственным, кто учится в университете. Тэхён закончил старшую школу и сразу пошёл работать. Намджун тоже. Хосок вообще среднюю не закончил. А его умничка смог поступить на бесплатное отделение в хороший университет. Он уже лучше всех их, вместе взятых, но упрямо думает, что получать одобрение от старших — высшая цель его жизни. Маленький. И не слишком умный конкретно в этом вопросе. Мечтатель, который живёт с двумя реалистами и одним... Сложно сказать, кем является Хосок. Его позиция близка к похуизму, но глубоко внутри скрывается эмпатичная, израненная личность. Возможно, он тоже мечтатель. Или был им. Давно. — Я бы хотел так всегда... — шепчет Чонгук, когда отлипает и смотрит Тэхёну в глаза. Глаза у Тэхёна тёмные, почти чёрные. В них всегда прячется что-то такое, что Чонгук не может разгадать до конца. Глубокая, застарелая боль, смешанная с нежностью. Бездна, в которую страшно заглядывать слишком долго. Но он заглядывает. Он не боится. — Однажды будет, зайка, — обещает Тэхён и целует его в шею, довольно улыбаясь, когда слышит тихий стон. — Хороший мальчик, — шепчет он ему на ухо и прижимает к себе сильнее, словно боясь потерять. Тэхён почти абсолютно ничего не боится. Совсем. Есть лишь одна вещь. Один момент, который заставляет сердце замереть. Если в его жизни не будет его зайчонка, зачем же тогда жить? Они вместе с самого детства. И хоть встречаются только с четырнадцати лет младшего и шестнадцати старшего, прошло уже пять лет. А вместе — вся жизнь. И если кто-то посмеет отнять его, Тэхён убьёт не думая. Такие случаи были. А вот тех людей — уже нет. Чонгук закрывает глаза. Тепло его рук на талии. Губы на шее. Сердце под щекой. Всё остальное отступает. Нет гомофобного Намджуна, который за ужином орёт про пидоров. Нет Хосока с его подколами и ворованными таблетками. Нет универа, где надо притворяться кем-то другим. Только Тэхён. Его руки. Его голос. — О чём думаешь? — тихо спрашивает Тэхён и поглаживает большим пальцем скулу Чонгука. — О нас. О том, что мы не можем просто... быть. Что мы должны прятаться. Что если Намджун узнает... — честно отвечает Чонгук и замолкает, не в силах закончить фразу. — Намджун не узнает, — перебивает Тэхён, и в его голосе проскальзывает что-то жёсткое. — А если узнает — мне плевать. — Тебе не плевать. Ты знаешь, что будет. Он нас выгонит. Обоих. И нам некуда будет идти, — тихо говорит Чонгук и опускает взгляд. — Мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумываем, — отвечает Тэхён и гладит его по голове. — А если не придумаем? — спрашивает Чонгук и снова смотрит ему в глаза. Тэхён молчит. Он не хочет врать. Не хочет давать пустые обещания, которые не сможет сдержать. Он и так достаточно врёт — себе, врачам, Намджуну, когда говорит, что всё в порядке, что голоса стали тише, что тени отступили. Он не будет врать Чонгуку. Никогда. — Тогда мы уйдём, — говорит он наконец. — Вдвоём. Я найду работу. Ты закончишь университет. Мы снимем какую-нибудь конуру на окраине, где никому нет дела до того, кто с кем спит. Будет трудно, но мы справимся. Мы всегда справляемся. Чонгук смотрит на него и чувствует, как к горлу подступает комок. Он знает, что Тэхён говорит серьёзно. Что он действительно готов уйти. Что он действительно выберет его. Не безопасность. Не крышу над головой. Не привычную жизнь, какой бы странной она ни была. Его. Чон Чонгука. Тихого, нескладного студента в круглых очках, с облезлым кольцом на пальце, которое тот носит не снимая уже пять лет. И Тэхён выберет его вместе с этим кольцом. Вместе с его неуверенностью, его страхами, его привычкой сутулиться и занимать меньше места. Выберет целиком. — Я люблю тебя, — говорит Чонгук. — Я так сильно тебя люблю, что мне иногда страшно. — Мне тоже страшно, — признаётся Тэхён и прижимается лбом к его лбу. — Каждый день. Но когда ты рядом — чуть меньше. Он снова целует его — на этот раз в губы. Медленно, нежно, словно у них впереди вся жизнь. Может, так и есть. Может, у них действительно вся жизнь впереди. Просто она будет трудной. Но трудной вдвоём — это лучше, чем лёгкой поодиночке. Где-то вдалеке начинает чирикать первая птица. Небо над парком из розового становится голубым. Скоро пять утра. Скоро пора возвращаться. Чонгук вздыхает и утыкается носом в плечо Тэхёна. — Ещё пять минут, — шепчет он. — Можно? — Можно, — Тэхён гладит его по волосам и улыбается. — Хоть десять. Хоть всю жизнь. — Всю жизнь мы не можем. Намджун проснётся, — вздыхает Чонгук и трётся щекой о его плечо. — Намджун пусть катится к чёрту, — фыркает Тэхён и закатывает глаза. — Тэхён! — снова возмущается Чонгук и поднимает голову. — Ладно-ладно, — он смеётся и поднимает руки в капитулирующем жесте. — Не катится. Но пять минут у нас есть. Чонгук закрывает глаза и прижимается к нему крепче. Пять минут. Целых пять минут, когда можно не прятаться, не бояться, не притворяться. Пять минут, когда они просто Тэхён и Чонгук. Мужчина, который слышит голоса, и мальчик, который его любит. — Зайка, — тихо зовёт Тэхён и гладит его по волосам. — М? — отзывается Чонгук, не открывая глаз. — Ты же знаешь, что ты настоящий? Что бы ни случилось, что бы я ни говорил, когда... ну, ты понимаешь. Ты настоящий. Ты всегда настоящий. Чонгук поднимает голову и смотрит на него. В глазах Тэхёна сейчас — ни теней, ни голосов, ни страха. Только любовь. Огромная, всепоглощающая, почти пугающая в своей силе. — Знаю, — говорит Чонгук. — И ты настоящий. Даже когда тебе кажется, что нет. Тэхён выдыхает — долго, прерывисто, словно сбрасывает с плеч невидимый груз. Потом улыбается — широко, открыто, той самой улыбкой, которую Чонгук полюбил ещё в детстве, когда они впервые встретились на детской площадке и Тэхён поделился с ним бутербродом. — Тогда всё хорошо, — говорит он. — Тогда мы справимся. Через пять минут они встают со скамейки. Тэхён натягивает рубашку, отряхивает толстовку Чонгука от налипших листьев и помогает ему надеть её — бережно, словно одевает ребёнка. Чонгук поправляет очки и пытается пригладить волосы, но они всё равно торчат в разные стороны. Тэхён смотрит на него и смеётся. — Что? — смущается Чонгук и трогает свои волосы рукой. — Ничего. Ты красивый, — говорит Тэхён и продолжает улыбаться. — Замолчи, — бормочет Чонгук и отворачивается, пряча покрасневшие щёки. — Не замолчу, — отвечает Тэхён и берёт его за руку. Они идут к выходу из парка, и Тэхён на ходу переплетает их пальцы. Чонгук на секунду напрягается — привычка, выработанная годами, — но потом расслабляется. В парке никого нет. Можно. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. У выхода из парка, перед тем как выйти на улицу, где уже могут быть прохожие, они расцепляют руки. Это происходит автоматически, без слов — как по команде. Пять лет практики. Они переглядываются, и Чонгук грустно улыбается. — Однажды мы перестанем это делать, — говорит он. — Однажды — обязательно, — отвечает Тэхён. — Обещаю. И они выходят из парка — двое, которые идут чуть ближе друг к другу, чем положено «просто друзьям». Но всё ещё недостаточно близко для того, кем они являются на самом деле. До дома идти пятнадцать минут. Тэхён всю дорогу рассказывает что-то смешное — про то, как вчера Хосок пытался приготовить яичницу и спалил сковородку, про то, как Намджун опять привёл какую-то девушку и она громко кричала, про то, как Чонгук смешно морщит нос, когда читает. Чонгук слушает и смеётся. И на душе у него тепло. Потому что Тэхён рядом. Потому что он настоящий. Потому что впереди — целый день, который они проживут вместе. И плевать, что придётся врать. Плевать, что Намджун снова будет сверкать глазами. Плевать, что мир за пределами их маленькой квартиры считает таких, как они, неправильными. У них есть пять минут в заброшенном парке. У них есть кольцо с гравировкой «T+J». У них есть целая жизнь впереди. Остальное не важно.

***

Поляну заливает солнечный свет. Уже полдень. Солнце высоко над лесом. Рыжий мальчик с венком из свежих цветков на голове и в белой рубахе с красной вышивкой смотрит на небо и мочит босые ноги в тёплом ручье. Вода приятно щекочет ступни, сквозь прозрачную гладь видны гладкие камни и маленькие рыбёшки, которые трутся о его пальцы, словно приветствуя хозяина. Он тихо шепчет себе под нос странные слова — древний напев, который выучил ещё ребёнком. Слова отражаются в лесном пространстве и будто отдаются эхом по всему лесу, хотя звук намного тише, чем журчание того же ручья. Это язык не для людей. Язык для деревьев, ветра, воды. Язык для тех, кто жил здесь задолго до него. Лицо становится всё тревожнее и тревожнее. Обычно в полдень лес спокоен. Солнце в зените — время силы и ясности. Но сегодня что-то не так. Юнги зажмуривается и хватается за голову, падая на траву из положения сидя. Венок сползает набок, несколько лепестков осыпаются на землю. Силы медленно покидают его, а перед глазами маячит тьма. Она не свойственна лесу. Всем им. Она чужая, идёт откуда-то извне. Словно кто-то прорывает невидимую стену, которую он и его предки берегли столетиями. Надвигается. Медленно, но неумолимо. Сердце замирает, и становится трудно дышать. Каждый вдох даётся с хрипом, будто лёгкие сжимает ледяная рука. Юнги пытается позвать на помощь, но голос не слушается — только тихий стон вырывается наружу. — Помогите... — хрипло выдавливает он и шёпотом молится богам, чтобы это видение закончилось как можно скорее. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал такой животный страх. Может, никогда. В голове раздаётся звук, похожий на гром — глухой, раскатистый, идущий не с неба, а откуда-то изнутри черепа. Тьма отступает, но не уходит. Она сжимается в клубок где-то на границе леса, ожидая, выжидая. А красная нить, обвязанная вокруг руки мальчика, начинает мигать тревожным алым светом. Юнги бледнеет — кожа становится белее, чем ткань его рубахи. Он резко оборачивается назад, на инстинктах вскидывая руки. В его ладонях вспыхивает огонь. Но моментально гаснет, когда он понимает: перед ним никого нет. Пустота. Только трава, только ручей, только далёкие кроны деревьев. И тоскливое чувство, что за ним наблюдают. Откуда-то издалека. Сквозь барьер. Сквозь века. Юнги опускает руки и долго сидит неподвижно, глядя в одну точку. Потом медленно поднимается, отряхивает подол рубахи от примятой травы и поправляет венок. Пальцы дрожат. — Скоро будут... — говорит он тихо, почти беззвучно, и садится обратно на корточки. Голос садится, словно он только что кричал. — Скоро здесь... кто-то будет... Он замолкает, перебивая сам себя, и смотрит на увядшие под ним цветы. Они были живыми ещё минуту назад. Сейчас — чёрные, сухие, рассыпающиеся в прах от малейшего дуновения. Ещё один знак. Ещё одно предупреждение. — Кто-то страшный... и тот, кто будет нести грехи, — шепчет Юнги и подходит к ручью. Он садится на корточки и смотрит на своё отражение. Из воды на него глядит испуганный мальчик с красной нитью на запястье. Вода колышется, и на секунду за его спиной проступают четыре тёмные фигуры. Силуэты. Без лиц, без голосов. Но они там. На границе. Ждут. — В этот лес не попасть так просто, — шепчет Юнги, обращаясь к воде. — Как они пройдут барьер? Ручей не даёт ему ответа. Лишь журчит беззаботно, как и тысячу лет назад. Юнги отворачивается от воды и потихоньку начинает уходить. Нить на руке предательски жжёт — не больно, но настойчиво, как напоминание. В голову приходят странные картинки: чужие лица, незнакомые комнаты, громкие голоса, запах табака и чего-то чужеродного. Люди. Он видит людей внутри своего леса. И от этого становится по-настоящему страшно. Нужно дойти до дома. Там его ждут старшие. Там есть амулеты, травы, старые книги. Там ему помогут. Потому что сейчас изнутри его начинает поедать чувство страха — липкое, холодное, высасывающее силы. Юнги идёт и старается дышать ровно. Раз — вдох. Два — выдох. Спокойно. Он служитель. Он видел всякое. Но не такое. На пути он замечает раненого детёныша единорога. Маленький, серебристый, с дрожащими ногами и глубокой царапиной на боку. Юнги присаживается рядом, не думая, тянет руку. Животное сначала пытается отползти, но замирает — чувствует тепло, знакомое, лесное. — Тихо-тихо, — шепчет Юнги и проводит ладонью по больной ножке. Из пальцев струится слабый золотистый свет — не тот, что был при вспышке страха, а мягкий, целебный. Рана затягивается на глазах, оставляя лишь тонкий розовый шрам. Малыш поднимается, делает несколько неуверенных шагов, потом бежит — быстро, легко, словно ничего и не было. Юнги смотрит вслед и немного улыбается. Первая улыбка за сегодня. Хрупкая, но настоящая. Возможно, у тьмы тоже есть раны, которые нужно вылечить? Может, ей нужно помочь, а не просто иррационально бояться? Может, это не конец света, а начало чего-то нового? Он встаёт и идёт дальше. Трава шуршит под босыми ступнями. Венок по-прежнему сбит набок, но Юнги не поправляет его — не до того. Солнце заходит. В лесу оно заходит тогда, когда служитель сделал за день всё, что было поручено ему богами. Они нетребовательны сегодня. Или же, наоборот, слишком требовательны? Юнги чувствует тяжесть в плечах — будто нёс мешки с песком. Но он ничего не нёс. Он просто видел. И этого оказалось достаточно. — Перун, пощади... — умоляюще шепчет он и обхватывает кончиками пальцев амулет солнца, который висит у него на шее. — Я не готов к концу. Тепло амулета отдаётся в грудь, но не согревает. Страх всё ещё сидит где-то под рёбрами, сворачивается клубком и ждёт. — Это только начало, милый, — раздаётся сзади мягкий, спокойный голос самого родного и близкого человека. Юнги вздрагивает, но не оборачивается. Он узнаёт этот голос из тысячи. Знакомый. Спасительный. Он вселяет спокойствие в душу. И надежду