Связанные Нитью Макоши

Пять лет назад В коридоре пахло хлоркой и мочой. Хлоркой мыли полы каждое утро, заливали так щедро, что потом ещё час в глазах щипало, если зайти в палату после уборки. А запах мочи не выветривался никогда. Он въедался в стены, в облупившуюся краску, в серый линолеум с чёрными разводами, в больничные одеяла, которые стирали раз в неделю, и то не всегда. Этот запах был частью места — такой же, как решётки на окнах и жуткие крики по ночам. Чонгуку было четырнадцать. Он лежал на койке, подтянув колени к груди, стараясь занимать как можно меньше места — просто точка в пространстве. Стена напротив была выкрашена в бледно-зелёный. Этот цвет, наверное, должен был успокаивать, но на деле только навевал тоску. Краска потрескалась от старости, кое-где облупилась, и под ней проступала серая штукатурка. Чонгук машинально считал трещины — одну, вторую, третью, четвёртую. Он не мог остановиться. Считал всё подряд: трещины на стене, плитки на полу, шаги санитаров в коридоре, удары собственного сердца. Потому что когда он считал, он не думал. А когда не думал — не видел. Не видел, как мать хватает отца за волосы. Не видел, как отец бьёт её бутылкой по голове. Не видел, как они падают на кухонный линолеум — сначала она, потом он — и кровь растекается по жёлтым квадратам, подбираясь к его босым ступням. Он тогда сидел на полу и считал плитки. Двадцать четыре жёлтых, шестнадцать чёрных. В «тройку» он попал после двух недель в обычной больнице. Сначала его привезли туда — зашили рассечённую бровь, вылечили сотрясение, — а потом перевели сюда. Психиатрическая больница номер три. Место для тех, у кого нет денег на частную клинику. Врачи написали в карте: посттравматическое стрессовое расстройство, тревожное расстройство, обсессивно-компульсивное расстройство. Три диагноза. Чонгуку было всё равно на них. Ему было всё равно на всё. Голос он потерял на третий день. Просто однажды утром открыл рот, чтобы попросить воды, и не смог издать ни звука. Горло сжалось, язык прилип к нёбу, и вместо слов вышел только хрип. Врач сказал: психогенная немота. Это не навсегда. Может пройти через месяц, через год, а может и не пройти. Чонгук не плакал. Он вообще не плакал с того вечера. Просто кивал или мотал головой. Этого хватало, чтобы отвечать на вопросы. «Ты хочешь есть?» — кивок. «Тебе больно?» — мотание головой. «Ты помнишь, что случилось?» — и тут он просто закрывал глаза. Он не хотел никого напрягать, не хотел быть обузой. Ему хотелось стать невидимым. Чтобы санитары не смотрели, врачи не задавали вопросов, социальная работница не плакала, заполняя его документы. Социальная работница приходила раз в неделю. У неё было усталое лицо и красные глаза — она плакала каждый раз. Говорила, что как только его состояние стабилизируется, его переведут в детдом. Сначала лечение, потом детдом до восемнадцати, а потом — на все четыре стороны. Чонгук сидел на койке, сжавшись в комок, кивал и молчал. Ему хотелось сказать: «Всё в порядке, не надо плакать, я не стою ваших слёз». Но голоса не было. Поэтому он просто кивал. Она плакала сильнее. Чонгук чувствовал себя ужасно — он опять всё испортил. Опять сделал кому-то больно. Он всегда всё портил. За три месяца он выучил распорядок дня до минуты. Завтрак в семь — жидкая овсянка и кусок серого хлеба, который крошился в руках. Таблетки в восемь — белые, круглые, горькие; их нужно было запивать водой из пластикового стаканчика, а стаканчик потом возвращать санитару. Обход врача в девять — сухой мужчина в очках с толстыми линзами, который задавал одни и те же вопросы и никогда не слушал ответы. Чонгук мотал головой: нет, голосов не слышу, нет, видений нет. Врач кивал и уходил. Прогулка в одиннадцать — двадцать минут во внутреннем дворе, обнесённом бетонным забором с ржавой колючей проволокой поверху. Там росло одно-единственное дерево, кривое и чахлое, но Чонгук всё равно старался стоять под ним — просто чтобы чувствовать что-то живое над головой. Обед в час — суп, в котором плавали разваренные макароны и что-то, что называлось мясом, но на вкус было как бумага. Снова таблетки в два. Снова обход в три. Ужин в шесть — рис и котлета, которую Чонгук никогда не доедал, потому что после неё его мутило. Отбой в девять. И ночь. Ночи были хуже всего. Кто-то плакал, кто-то смеялся без причины, кто-то разговаривал с теми, кого не существовало. Стены были тонкие, слышимость — отличная. Чонгук лежал, считал удары сердца и ждал утра. Тэхён появился на второй неделе. Хотя, как потом выяснилось, он был здесь всегда — просто Чонгук его не замечал. Но в тот день Тэхён плюхнулся на скамейку прямо напротив него. Высокий, нескладный, в мятой больничной пижаме, из которой явно вырос — рукава были коротки, штанины задраны, и щиколотки торчали наружу, худые и бледные. У него были тёмные, почти чёрные глаза, и смотрели они сразу в несколько мест одновременно — на Чонгука, на стену за его спиной, на что-то в углу, чего Чонгук не видел. Он улыбнулся — широко, открыто, как будто они были старыми друзьями. — Ты новенький. Я Тэхён. Я здесь живу, — сказал он с лёгкостью, усаживаясь поудобнее и подпирая щёку ладонью. Чонгук промолчал. Он вообще не разговаривал. Он только втянул голову в плечи и отвёл глаза — не хотел, чтобы на него смотрели, не хотел мешать. — Не хочешь говорить — не говори, — продолжил Тэхён, ничуть не смутившись. Он отломил кусок хлеба от своего подноса и протянул Чонгуку. — Держи. У тебя каша невкусная, я вижу. А у меня хлеб есть. Я вообще-то не делюсь обычно. Но ты какой-то грустный. И всё время прячешься. Я за тобой неделю наблюдаю — ты сидишь в углу и считаешь что-то. Что ты считаешь? Чонгук посмотрел на хлеб. Потом на Тэхёна. Потом снова на хлеб. Медленно протянул руку и взял. Кивнул — спасибо. — Плитки, — прошептал он одними губами, не поднимая глаз. Голоса не было, но губы двигались. — Я считаю плитки. Тэхён просиял так, будто ему сообщили лучшую новость в мире. — Плитки! Отличное занятие. Я тоже считаю иногда. Только я не плитки считаю, а голоса. Их сегодня трое. Обычно больше, но сегодня трое. Наверное, выходной. — Он наклонился ближе и зашептал, сверкая глазами: — Хочешь, покажу тебе место, где можно прятаться? Когда санитары орут, они заходят в палаты, а туда — нет. Там безопасно. Ну, почти. Он взял Чонгука за руку. Просто так — без спроса, без колебаний, как будто они были знакомы сто лет. Чонгук вздрогнул от прикосновения — он вообще не привык, чтобы его трогали. Но руку не отдёрнул. Тэхён повёл его в туалет на втором этаже. Там было тесно, пахло сыростью и табаком (санитары курили здесь тайком от начальства), но Тэхён сказал, что это лучшее место в больнице. Потому что здесь унитазы ведут светские беседы. Потому что здесь живёт Монстр. — Он живёт прямо в трубе, — объяснял Тэхён, понижая голос до заговорщицкого шёпота и делая большие глаза, пока они сидели на холодном подоконнике. — Большой, скользкий, с длинными щупальцами. Он жрёт полотенца. Если не кормить его полотенцами, он вылезет и утащит кого-нибудь в трубу. Я его кормлю. Каждый день отрываю кусок от своего полотенца и бросаю в унитаз. Поэтому у меня полотенце всегда рваное. Санитары ругаются, а я не могу остановиться. Да и не хочу. Чонгук слушал и кивал. Ему не было страшно. Вообще. Рядом с Тэхёном страх отступал — это было странно, потому что Чонгук боялся всего на свете. Громких звуков, резких движений, закрытых дверей, открытых дверей, незнакомых людей, знакомых людей, темноты, света, тишины, шума — всего. Но Тэхёна он не боялся. Даже когда Тэхён рассказывал про монстра с щупальцами, Чонгук не чувствовал страха. Ему было интересно. Как будто он слушал сказку. А пока он слушал, он не думал о родителях, о крови на линолеуме, о детдоме. Он просто сидел рядом с Тэхёном на холодном подоконнике и верил в монстра. Потому что Тэхён верил. А Тэхён был единственным человеком во всей этой больнице, которому Чонгук вообще мог верить. Тэхён был здесь с двух лет. Его отец, узнав о диагнозе — ранняя детская шизофрения, — просто сдал ребёнка в психушку и больше не появлялся. Ни разу за четырнадцать лет. Ни одного визита, ни одной передачи, ни одной открытки на день рождения. Тэхён рассказывал об этом так, будто говорил о погоде. — Он меня презирал, — сказал он однажды, всё на том же подоконнике, безразлично пожимая плечами и глядя в одну точку. — Говорил, я бракованный. Говорил, лучше бы я не родился. А мне было два года. Что я мог сделать в два года? Я даже говорить толком не умел. А он уже решил. Ну и ладно. — Он пожал плечами снова и откусил кусок хлеба, который стащил с ужина. — Зато здесь я встретил тебя. Так что оно того стоило, милашка. Чонгук слушал, и ему хотелось заплакать. Но он не умел плакать — разучился. Вместо этого он осторожно, несмело положил свою ладонь поверх руки Тэхёна. Тот замолчал. Посмотрел на их руки. Потом на Чонгука. — Ты чего? — спросил он, приподнимая бровь. Чонгук покачал головой: ничего. Просто я здесь. Просто ты не один. Просто мне жаль, что с тобой так поступили. Просто ты не бракованный. Тэхён, кажется, понял. Потому что улыбнулся — широко, открыто, той самой улыбкой, которая была совсем не больничной. — Ты хороший. Самый хороший из всех. Не уходи никуда, ладно? — сказал он мягко, почти нежно. Чонгук кивнул. А потом, через месяц, голос вернулся. Они сидели на том же подоконнике. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, он барабанил по стеклу и по ржавому отливу. Чонгук смотрел на капли и вдруг почувствовал, как что-то в горле разжалось. Как будто невидимая рука, сжимавшая его четыре месяца, наконец отпустила. Он открыл рот — и звук вышел. Хриплый, чужой, как будто он одолжил этот голос у кого-то другого. — Твои тени, — сказал он, не веря собственным ушам. — Они страшные? Ой, извини... И тут же замолчал, втянул голову в плечи, испугавшись собственного голоса. Зачем он спросил? Сейчас Тэхён посмотрит на него, и это будет невыносимо. — Ты заговорил! — Тэхён чуть не упал с подоконника. Схватил его за плечи и затряс, смеясь и не веря своим ушам. — Чонгук, ты заговорил! Не извиняйся! Никогда не извиняйся за это! — Но я... я не хотел мешать. Я просто спросил. Извини, если это глупый вопрос, — пробормотал Чонгук, краснея и отводя взгляд. — Это не глупый вопрос! — перебил Тэхён, заглядывая ему прямо в глаза. — Это самый нормальный вопрос из всех, что мне задавали. Да, они страшные. Но когда ты рядом, они тише. Ты их как будто выключаешь. Не извиняйся. Ты не можешь мне помешать. Ты — единственное, что мне помогает. Понял? Чонгук смотрел на него, и губы сами расползались в улыбке — первой настоящей улыбке за четыре месяца. — Понял. Я... я постараюсь не извиняться. Извини, — выдохнул он и тут же осёкся. Тэхён расхохотался. — Ты только что извинился за то, что постараешься не извиняться. Ладно, привыкнешь. Я тебя научу. Будешь извиняться только по делу — когда наступишь мне на ногу или съешь мой хлеб, — сказал он, всё ещё посмеиваясь. — Я не ем твой хлеб, — тихо ответил Чонгук, и в голосе его прозвучала слабая обида. — И правильно. Мой хлеб — это святое, — кивнул Тэхён с мягкой улыбкой и потрепал младшего по волосам. Они сидели на подоконнике до самого отбоя, и Чонгук впервые за долгое время чувствовал, что всё может быть хорошо. Что он не один. Что есть человек, которому он не мешает. Который сам хочет быть с ним рядом. Намджун появился через два месяца. Чонгук запомнил этот день во всех деталях — в звуках, в запахах, в ощущениях. Они с Тэхёном сидели в том самом туалете на втором этаже, а снаружи доносились крики, топот ног, звон разбитого стекла. На больницу напали. Какая-то чужая группировка — кому-то нужно было что-то делить на этой территории. Санитары разбежались. Пациенты прятались в палатах, под кроватями, в подсобках. Чонгук слышал, как в коридоре что-то грохнуло — что-то тяжёлое, металлическое, — и сжался в комок, стараясь стать как можно меньше. Если он будет маленьким, его не заметят. Если не заметят — не тронут. Если не тронут — он выживет. Точнее — они. — Не бойся, — сказал Тэхён, прижимая его к себе. Он обхватил Чонгука руками и вжал спиной в стену, заслоняя собой дверь. В его голосе не было ни капли сомнения, только холодная решимость. — Они не войдут. Я не пущу. — Тэхён... — прошептал Чонгук, дрожа всем телом. — Пожалуйста, не надо. Спрячься со мной. Давай спрячемся вместе. — Если они ворвутся, я их задержу. А ты беги. В другой конец коридора, там пожарная лестница. Она открыта, я проверял, — проговорил Тэхён быстро, не сводя глаз с двери. — Я не брошу тебя. — Чонгук вцепился в его пижаму, сжимая ткань побелевшими пальцами. — Если ты умрёшь, я тоже. Я не шучу. Прости, но я не шучу. Я не смогу без тебя. Тэхён посмотрел на него долгим, странным взглядом, в котором смешались страх и бесконечная нежность. — Ты правда этого хочешь? Остаться со мной? Даже если опасно? — спросил он тихо, почти шёпотом. Чонгук кивнул, вжимаясь в него. — Ты единственный, с кем мне не страшно. Прости, если это эгоистично, — выдохнул он, зажмуриваясь. — Не извиняйся. Никогда не извиняйся за то, что хочешь быть со мной, — шёпотом сказал Тэхён и нежно поцеловал мальчика в лоб. Дверь распахнулась. В проёме стоял мужчина. Огромный — почти под потолок. На нём была чёрная кожаная куртка на молнии, воротник поднят. Лицо уставшее, с тяжёлой челюстью, покрытое трёхдневной щетиной. Он тяжело дышал — грудь вздымалась и опускалась под кожей куртки. В одной руке кастет, на костяшках кровь. Он обвёл взглядом туалет — быстро, цепко, как человек, привыкший оценивать обстановку за секунду, — и задержался на двух мальчиках в углу. — Вы кто? — спросил он, всё ещё пытаясь отдышаться. Голос был низкий, хрипловатый, но не злой. Тэхён вскинул голову и прижал Чонгука к себе ещё крепче. — Мы никто. Мы просто прячемся. Пожалуйста, не трогайте нас. Мы ничего не сделали. — Он указал глазами на Чонгука, и его голос стал твёрже. — Его не трогайте. Меня — можете, а его нет. Если попробуете тронуть, я убью вас. Чонгук отчаянно замотал головой — нет, меня можно, а Тэхёна не трогайте, пожалуйста. Мужчина смотрел на них. На одного — маленького, хрупкого, в круглых очках, который дрожал и пытался раствориться в стене. На второго — повыше, постарше, который заслонял первого собой, хотя у самого руки дрожали. Он смотрел и что-то решал. Что-то важное. — Здесь опасно, — сказал он. — Сейчас сюда придут остальные. Я могу вас вывести. Хотите? Тэхён посмотрел на Чонгука. Потом на мужчину. — Мы хотим жить, — сказал он, и в его голосе не было ни мольбы, ни страха. Только спокойная, уверенная констатация факта. Он крепко обнял младшего за плечи. Мужчина кивнул. — Тогда пошли. Быстро. Держитесь за мной, — бросил он через плечо и уже развернулся к выходу. Он вышел в коридор. Тэхён схватил Чонгука за руку, и они побежали за ним — через коридор, залитый аварийным светом, мимо разбитых дверей и перевёрнутых каталок, мимо рассыпанных по полу таблеток. Через чёрный ход, пропахший мусором и кошками. Через захламлённый двор, заваленный старыми шинами и ржавыми бочками. Через пролом в бетонном заборе — узкий, едва достаточный, чтобы протиснуться. Мужчина шёл быстро, не оборачиваясь, но Чонгук чувствовал, что он слушает их шаги, их дыхание. Чонгук споткнулся о какую-то арматуру, и Тэхён тут же подхватил его. — Я держу тебя. Бежим! — выкрикнул Тэхён, задыхаясь. Мужчина оглянулся через плечо. Заметил, как Тэхён держит Чонгука за руку, как прикрывает его от ветра. Ничего не сказал. Просто кивнул — то ли им, то ли сам себе — и продолжил идти. Так они оказались здесь. В этой квартире. Пять лет назад. Втроём: Намджун, Тэхён и Чонгук. Через год появится Хосок — Намджун вытащит его из борделя, такого же тощего и дрожащего. Но это будет потом. А пока они просто жили. Учились. Привыкали. Становились семьёй.

***

Настоящее время Дверь открылась почти без звука — Намджун смазал петли месяц назад и с тех пор проверял каждую неделю. В их районе лучше, когда дверь открывается тихо. Здесь не терпят лишний шум. Чонгук шагнул через порог первым. В прихожей было темно, только с кухни падал свет — жёлтый, тусклый. В этой полосе света кружились пылинки, мелкие, почти невидимые. Чонгук засмотрелся на них. Старая привычка — ещё с больницы. Мозг автоматически начинает считать объекты. Сзади скрипнула половица — та самая, у порога, которая скрипела всегда. Тэхён зашёл следом, почти вплотную, и Чонгук почувствовал тепло его тела за спиной. От Тэхёна пахло табаком, дешёвым гелем для душа и ещё чем-то — тёплым, домашним. Чонгук мог бы найти его в полной темноте по одному этому запаху. Они расцепили руки. Пальцы просто разжались, и каждый сделал полшага в сторону. Пять лет практики. Чонгук снял очки и протёр стёкла краем толстовки. Они были чистыми. Просто привычка — когда он нервничал, нужно было чем-то занять руки. Он поднял глаза и посмотрел на вешалку. Четыре куртки. Они висели здесь всегда, сколько он себя помнил в этой квартире, — пять лет. Чёрная кожаная куртка Намджуна. Тяжёлая, из толстой бычьей кожи, которая пахла даже спустя годы — терпкий запах, смешанный с сигаретным дымом. Высокий воротник был потёрт на сгибе — Намджун часто поднимал его в ветреную погоду. Рукава собрались складками на локтях, кожа там стала светлее и мягче. Серебряная молния шла наискось от правого бедра к левому плечу и вечно заедала на середине, и Намджун каждый раз дёргал её с такой силой, что казалось, сейчас оторвёт язычок. К воротнику была пристёгнута тонкая металлическая цепочка — Намджун носил её столько, сколько они его знали, и никто не спрашивал, откуда она. Тёмно-синий бомбер Тэхёна. Старый, потрёпанный. Левая пола была вытерта до белёсой ткани — Тэхён вечно тёр её большим пальцем, когда нервничал или задумывался, и за годы протёр почти до дыры. Чонгук знал эту привычку так же хорошо, как свои собственные. На правом манжете темнела подпалина — след от сигареты, которую Тэхён однажды забыл потушить и уронил на рукав. Подкладка на спине была небрежно зашита чёрными нитками, не в цвет, потому что синих ниток в доме не нашлось. Тэхён мог бы купить новый бомбер, но не хотел. Он привык к этому. Зелёный бомбер Хосока. Великоватый, с чужого плеча — Намджун отдал его Хосоку, когда тот только поселился у них, тощий, дрожащий, в рваной куртке, из которой вырос ещё до того, как попал в бордель. Бомбер висел на нём мешком, рукава приходилось закатывать, плечи сползали вниз, но Хосок носил его не снимая. На правом рукаве красовалась нашивка — жёлтый Пикачу, который подмигивал. Хосок пришил его сам, пьяный в хлам, кривыми стежками, и Пикачу получился кособоким: одно ухо выше другого, хвост завалился набок, а молния, которая должна была быть жёлтой, стала оранжевой, потому что жёлтых ниток не нашлось. Чонгук помнил тот вечер. Хосок сидел на полу в своей комнате с иголкой и матерился так, что было слышно через стену. Серый бомбер Чонгука. Самый маленький, самый аккуратный, самый новый. Никаких нашивок, никаких подпалин, никаких потёртостей. Только на левом плече была маленькая, едва заметная царапина — след от ветки в парке, когда они с Тэхёном пробирались сквозь кусты на рассвете. Чонгук застёгивал его на все пуговицы, всегда. Тэхён подкалывал: «Ты как на парад собрался». Чонгук краснел, но пуговицы не расстёгивал. Ему нравилось, когда всё было на своих местах. Когда порядок. Под вешалкой в ряд стояли берцы. Четыре пары. Чёрная кожа, толстая рифлёная подошва, металлические вставки на носках. Берцы Намджуна — сорок шестой размер, начищенные до блеска. Берцы Тэхёна — сорок четвёртый, с трещиной на правом. Берцы Хосока — тридцать девятый, с вечно развязанными шнурками и прилипшей к подошве жвачкой. Берцы Чонгука — тридцать восьмой, самые новые, с маленькой вмятиной на левом носке. — Чонгук, Тэхён, — раздался голос Намджуна с кухни. Он звучал глухо и устало. — Идите сюда. Оба. Чонгук вздрогнул. Он думал, что Намджун ещё спит. Когда они уходили в четыре утра, Намджун лежал в своей комнате, завернувшись в одеяло, лицом к стене. Чонгук всегда заглядывал к нему перед уходом — просто проверить, что он дышит. Что он не умер. Что самый большой страх пока что не исполнился. Он прошёл на кухню. Тэхён — за ним. Намджун сидел за столом в белой майке. Старая, с пятном от кофе на груди, которое не отстиралось уже месяц. Перед ним стояла кружка. Кофе остыл — на поверхности плавала тонкая плёнка. Намджун не пил его. Под глазами залегли тени. Он мало спал в последнее время — работа, собрания, дела. Тащил всё на себе и никому не жаловался. — Где вы были? — спросил он, не поднимая глаз, и в голосе его звучала не злость, а глубокая, застарелая усталость. — Гуляли, — Тэхён сел напротив, закинул ногу на ногу и взял из вазы яблоко. — Дышалось хорошо. Рассвет красивый был. Небо сначала розовое, потом голубое, — проговорил он с лёгкой, почти мечтательной интонацией. — В пять утра, — сухо констатировал Намджун. — А что, нельзя? — Тэхён вскинул бровь, и в его голосе послышался вызов. Намджун поднял глаза. Посмотрел на Тэхёна, потом на Чонгука. Чонгук стоял в дверях, втянув голову в плечи, и не знал, куда деть руки. Сунул их в карманы, вытащил, скрестил на груди, опустил. Намджун знал этот жест — Чонгук так делал всегда, когда нервничал. — Вы уходите в парк не первый месяц, — сказал Намджун, отставляя кружку. — Я знаю. Раньше — раз или два в неделю. Но последние две недели — каждый день. Каждое утро. Вы встаёте, одеваетесь и уходите. Не завтракаете, не ждёте нас. Я хочу знать, что происходит. — Ничего не происходит. — Тэхён надкусил яблоко. Хруст раздался на всю кухню. — Просто лето. Рассветы красивые. Воздух хороший. Сидим, дышим, разговариваем. Ты бы тоже попробовал как-нибудь. Вместо того чтобы спать до обеда с очередной подругой, — добавил он с лёгкой усмешкой. Намджун пропустил колкость мимо ушей. Он смотрел на Чонгука. Чонгук чувствовал этот взгляд кожей и хотел провалиться сквозь землю. — Чонгук. Что вы делаете в парке? — предпринял вторую попытку узнать правду старший, и голос его прозвучал мягче, но настойчивее. — Гуляем, — тихо ответил он, глядя в пол и чувствуя, как заливаются краской щёки. — Тэхён же сказал... Сидим, разговариваем. На рассвет смотрим. И на птичек смотрим... Извини, если это звучит странно, — голос мальчика стал тише, он покраснел. — Ты опять извиняешься. Перестань. Я просто спрашиваю, — Намджун потёр переносицу. — Извини, — прошептал Чонгук, вжимая голову в плечи. — Чонгук. — Прости. Я не специально. Намджун вздохнул. За пять лет он привык. Они все привыкли. Чонгук извинялся за всё — за то, что вошёл в комнату, за то, что взял последний кусок хлеба, за то, что дышал слишком громко. Это был его способ существовать в мире, где он до сих пор иногда чувствовал себя лишним. — Каждый день. В заброшенном парке. И вы просто сидите и дышите. И смотрите на ёбаных птичек? — с подозрением спросил Намджун, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — А что в этом такого? — спросил Тэхён, и в его голосе появилась ледяная нотка. Он отложил яблоко и выпрямился на стуле. Его бесил этот ненужный допрос. — Ничего, — ответил Намджун после долгой паузы. Он отодвинул кружку и поднял на Тэхёна тяжёлый взгляд. — Просто странно. Вы уходите каждый день, возвращаетесь счастливые. Оба. Как будто выиграли в лотерею. Я просто хочу понять. — Мы не выигрывали в лотерею. Просто гуляем, хён. Тебе что, блять, заняться нечем? Доебался без повода. Ходить в парк — не преступление, — раздражённо бросил Тэхён и откинулся на стуле, скрестив руки на груди. — Я не говорю, что преступление. Я просто спрашиваю, — ответил Намджун спокойно и тяжело вздохнул, снова утыкаясь взглядом в кружку. Чонгук стоял ни жив ни мёртв. Ему хотелось сказать: «Прости, хён, мы больше не будем, мы не хотели тебя волновать». Но он молчал. Потому что если бы открыл рот — рассказал бы всё. И тогда случилось бы то, чего он боялся больше всего. — Ладно, — сказал Намджун и выдохнул, проводя ладонью по лицу. — Сегодня вечером выезжаем. На районе опять чужие. Третий раз за месяц. Пора поговорить. Они слишком много себе позволяют, — произнёс он и достал из кармана пачку сигарет. Тэхён кивнул, всё ещё хмурый, но напряжение в его плечах немного спало. — Я с вами, — быстро выпалил Чонгук, делая шаг вперёд. — Нет. Ты останешься, — строго отрезал Намджун, шаря по карманам в поисках зажигалки. — Сука, куда она делась... — Почему? — расстроенно спросил мальчик, глядя на старшего умоляющим взглядом. — Потому что ты не боец. Ты студент. У тебя универ, диплом, нормальное будущее. Ты не должен бегать по заброшкам и получать по рёбрам. Ты не умеешь драться — мы пробовали, ты разбил костяшки и ходил с ссадинами две недели. Я не хочу, чтобы тебя покалечили. Ты нужен здесь. Ты нужен Тэхёну, — произнёс Намджун, найдя наконец зажигалку в заднем кармане и закуривая. Чонгук замер. Намджун сказал это так просто, что на секунду ему показалось — он знает. Но нет. В его взгляде не было ни подозрения, ни осуждения. Только усталость и странная, почти отцовская забота. — Я не хочу отсиживаться, пока вы там. Я буду волноваться!.. Извини. Но я хочу... — возмущённо начал Чонгук, но осёкся, встретившись с тяжёлым взглядом старшего. — Хватит извиняться. Ты останешься, — холодно отрезал Намджун. Чонгук опустил глаза. Тэхён поймал его взгляд и едва заметно кивнул: не лезь, я справлюсь, я вернусь. Чонгук кивнул в ответ. Тэхён никогда его не обманывал.

***

Хосок проснулся от того, что телефон сел. Экран погас, наушник выпал и запутался где-то под подушкой, а он так и заснул с открытой вкладкой. Уже в третий раз за эту неделю. Он лежал, уткнувшись лицом в скомканное одеяло, и слушал голоса за стеной. Голоса просачивались сквозь картонные стены — приглушённые, но он узнавал интонации безошибочно. Намджун: низкий, спокойный, с металлическими нотками (он так говорил, когда был недоволен, но пытался это скрыть). Тэхён: ленивый, с вызовом. Чонгук: тихий, почти неслышный, с этими его вечными «извините». Хосок знал эти голоса. Четыре года он их слушал. Четыре года они были его маяками. Когда он просыпался посреди ночи от кошмаров — а они снились ему почти каждую ночь, — он прислушивался. Если слышал дыхание Намджуна за стеной — порядок. Если слышал, как Тэхён ворочается и бормочет во сне — порядок. Если слышал, как Чонгук читает вслух учебник — порядок. Они были доказательством, что он всё ещё здесь, а не в том кошмаре. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Мысли были мутные. Ему опять снился подвал. Опять снились руки, лица, запахи — он не помнил деталей, но помнил ощущение: липкий страх, холодный пол, чужие пальцы на коже. Он проснулся среди ночи в холодном поту и первым делом схватился за телефон. Сначала просто скроллил ленту — новости, мемы, чьи-то фотографии. Потом этого стало мало. Пальцы сами зашли в приватный браузер — по привычке, по накатанной схеме. Он даже не заметил, как это произошло. Одна вкладка, вторая, третья. Он лежал на боку и смотрел, пока рука не затекала, пока глаза не начинали слезиться от яркого экрана. И не мог остановиться, пока не становилось тошно. Тогда он отбрасывал телефон и лежал в темноте, опустошённый, с ощущением, что он грязный изнутри. А утром просыпался, чистил историю браузера и делал вид, что ничего не было. Это длилось уже полгода. Может, больше — он не считал. Он вообще старался об этом не думать, но мысли всё равно лезли, особенно когда за стеной раздавались звуки. А они раздавались часто. Намджун приводил девушек регулярно — раз в неделю, иногда чаще — и каждая новая была громче предыдущей. Хосок тогда затыкал уши наушниками и врубал громкость на максимум. Не помогало. Он всё равно слышал смех, стоны, скрип кровати. И это вызывало что-то тёмное — ревность, зависть, отвращение к самому себе. А потом он снова открывал вкладки. Порочный круг. Он знал, что это порочный круг. Но ничего не мог поделать. С кухни донёсся обрывок: «...ты не боец, Чонгук. Ты студент». Хосок хмыкнул в подушку, криво усмехаясь. Намджун опять решал за всех. Опять был прав. Бесило. Но без этого он не мог — когда Намджун решал, мир становился понятным. Таким, в котором можно жить. Он сел на кровати, нашарил телефон. Сдох. Пришлось вставать. Сунул зарядку в телефон, потянулся, хрустнул шеей. Наушник намотался на запястье за ночь — на коже остался красный след. Надо бы перестать засыпать с телефоном. Он зевнул и, не найдя тапки (они вечно пропадали, скоро он поверит в слова Тэхёна о том, что их крадут какие-то чепушилки, кем бы они, мать их, ни являлись), пошёл на кухню босиком. Одеяло тащилось следом. На кухне уже сидели все трое. Хосок плюхнулся на табурет и потянулся к хлебу. — О, — сказал он с набитым ртом, жуя и одновременно пытаясь говорить. — Вернулись. А я уж думал, вы там поселились. Жаль-жаль, у Тэхёна много крутых шмоток, и кровать удобнее, чем моя, можно было бы прибрать это всё к рукам, — протянул он наигранно грустным голосом и взял ещё один кусок. — Мы просто гуляли, балбес, — раздражённо бросил Тэхён, закатывая глаза. — Ага. Гуляли они. В пять утра. В парке. Вдвоём. Подозрительноо, — хихикает Хосок, болтая ногами. — Хосок, — предупреждающе сказал Намджун, не поднимая головы. — Молчу. Я просто спросил. Имею право. Я тут живу. Мы же типа семья? Ну, такая... неблагополучная, блять. Капельку, — он показал пальцами, насколько именно. — Мы нормальные, — возразил Намджун, но без особого энтузиазма. — Ага, нормальные. — Хосок обвёл кухню взглядом, усмехаясь. — Просто образцово-показательная ячейка общества. Папа Намджун, который тащит всё на себе и спит с новой тёлкой каждую неделю. Сын Тэхён, который слышит голоса и разговаривает с унитазами. И я — блудный сын-наркоман, который ворует таблетки из аптечки. Прям картинка для учебника по обществознанию! Чонгук стоял у двери и ждал. Ждал, что Хосок назовёт и его. Но Хосок откусил ещё хлеба и замолчал, глядя в стол. Чонгук почувствовал, как внутри что-то сжалось. — А я? — спросил он тихо, и голос его дрогнул. Хосок поднял глаза. — Что — ты? — В твоей эм... семье. Мне какая роль? Хосок посмотрел на него, дожёвывая хлеб. Потом усмехнулся, но как-то невесело. — А ты у нас святой, блять. Хороший мальчик. Отличник. Всеобщий любимчик. Которого все берегут и не берут на дела, потому что он хрустальный. Доволен? Меня эти уебаны вот всегда тащут с собой... Чонгук ничего не ответил. Он смотрел в пол. Сам напросился. Хосок заметил, как дрогнули его губы, и осёкся. — Ладно, извини. Я не хотел. Просто настроение дерьмовое. Не выспался. Опять до четырёх утра в телефоне сидел, как ёбнутый. Смотрел по... ну, ты не поймёшь. — Он покосился на Чонгука и отвёл взгляд. — Ты у нас ещё маленький. Тебе такое смотреть нельзя. И не надо. — Я не маленький, — тихо возразил Чонгук, и в его голосе прозвучала слабая обида. — Мне девятнадцать. — А выглядишь на пятнадцать. И извиняешься как ребёнок. Так что для меня ты мелкий. И слава богу. Короче, не бери в голову. Ты тоже член... семьи нашей несчастной. Самый нормальный из нас. Сорян, голова гудит жутко, я опять почти не спал, — вздохнул подросток, потирая виски. Тэхён перестал жевать и бросил на Хосока короткий взгляд. Намджун оторвался от кружки. Хосок встретился с ними глазами и едва заметно мотнул головой: не при ребёнке. Тэхён хмыкнул и вернулся к яблоку. Намджун отвёл глаза. Чонгук ничего не понял. — Так что ты там смотрел так долго? — спросил он, нахмурившись. — Неважно. Ешь кашу, — отрезал Хосок, пододвигая к нему тарелку. — Но ты сказал... — Я сказал — неважно. Взрослые темы. Вырастешь — узнаешь. Че там ещё детям говорят, когда они лезут куда не надо? Короче, проехали. — Он придвинул к Чонгуку тарелку. — Ешь. Холодная уже. Растущий организм нуждается, бла-бла-бла. Чонгук нахмурился, но спорить не стал. Взял ложку и начал размешивать кашу, создавая узоры. Хосок зачерпнул свою порцию и скривился, глядя на серую массу с отвращением. — Эта херня на вид, на запах и, я уверен, на вкус как картон. Вы серьёзно это едите? — Это полезно, — сказал Намджун, не поднимая глаз. — Это полезно, — эхом повторил Тэхён и откусил бургер. Они сидели напротив и синхронно жевали, оба курили ашки, выпуская пар в потолок. Хосок перевёл взгляд с бургеров на свою тарелку. — То есть вы, два ёбаных мужика, жрёте бургеры, а я должен давиться этой серой массой? Потому что мне нужно типа «расти»? — Именно, — сказал Намджун. — Именно, — поддакнул Тэхён, улыбаясь уголками губ. — Зожники высшего уровня, тренера, блять, не играющие, — пробормотал Хосок. Потом пнул Чонгука под столом: — Да пошёл ты нахуй! Чонгук вздрогнул и обиженно поджал губы. Весь его рисунок смазался, а он так старался. — А я-то что?! — А ты не сиди с таким лицом. Ты тоже эту дрянь не ешь. Ты ею рисуешь. Это неуважение к повару, — заявил Хосок, тыча в него ложкой. — Ты сам сказал, что это клейстер. — Я сказал «на вкус как картон». Клейстер — это ты придумал. — Клейстер — это точное определение, — вставил Тэхён, не переставая жевать. — Вот. Даже Тэхён согласен, — Хосок торжествующе ткнул пальцем в его сторону. Намджун вздохнул и отложил бургер. — Ешь кашу, Хосок. — Не буду. — Ешь. — Не буду. Я лучше пойду и... — Он осёкся. Вспомнил, что телефон на зарядке, и что именно он там смотрел ночью, и что историю браузера не почистил. Покраснел и замолчал. — И? — спросил Намджун, приподнимая бровь. — И... поем каши. — Он зачерпнул овсянку и принялся активно поедать свою порцию. — Вкуфная. Осень. Пять звёсд Мышлена! — наигранно радостно воскликнул Хосок, с полностью набитым ртом. Чонгук прыснул. Тэхён хмыкнул. Намджун дрогнул уголками губ. — Тэхён, таблетки, — сказал он, вставая. — Не забудь. — Не забуду, — кивнул парень, собирая посуду и ставя её в мойку. Хосок проводил Намджуна взглядом. Потом посмотрел на Тэхёна. Потом в сторону его комнаты. На тумбочке лежала белая упаковка. Не вскрыта. Хосок хотел сказать. Но не сказал.

***

Собрались в гараже за пустырём. Добирались дворами — через пролом в бетонном заборе, мимо старых покрышек. Внутри пахло бензином и сыростью. Лампочка на перемотанном проводе качалась от сквозняка. Парни расселись на бочках и ящиках — человек двенадцать. Воздух был тяжёлый от сигаретного дыма и напряжения. Намджун стоял под лампочкой. Свет падал на него сверху, делая черты резче. Дракон на левой руке шевелился в пляшущем свете. Тигр замер. Пионы то вспыхивали, то гасли. Восемь лет назад он начал собирать район — тогда здесь была дыра, каждый делал что хотел. Намджун сказал: хватит. И люди пошли за ним. Конечно, пришлось сделать ещё дохуя вещей поверх этого, но вспоминать о тех моментах совсем не хочется. Намджун не любил чувствовать боль. Он любил её доставлять. — Чужих трое. Крутятся возле стройки. Они оставляют закладки, нашли место, конечно... Нужно объяснить им, что здесь таким не промышляют. Слова они не поняли. Придётся по-другому, — серьёзно сказал Намджун, обводя всех холодным взглядом. Парни закивали. Кто-то проверил кастет в кармане. Кто-то сплюнул на бетонный пол. Намджун перевёл взгляд на Тэхёна. Тот стоял у стены и смотрел куда-то мимо. Лицо бледное. Руки дрожат. В принципе — обычное состояние для парня. Но лучше держать его рядом. — Тэхён, ты со мной. Хосок — прикрываешь. Чонгук остаётся. Сиди как мышка, мелкий, — строго сказал мужчина, пока остальные расходились по своим местам. Чонгук стоял у входа. Тэхён подошёл к нему, и на секунду его лицо смягчилось. — Всё нормально. Я справлюсь, зайка, — нежно прошептал он и провёл ладонью по щеке младшего. У него были тики — мелкие, едва заметные подёргивания уголка глаза. Чонгук напрягся, внутри что-то неприятно сжалось. — Ты таблетки принял? — Да, — ответил Тэхён ровно, не отводя взгляда. Чонгук посмотрел ему в глаза. Тэхён не моргнул. Чонгук почти поверил.

***

Дело прошло быстро и грязно. Чужаков было трое — мелкие барыги, которые решили, что заброшенная стройка на окраине района никому не нужна. Они ошиблись. Намджун с парнями подошли молча, без предупреждений — просто вышли из темноты, как тени. Один из чужаков попытался бежать — Хосок сбил его с ног, подставив подножку тяжёлым берцем. Второй достал нож, но Тэхён выбил его одним ударом — быстрым, точным, почти не глядя. Третий просто стоял и трясся, пока Намджун объяснял ему правила игры: здесь не торгуют, здесь не светятся, здесь вообще не появляются, если хотят сохранить ноги в рабочем состоянии. Говорил Намджун спокойно, почти лениво, и от этого спокойствия становилось ещё страшнее. Чужаки ушли, оставив товар — несколько пакетиков с белым порошком, которые Намджун молча высыпал в грязь и растёр подошвой. Никакого героина в его районе. Никаких наркотиков. Он видел, что это делает с людьми. Видел на примере Хосока. Видел на примере Тэхёна, которого пичкали таблетками с двух лет. Хватит. Тэхён во время драки двигался странно — слишком резко, слишком дёргано. Пару раз он замирал на секунду, глядя в пустоту, и Хосоку приходилось его окликать. Но в целом справился. Когда всё закончилось, он стоял, прислонившись спиной к бетонной стене, и тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Хосок подошёл к нему, протянул сигарету. Тэхён взял молча. Руки дрожали. — Ты как? — спросил Хосок, закуривая сам. — Нормально, — ответил Тэхён, но голос его звучал глухо и пусто. — Таблетки принял? — Да. — Врёшь ведь. — Не знаю, мелочь, — сказал Тэхён и затянулся. Хосок ничего не сказал. Просто стоял рядом и курил, пока Намджун заканчивал разговор с парнями.

***

Тэхён сидел на кухне один. Квартира была пустой. Холодильник гудел. Он нашёл таблетки утром в ящике, под носками Хосока. Достал, положил на тумбочку. И не принял. Задумался, отвлёкся, забыл. Или не забыл — просто не захотел. Иногда ему казалось, что без таблеток он слышит голоса, а с таблетками не слышит ничего — даже самого себя. И непонятно, что хуже. Теперь он сидел и смотрел в стену. Стена была белая, с трещиной у плинтуса. Трещина шевелилась. Медленно, как червяк после дождя. Он моргнул — замерла. Перестал моргать — поползла. Он перевёл взгляд в угол. Тени. Сегодня они были гуще. Темнее. Как будто кто-то налил в них чернил. Голосов пока не было. Только шёпот. Тихий, далёкий. «Идут». «Скоро». Тэхён потёр глаза. Пальцы дрожали. — Я просто устал, — сказал он вслух. Квартира не ответила. Холодильник гудел, и гул становился всё ниже, всё ритмичнее. Как дыхание. Он резко обернулся. Никого. Таблетки лежали на тумбочке. Протянуть руку — и всё. Шёпот стихнет. Тени побледнеют. Он не протянул. Сидел и смотрел в угол. Тени смотрели в ответ.

***

В лесу темнело рано. Под кронами деревьев солнце уходило стремительно — только что было светло, и вот уже сумерки, густые, синие, почти ночные. Лес замолкал: птицы переставали петь, ветер стихал, даже ручей журчал тише обычного. Всё замерло в ожидании. Юнги стоял на границе — там, где деревья редели и начинался другой мир. Чужой. Мир людей. Воздух здесь был плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Барьер. Не стена, не забор — ощущение. Как будто проходишь сквозь толщу воды, и она сопротивляется — мягко, но неумолимо. Барьер был старше, чем сам лес. Старше, чем служители. Он стоял здесь всегда, сколько Юнги себя помнил — а помнил он всего год, — и всегда был прочным, непробиваемым, надёжным. Теперь он истончился. Юнги протянул руку и коснулся ладонью невидимой границы. Барьер отозвался дрожью — лёгкой, как вибрация струны. Не больно, но ощутимо. Нить на запястье потеплела, потом нагрелась, потом стала горячей. Юнги не отдёрнул руку. Он закрыл глаза. Прислушался. Сквозь барьер доносились звуки. Гул машин — далёкий, монотонный, как шум моря. Обрывки музыки — низкие басы, бит, чей-то смех. Запах бензина, нагретого асфальта, табачного дыма. Мир людей. Огромный. Громкий. Чужой. И голоса. Четыре голоса, которые звучали громче, отчётливее остальных — как будто были ближе всех к барьеру. Первый — низкий, спокойный, властный. Он отдавал приказы, и остальные слушались. Второй — резкий, язвительный, с хрипотцой и смешком. Он перебивал, шутил невпопад, но в его голосе слышалась тревога. Третий — тихий, мягкий, почти шёпот. Он редко говорил, но когда говорил, первый замолкал и слушал. И четвёртый... четвёртый голос был не похож на остальные. Он то взлетал, то падал. То говорил быстро, нервно, захлёбываясь словами, то замолкал на полуслове и молчал так долго, что становилось страшно. Как будто человек разговаривал сам с собой. Или с кем-то, кого никто, кроме него, не слышал. Юнги отдёрнул руку. Нить на запястье вспыхнула алым — ярко, тревожно, как маяк в тумане. — Идут, — прошептал он. — Уже идут. Барьер молчал. Но Юнги чувствовал: он слабеет. С каждым днём. С каждым часом. Скоро он не выдержит. Скоро он падёт. И тогда четверо войдут в лес. Те, кого он видел в отражении ручья. Те, кого никто не звал, но кто придёт всё равно. Он развернулся и пошёл обратно, в глубь леса. Нить на запястье продолжала светиться. Венок на голове совсем сбился набок, лепестки осыпались, но он не поправлял его. Ему было не до того. Тропа вилась между вековых дубов, огибала замшелые валуны, перепрыгивала через ручьи по скрипучим деревянным мосткам. Вокруг возвышались деревья, которым было по нескольку сотен лет. Их стволы были такими толстыми, что даже втроём не обхватить. Кора тёмная, морщинистая, кое-где покрытая лишайником — серым, голубоватым, похожим на кружево. Между корнями прятались крошечные огоньки — светляки, которые здесь водились даже днём. Юнги знал: это не простые светляки. Это души предков. Тех служителей, что ушли за грань, но не покинули лес. Они жили в корнях дубов, в каплях росы, в шорохе листьев. Иногда с ними можно было говорить. Чимин умел. Где-то вдалеке, на востоке, за цветущими вересковыми полями, Сокджин, наверное, уже знал. Он всегда знал. Его дар позволял ему чувствовать беду задолго до того, как она случалась, — но за это знание он платил памятью. Каждый раз, когда Сокджин использовал свою силу, Боги забирали у него воспоминание. Одно. Любое. Иногда — неважное: вкус яблока, цвет заката. Иногда — лицо матери. Юнги надеялся, что сегодня Сокджин не забыл ничего важного. Дом показался из-за деревьев. Он стоял на небольшой возвышенности, среди вековых дубов, которые обступали его полукругом, как стража. Стены, сложенные из тёмных брёвен, почерневших от времени и влаги, казались частью скалы, на которой стоял дом. Кое-где между брёвнами пробивался мох — мягкий, изумрудный, он светился в закатном свете. Крыша поросла мхом, и в нём цвели мелкие белые цветы — они раскрывались только на рассвете и закрывались к полудню. Сейчас, в сумеречный час, они уже спали, сжавшись в бутоны. Над дверью висел амулет — солнце с расходящимися лучами, вырезанное из дуба и выбеленное дождями. Юнги коснулся его кончиками пальцев, прежде чем войти, и амулет отозвался теплом. Внутри было тепло. В очаге горел огонь — маленький, но жаркий. Пахло травами и воском. Под потолком, на тёмных балках, висели пучки сушёных растений — шалфей, зверобой, полынь, одолень-трава. Вдоль стен стояли полки с книгами в кожаных переплётах, некоторые такими старыми, что кожа потрескалась и осыпалась от одного прикосновения. На столах лежали амулеты — одни готовые, другие ещё в работе: деревянные заготовки, пучки перьев, мотки красных нитей, речные камни, отшлифованные водой до гладкости. Чимин сидел у очага, скрестив ноги, и перебирал какие-то амулеты. Его длинные светлые волосы, почти блондинистые, были распущены и спадали на плечи мягкими волнами. Венок из дубовых листьев сбился набок, но он не поправлял его. На шее позвякивали амулеты на кожаных шнурках — одни деревянные, другие костяные, третьи из тёмного металла, который не встречается в мире людей. На запястьях — браслеты из красных нитей, речных камней и костяных фигурок. Чимин был одет в несколько слоёв одежды — он всегда мёрз, сколько Юнги его помнил. Боги забрали у него тепло, когда наделили даром. Это была его цена. — Котёнок, — сказал Чимин, поднимая голову. Его карие глаза, тёплые и спокойные, встретились с глазами Юнги. — Ты ходил к барьеру. Я чувствую. — Да, — Юнги сел рядом с ним на деревянную лавку, всё ещё дрожа. — Он истончился, Чимин. Я коснулся его — он дрожит. Как натянутая струна. Ещё немного — и порвётся. Чимин отложил амулеты и взял с очага глиняный горшок. Налил в кружку горячего травяного отвара — тёмного, пахнущего мятой и мёдом — и протянул Юнги. — Выпей. Ты замёрз. — Я не замёрз, — возразил Юнги, но кружку взял. Сделал глоток. Тепло разлилось по телу, и дрожь немного отступила. — Замёрз, — мягко повторил Чимин. — Ты всегда мёрзнешь после барьера. Это нормально. Барьер забирает силы. Ты ещё не привык. — Я здесь уже год, — сказал Юнги, глядя в кружку. — Должен был привыкнуть. — Год — это мало, — Чимин покачал головой. — Я здесь всю жизнь, и то не всегда справляюсь. А ты пришёл из другого мира. Твоё тело помнит его. Барьер для тебя — чужой. Ты чувствуешь его острее, чем я. Это дар. И проклятие. Он помолчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его глазах, делая их золотыми. — Расскажи мне, — сказал он наконец. — Что ты видел? Что слышал? Юнги закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встали те силуэты — теперь отчётливее, чем у ручья. — Первый — высокий. Очень высокий, почти два метра. Его кожа покрыта рисунками, но это не просто рисунки — они как старые свитки. Дракон на одной руке — длинный, извивающийся, от запястья до плеча. Тигр на другой — припавший к земле перед прыжком. Цветы на груди — красные, многослойные, как пионы. Он главный. Его слушаются. Когда он говорит — остальные замолкают. В его голосе... сила. И усталость. Много усталости. — Вожак, — тихо произнёс Чимин. — Продолжай. — Второй — поменьше. Худой. Волосы тёмные, но с розовыми прядями. У него в ушах железо — колечки, цепочки, много. А кожа покрыта зверями. Но они не настоящие. Не как у первого. Они... — Юнги нахмурился, подбирая слова. — Мультяшные. Нарисованные. Оленёнок с большими глазами. Слонёнок с огромными ушами. Робот. Маленькая девочка в розовой кофте. Я не понимаю, что это значит. Но эти рисунки — они как будто защищают его. Как броня. Как щит. Чимин задумчиво кивнул. — Ребёнок, — сказал он. — Не по возрасту — по духу. Он прячется за этими рисунками. Они — его способ сказать миру: я не здесь. Я там, где мультики и добрые звери. Не трогайте меня. — Третий — смуглый. Высокий, почти как первый. Его рисунки другие. Хаотичные. Глаз в треугольнике — смотрит прямо в душу. Волк с оскаленной пастью. Разбитые часы на спине. Цифры и буквы, которые я не могу прочитать. И глаза у него... безумные. Но не злые. Он как будто смотрит в разные стороны одновременно. Как будто видит то, чего нет. Или слышит. Или и то, и другое. Чимин долго молчал. Потом сказал: — Он болен. Не телом — духом. Рассудком. Но это не делает его плохим. Просто его мир устроен иначе, чем наш. Он видит то, что скрыто от других. Иногда это дар. Иногда — проклятие. Чаще — и то, и другое. — Четвёртый, — голос Юнги стал тише, — самый маленький. Хрупкий. С круглыми стёклами на глазах — для зрения. Кожа чистая, светлая. Никаких рисунков. Совсем. Как нетронутый лист. Он боится. — Чего? — спросил Чимин, наклоняясь ближе. — Всего. Но больше всего — потерять третьего. — Юнги открыл глаза и посмотрел прямо на Чимина. — Я не знаю, кто они. Я не знаю, зачем они идут. Но я знаю, что они связаны. Все четверо. Как пальцы на одной руке. Их нельзя разлучать. Если разлучить — они умрут. Может, не телом. Но духом. Точно. Чимин долго молчал. Огонь в очаге потрескивал, тени плясали на стенах. Одна из теней — от пучка сушёного шалфея — была похожа на птицу с расправленными крыльями. — Мы не можем их остановить, — сказал он наконец. — Барьер падёт. Это не вопрос «если». Это вопрос «когда». Но мы можем подготовиться. — Как? — спросил Юнги. — Завтра я пойду с тобой к барьеру, — Чимин поднялся и начал ходить по комнате, машинально поправляя амулеты на шее. — Посмотрим на него вместе. Может быть, я смогу укрепить его — ненадолго. На день, на два. Этого хватит, чтобы предупредить Сокджина и подготовиться к встрече. — Ты можешь укрепить барьер? — Юнги удивлённо поднял брови. — Ты никогда не говорил. — Потому что это опасно, — Чимин остановился и посмотрел на него. — Это забирает много сил. Очень много. И цена... — он коснулся рукой своих амулетов, и они тихо звякнули. — Цена может быть высокой. — Как у Сокджина? — тихо спросил Юнги. — Нет. У каждого своя цена. Сокджин платит памятью. Я — теплом. Если я потрачу слишком много сил на барьер, я могу... — он осёкся. — Я могу замёрзнуть. Не навсегда. Но на какое-то время. — И ты готов на это пойти? — Ради леса? Ради нас? — Чимин грустно улыбнулся. — Конечно. Я служитель. Это моя работа. Юнги опустил глаза. Нить на запястье всё ещё светилась — ровно, мягко, как обещание. — Мне страшно, — сказал он. — Не за себя. За тебя. За Сокджина. За лес. За то, что будет, когда они придут. Чимин подошёл к нему и положил руку на плечо. Ладонь была прохладной — как всегда. — Это хорошо, — сказал он. — Страх — это не слабость. Страх — это предупреждение. Он говорит тебе: будь готов. И ты будешь готов. Мы все будем. За окном послышался тихий шорох. Чимин повернул голову и улыбнулся — на этот раз по-настоящему, тепло. — А вот и наш полуночник. Опять не спит. Он подошёл к двери и приоткрыл её. В щель тут же протиснулся крошечный колючий комочек. Ёжик — размером с ладонь, не больше. Его иголки были необычного оттенка — серебристые, переливающиеся в свете очага. Они мягко мерцали при каждом движении, будто в каждую вплели по капле лунного света. Глаза — чёрные, блестящие, живые — смотрели на Чимина с выражением, которое можно было назвать только обожанием. Ёжик деловито протопал к столу и начал тыкаться носом в разложенные амулеты. Один из них — маленький деревянный круг с вырезанным на нём знаком солнца — засветился мягким золотистым светом, стоило ёжику коснуться его. — Ну и чего ты не спишь? — спросил Чимин, наклоняясь и подхватывая ёжика на руки. Тот тут же свернулся в клубок, но через секунду развернулся и начал тыкаться носом в его ладонь. — Есть хочешь? Или просто почувствовал, что барьер беспокоится? Ёжик издал тихий звук — не фырканье, а что-то среднее между мурлыканьем и урчанием. Чимин рассмеялся и посадил его на стол. Юнги протянул руку, и ёжик тут же ткнулся носом в его пальцы. Иголки мягко коснулись кожи, но не укололи — они были удивительно тёплыми. Юнги знал этого ёжика с первых дней в лесу. Его звали Ревуар. Когда Юнги только появился здесь — растерянный, ничего не помнящий, с красной нитью на запястье, — Ревуар был ещё совсем крошечным. Слепой комочек, которого Чимин выхаживал после того, как его родители, Луна и Тень, попали в беду у барьера. На барьер напали тёмные сущности — такое случалось редко, но случалось. Луна и Тень защищали границу вместе со служителями, и в той битве они едва не погибли. Чимин выходил их, но с тех пор у Луны остался шрам через весь бок, а Тень ослеп на один глаз. А их дети — четверо крошечных ежат — остались в доме служителей на несколько недель, пока родители восстанавливались. Ревуар был самым слабым из выводка, самым маленьким. Чимин выкармливал его из пипетки, согревал в ладонях, пел ему старые песни на языке, который Юнги не понимал. И Ревуар выжил. Вырос. Но привычка приходить к дому по ночам осталась. — Сегодня он уже третий раз здесь, — сказал Чимин, почёсывая ёжика за ухом. Тот зажмурился и снова заурчал. — Это плохой знак. Или хороший, смотря как посмотреть. — Они чувствуют барьер лучше нас, — сказал Юнги. Это был не вопрос. — Да. — Чимин кивнул. — Ёжики всегда жили на границе. Они — стражи, хранители барьера. Когда барьер истончается, их иглы начинают светиться. Когда барьеру угрожает опасность, они приходят сюда, к дому. Луна и Тень наверняка уже перевели остальных малышей глубже в лес, подальше от границы. В старую нору под корнями Великого Дуба — ты знаешь, где это. Там безопасно. А этот, — он пощекотал ёжику живот, и тот перевернулся на спину, подставляя пузо, — этот слишком упрямый, чтобы прятаться. Будет сидеть здесь, пока опасность не минует. Или пока не уснёт. Скорее второе. Ревуар, будто поняв, что речь о нём, фыркнул и начал деловито умываться. Его серебристые иглы мерцали в свете очага. — Они помогут нам? — спросил Юнги, глядя на ёжика. — Когда барьер падёт? — Они уже помогают, — ответил Чимин. — Каждую ночь. Каждый день. Они держат границу вместе с нами — сами того не зная. Их присутствие здесь, их связь с барьером — это часть магии, которая поддерживает лес уже много столетий. Они как... — он задумался, подбирая слово, — как маленькие якоря. Они удерживают барьер на месте. Не дают ему рассыпаться раньше времени. Без них он бы пал уже давно. Юнги смотрел на ёжика и думал о том, что им всем сейчас не хватало именно этого — кого-то, кто всегда возвращается. Кого-то, кто не прощается. Ревуар был таким. Он уходил — и всегда возвращался. Никогда не говорил «до свидания». Просто исчезал в темноте, а наутро снова сидел на пороге, как ни в чём не бывало. — Завтра, — сказал Чимин, вставая и подходя к окну. За окном уже совсем стемнело, и лес был полон звуков — ночных птиц, шороха листьев, далёкого уханья совы. — Завтра мы пойдём к барьеру вместе. А сегодня — спи. Ты устал. — Я не устал, — возразил Юнги. — Устал, — Чимин обернулся и улыбнулся. — Ты просто не замечаешь. Ты вообще многого о себе не замечаешь. Иди спать, котёнок. Я покараулю. Юнги хотел возразить, но Чимин уже отвернулся к окну, и его светлые волосы мерцали в лунном свете. Ревуар свернулся клубочком прямо на столе, среди амулетов, и засопел. Юнги вздохнул и пошёл к своей лежанке. Лес за окном молчал. Ждал. --- Чонгук вышел из университета почти в восемь. Задержался в библиотеке — доделывал курсовую, перепроверял источники, расставлял ссылки. Профессор сказал, что работа хорошая, но вторую главу нужно доработать, и Чонгук честно просидел над ней два лишних часа, хотя мысли были совсем не о курсовой. На улице уже темнело, моросил противный мелкий дождь — не ливень, а так, водяная пыль, которая оседала на одежде и волосах. Чонгук натянул шапку, поднял воротник толстовки и пошёл к метро. У входа стоял Хосок. Зелёный бомбер расстёгнут, несмотря на дождь, в одной руке банка энергетика. Он курил, привалившись плечом к стене, и выглядел так, будто ждал уже давно — переминался с ноги на ногу, вглядывался в лица прохожих. Когда увидел Чонгука, заметно выдохнул и отлепился от стены. — Ну наконец-то, — сказал он, и в голосе его прозвучало явное облегчение. — Я тебя уже полчаса жду. Ты чего так долго? Я тут весь продрог нахрен. — В библиотеке задержался, — ответил Чонгук, подходя ближе и зябко кутаясь в толстовку. — Курсовая. А ты чего здесь? Ты же вроде дома был. — Был, — Хосок смял пустую банку и бросил её в урну. Промахнулся, но поднимать не стал — просто отмахнулся. — Но потом решил тебя встретить. Пойдём, по дороге расскажу. Пошли через дворы. Хосок молчал — что было на него совсем не похоже. Обычно он трещал без умолку, заполняя тишину бесконечным потоком слов, а тут шёл, сунув руки в карманы, и смотрел под ноги, на серый асфальт, на лужи. Чонгук сразу понял: что-то случилось. — Что? — спросил он, и голос его дрогнул. Хосок вздохнул. — Тэхён, — сказал он. — Я домой заходил пару часов назад. После этих дурацких листовок. Дай, думаю, проверю, как он там. Ну, мало ли. Захожу на кухню, а он сидит за столом, смотрит в стену и разговаривает с холодильником. Ну, больше обычного. Я сначала подумал — ну, прикалывается, сейчас как засмеётся и скажет: «Повёлся, балбес». А он не засмеялся. Он реально с ними говорил. Чонгук остановился как вкопанный. Хосок остановился тоже, развернулся к нему. — С кем? — спросил Чонгук, хотя уже знал ответ. Подозревал. — С Лу́нниками, — Хосок вытащил руки из карманов и развёл ими, будто сам не верил в то, что говорил. — Так он их назвал. Говорит, они от Монстра из унитаза. Пришли составить ему компанию, пока тебя нет. Я его спрашиваю: «Ты с кем разговариваешь?» А он мне — представляешь? — с такой искренней радостью: «С Лу́нниками! Они сегодня пришли в обед!» И начал рассказывать, какие они. Маленькие, пушистые, с усиками. Один чихает всё время, второй шуршит. Я сначала даже не понял, реально это или нет. А потом он их начал по именам называть. Пшик и Шуршик. Я, блять, теперь знаю имена галлюцинаций Тэхёна. Докатились... Чонгук молчал. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Что он не шутил? — Да какие нахуй шутки, Чонгук! — Хосок всплеснул руками. — Он мне сам сказал, что таблетки не принял. Я спросил прямо: «Ты таблетки принял?» А он посмотрел на меня своими глазами — знаешь, как он смотрит, когда не в себе? — и говорит: «Нет. Пшик сказал, что от таблеток они исчезают. А я не хочу, чтобы они исчезали. Они мои друзья». Вот так и сказал. Я аж растерялся. Не знал, что делать. Поэтому пошёл тебя встречать. Ты один знаешь, как с ним в таком состоянии действовать. Нет, я тоже догадываюсь, но когда хапну чего-то наподобие его таблеточек, а вот в трезвом уме это ахуеть как сложно! Чонгук пошёл быстрее. Хосок почти побежал за ним. — Да стой ты! Может, он уже принял! Я же не знаю, что там было после того, как я ушёл! Сука, ты щас под машину попадёшь, идиотина мелкая! Чонгук не отвечал. Он почти бежал, и дождь хлестал его по лицу, а в голове крутилось только одно: «Лу́нники, новые существа, значит, таблетки не приняты давно, значит, голоса вернулись, тени стали гуще, он опять один, опять...»

***

Чонгук влетел в квартиру, не разуваясь. Берцы простучали по линолеуму прихожей. Хосок ввалился следом, запыхавшийся, мокрый, и с грохотом захлопнул дверь. — Чонгук, блять, ты можешь не бежать как на пожар?! — крикнул он в спину, но Чонгук уже шёл на кухню. Тэхён сидел за столом — в той же позе, в какой Чонгук оставил его утром. Локти на столешнице, плечи опущены, взгляд устремлён в одну точку на стене — ту самую трещину у плинтуса. Перед ним стояла кружка с чаем — чай давно остыл, и на поверхности плавала тонкая радужная плёнка. Тэхён смотрел в стену и едва заметно улыбался — странной, мечтательной улыбкой человека, который видит то, чего не видят другие. — Тэхён, — позвал Чонгук, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. Тэхён моргнул. Медленно, будто выныривая из-под толщи воды, повернул голову. Его глаза сначала были пустыми, расфокусированными — зрачки шире обычного, тёмные, почти чёрные, — а потом он увидел Чонгука. И взгляд изменился. Потеплел. Сфокусировался на нём, как будто Чонгук был единственным, что имело значение во всей этой комнате. — О, зайка! — сказал он, и голос его прозвучал искренне, радостно, почти по-детски. — Ты вернулся! А я тут разговаривал с Лу́нниками. Они сегодня пришли в обед, представляешь? Я сидел, чай пил, скучал по тебе, и вдруг — раз! — они на холодильнике. Маленькие такие, пушистые, с усиками как у мотыльков. Знаешь, как у тех ночных бабочек, что летом на свет летят? Только гораздо меньше. Они сидели и спорили, кто громче жужжит. Я им говорю: «Тише вы, Намджун проснётся, будет орать». Они обиделись и ушли на подоконник. Но потом вернулись. Им там скучно стало — говорят, дождь слишком громко стучит, мешает думать. А ты знаешь, что капли могут мешать думать? Я не знал. Они мне рассказали. Чонгук медленно, стараясь не делать резких движений, перевёл взгляд на холодильник. Старый «Минск», белый, с пожелтевшей ручкой и магнитиком в виде клубники, который Хосок прилепил сто лет назад. Там никого не было. Потом на подоконник. Там тоже никого не было — только капли дождя на стекле. Он снова посмотрел на Тэхёна. — Лу́нники, — повторил он тихо, просто чтобы убедиться, что правильно расслышал. — Ага! — Тэхён закивал, оживляясь. — Они новые. Раньше не приходили. Говорят, их прислал Монстр. Ну, тот самый, из унитаза, который полотенца ест. Ты же его помнишь, да? Он решил, что мне нужна компания, пока тебя нет. И прислал их. Представляешь, какой заботливый? Я прям удивился. Обычно он только полотенца требует, а тут — такое внимание. Они очень вежливые, эти Лу́нники. Всё время извиняются. Прямо как ты, честное слово. Особенно тот, что с зелёными усиками. Его зовут Пшик, потому что он всё время чихает. Я ему говорю: «Может, ты простудился?» А он говорит: «Нет, это у меня аллергия на пыль. У вас на холодильнике очень много пыли». А второй, с фиолетовыми усиками, — Шуршик. Он любит шуршать. Сидит и шуршит лапками. Очень успокаивает. Я под него чуть не уснул, честное слово. Чонгук подошёл к столу и сел напротив. Стул скрипнул под ним. Он смотрел на Тэхёна и не знал, что говорить. За пять лет, прошедших с их знакомства в больнице, он так и не научился. Каждый раз, когда Тэхён рассказывал о своих существах, Чонгук чувствовал себя беспомощным. — Ты не принял таблетки, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Просто тихая констатация факта. Тэхён вздохнул и перевёл взгляд на тумбочку. На белую упаковку с синей полосой. — А, эти, — сказал он каким-то сдувшимся голосом. — Нет, не принял. Пшик сказал, что от таблеток они исчезают. Ну, знаешь, как будто засыпают. И я их больше не вижу. А я не хочу, чтобы они исчезали. Они хорошие. Они меня понимают. Они говорят, что я не бракованный. Что я просто другой. Знаешь, как это приятно — слышать, что ты не бракованный? Чонгук почувствовал, как к горлу подступает комок. Он сглотнул. — Я тебе это говорю, — сказал он тихо. — Каждый день. Уже пять лет. — Ты — другое дело, — Тэхён отмахнулся, но как-то мягко, почти ласково. — Ты настоящий. Ты всегда был настоящим. А они — они просто маленькие пушистые друзья, которые хотят со мной дружить. Которые не считают меня странным. Разве это плохо — иметь друзей? — Это не плохо, — Чонгук покачал головой. — Но им нужно отдохнуть, Тэхён. Как и тебе. Они же целый день с тобой просидели. Устали, наверное. Если ты примешь таблетки, они просто пойдут спать. Как маленькие детки. А потом, может быть, вернутся. Тэхён нахмурился. Он перевёл взгляд на холодильник, потом на микроволновку, потом снова на Чонгука. — Ты думаешь, они уснут? — спросил он неуверенно. — Да, — мягко сказал Чонгук. — Как и ты. Вам всем нужен отдых. Тэхён долго молчал. Он смотрел на холодильник, и лицо его менялось — от радостного к задумчивому, от задумчивого к немного грустному. Потом он вдруг усмехнулся. — Ты никогда не врёшь, — сказал он. — Вот честно. Ты самый честный человек из всех, кого я знаю. Я тебе верю, зайка. Если ты говоришь, что они уснут, — значит, уснут. И это не навсегда? — Не навсегда, — подтвердил Чонгук. — Они всегда могут вернуться. Когда ты снова забудешь таблетки. Или когда им станет скучно. Тэхён кивнул — медленно, обдумывая. Потом протянул руку, взял упаковку с тумбочки. Повертел в руках. Выдавил таблетку из блистера — фольга хрустнула. Маленькая белая горошина легла на ладонь. Тэхён посмотрел на неё, потом поднял глаза к холодильнику. — Эй, Пшик, Шуршик, — сказал он. — Вы это... отдыхайте. Я тоже пойду посплю. Увидимся, ладно? Он замер на секунду, будто прислушиваясь к чему-то. Потом улыбнулся. — Они говорят — обязательно. Они ещё не всё мне рассказали. У них там, оказывается, целая история. Про Лунные Сады и Великое Шуршание. Я попросил их рассказать в следующий раз. Он положил таблетку в рот и запил холодным чаем. Поморщился — чай был горький и противный, простоял весь день. Поставил кружку на стол с глухим стуком. Опустил голову. Чонгук подошёл к нему. Осторожно положил руку на плечо. — Ты как? — спросил он. — Устал, — честно ответил Тэхён, не поднимая головы. — Они были хорошие, правда. Но шумные. Особенно когда начинали спорить. Пшик говорит, что зелёный цвет самый красивый. Шуршик говорит, что фиолетовый. Они два часа спорили. Я уже хотел их разнимать, но потом они устали и просто замолчали. И начали бояться пылесоса. Это было смешно, если честно. Они такие крошечные, а пылесос — здоровый, сломанный. Я им говорю: «Он не работает». А они: «Он притворяется!» Пришлось петь колыбельную. Чонгук почувствовал, как губы сами расползаются в улыбке. — Ты им пел? — Ага. Ту самую, которую ты иногда поёшь. Ну, когда думаешь, что я сплю. А я не сплю. Я слушаю. У тебя красивый голос, кстати. И Пшик тоже так сказал. Чонгук покачал головой, всё ещё улыбаясь. Тэхён очаровательный. Просто не из этого мира. Чонгук любит его всем сердцем. — Пойдём, — сказал он. — Тебе нужно поспать. — А Намджун? — Тэхён поднял голову. — Он же сказал — проверить территорию. У него предчувствие. Он утром говорил: «Вечером обойдём район, все вместе. Я что-то чувствую». И вид у него был такой... серьёзный. Я не хочу его подводить. — Я с ним поговорю. Ты не пойдёшь. — Он будет ругаться. Ты же знаешь, как он ругается. Сначала орёт, потом вздыхает, потом говорит: «Ладно, чёрт с вами». Но перед этим всё равно орёт. — Пусть. Ты важнее. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он и начал подниматься из-за стола. — Только ты тогда меня проводи. А то у меня ноги как вата, и голова жесть как кружится... Чонгук взял его за руку и повёл в комнату. Тэхён шёл медленно, чуть пошатываясь, и продолжал говорить — о том, что Пшик обещал вернуться с историей про Лунные Сады, и что Шуршик хочет научить его шуршать так же красиво, как он, и что они, наверное, уже уснули там, за микроволновкой, и это хорошо. Чонгук слушал и кивал, не перебивая. Уложил его в кровать, укрыл одеялом до самого подбородка. Тэхён тут же свернулся калачиком — как всегда, это его обычная поза для сна. Чонгук сел рядом на край кровати, взял его за руку. — Я побуду здесь, — сказал он заботливо, наблюдая за старшим. — А если я не усну? — Тогда я буду сидеть, пока ты не уснёшь. Хоть всю ночь. Тэхён улыбнулся — слабо, но искренне. — Ты слишком хороший для этого мира, Чон Чонгук. — Я не хороший. Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Тэхён закрыл глаза. Чонгук держал его за руку и смотрел на дождь за окном. В комнате было тихо и тепло. — Знаешь, — вдруг сказал Тэхён, не открывая глаз, — Пшик спросил про тебя. Спрашивал, почему ты такой грустный. Я сказал — он не грустный, он просто много думает. И много извиняется. А Пшик сказал — это пройдёт. Со временем. Когда ты поймёшь, что ты хороший. Что ты не лишний. Что ты нужен. Чонгук смотрел на него, чувствуя, как щиплет в глазах. — Пшик умный. — Очень, — согласился Тэхён. — Жаль, что ты его не видел. У него усики смешные. Они дрожат, когда он волнуется. А волнуется он часто. Вы в этом похожи, кстати. — Расскажешь мне о нём завтра? — Обязательно. И о Шуршике. Он обещал научить меня шуршать. Сказал, это особая техника. Не просто лапками водить, а с чувством. Как типа музыка, представляешь? — Представляю. А теперь засыпай. — А ты будешь здесь? — Буду. Тэхён вздохнул и замолчал. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Чонгук ещё немного посидел, держа его за руку, глядя на расслабленное во сне лицо. Потом наклонился и поцеловал его в лоб — легко, почти невесомо. Встал, поправил одеяло и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Хосок стоял в коридоре, привалившись плечом к стене. — Ну что? — спросил он, отлипая от стены. — Как он? — Принял таблетки. Спит. — Это хорошо, — Хосок выдохнул. — А то я, когда заходил, прям испугался. Он сидит и с холодильником разговаривает. Спрашивает: «Как думаете, какой цвет красивее?» И сам себе отвечает. Вернее, не сам — им. А потом он мне говорит: «Хосок, а ты знаешь, что у тебя добрая душа? Ты просто её прячешь». Я чуть не подавился. Представляешь? Лу́нники ему сказали. Невидимые пушистые существа. Я, блять, не знаю, как на это реагировать. Это же... это же они даже не настоящие. Но он в них верит. И они говорят ему хорошие вещи. — Они часть его мира, — сказал Чонгук. — И они сказали правду. Ты добрый. Я тебе это тоже говорю. Уже четыре года. Хосок замолчал. Отвёл глаза, уставился куда-то в стену. — Ладно, — сказал он наконец. — Хватит этих нежностей. Меня сейчас стошнит. Иди к Намджуну, он на кухне. Ходит кругами уже час. Я его спросил: «Что случилось?» А он говорит: «Сам не знаю. Просто чувствую. Как будто что-то должно произойти». И вид у него такой... ну, ты знаешь. Как у человека, который ждёт плохих новостей. — Я поговорю с ним. — Пока-пока, смельчак, я пошёл спать, — махнул рукой Хосок, что-то кликая в телефоне. Хосок ушёл в свою комнату, волоча за собой одеяло. Чонгук постоял немного, глядя на закрытую дверь комнаты Тэхёна, потом пошёл на кухню. Намджун стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на дождь. В пальцах тлела сигарета — он даже не курил толком, просто держал её, и пепел падал на подоконник. Плечи были напряжены, вся фигура выражала глухое, неясное беспокойство. Чонгук никогда не видел его таким. Намджун всегда был спокойным, уверенным, надёжным — тем, кто знает, что делать. А сейчас он выглядел как человек, который ждёт чего-то. И не знает, чего именно. — Где Тэхён? — спросил он, не оборачиваясь. — Спит. Он не пойдёт на обход, — сказал тихо мальчик, опуская взгляд в пол и сжимаясь. Намджун медленно повернулся. Его лицо было усталым, под глазами залегли тени. — Почему? — Потому что ему нужно отдохнуть. Он не принял таблетки. У него были галлюцинации. Лу́нники. Пшик и Шуршик. Они сидели на холодильнике, боялись пылесоса, спорили о цветах и говорили ему, что он хороший. А потом он принял таблетку, пожелал им спокойной ночи и уснул. Это если кратко, — устало сказал Чонгук, присаживаясь на пол. Намджун долго смотрел на него. Потом вздохнул и потёр переносицу. — Пшик и Шуршик, — повторил он. — Имена-то какие. — Тэхён их придумал. Они его друзья. — Я должен был проверить таблетки. — Ты не обязан контролировать вообще всё, хён. Намджун помолчал, глядя в окно. Дождь барабанил по стеклу, стекал вниз извилистыми дорожками. — У меня странное чувство, — сказал он наконец. — Весь день. Как будто что-то должно случиться. Что-то важное. Я не знаю, что именно. Но я чувствую — вот здесь, — он коснулся груди. — С утра ещё началось. Думал, пройдёт. Не прошло. Я хотел пройтись по территории, проверить. Просто убедиться, что всё в порядке. А тут ещё Тэхён со своими штучками... — он покачал головой. — Ладно. Я один пойду. А ты оставайся здесь, за старшего. Если что — сразу звони. Понял? — Понял, — мальчик кивает и берёт из шкафа пачку печенья, думая о том, как собраться с силами и поставить чайник. Намджун затушил сигарету о подоконник и пошёл к двери. У порога обернулся. — Чонгук. — Да? — мальчик поднял свои чёрные глаза оленёнка, и у Намджуна внутри что-то сжалось. — Ты хороший, — сказал он. — Не только Тэхён так считает. Я тоже. Просто я редко это говорю. Но ты правда хороший. И ты нужен. Ему. Нам. Всем. В нашей семье ты — любимый ребёнок. Не думай о том, что ты лишний. Я бы не справился без тебя, ребёнок. Чонгук смотрел на него, чувствуя, как к горлу подступает комок. Он хотел сказать «извини» — старая привычка, от которой он никак не мог избавиться, — но сдержался. Просто кивнул. Намджун кивнул в ответ и вышел. Его шаги простучали по коридору, хлопнула входная дверь. Чонгук остался на кухне один. Он посидел немного, глядя на дождь за окном, на тлеющий окурок на подоконнике, на кружку с остывшим чаем, которую Тэхён так и не допил. Потом встал, выключил свет и пошёл к себе. Проходя мимо комнаты Тэхёна, приоткрыл дверь и заглянул. Тэхён спал, свернувшись калачиком под одеялом, дышал ровно. Чонгук постоял немного, глядя на него, потом тихо закрыл дверь. За окном шёл дождь. Где-то далеко — за городом, за промзоной, за бетонным забором — стоял лес. Густой, тёмный, молчаливый. И он ждал.