Там где рождается любовь

Уилл остался один. Один в комнате Майка. На кровати Майка. С запахом Майка в лёгких — дешёвый шампунь, старая футболка и что-то ещё, такое родное, отчего в груди одновременно больно и сладко. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. «Что я делаю? — пронеслось в голове. — Что я, чёрт возьми, делаю?» Майк за дверью. Сидит. Слышит его. Слышит, наверное, даже то, как Уилл дышит — слишком часто, слишком прерывисто. Уилл зажмурился. С одной стороны, ему хотелось, чтобы Майк исчез. Растворился. Чтобы его не было ни за дверью, ни в этом доме, ни в этой вселенной, потому что стыд обжигал затылок и спускался по позвоночнику липким огнём. Но с другой... С другой, он хотел, чтобы Майк его слышал. Чтобы видел. Чтобы открыл эту чёртову дверь, подошёл, положил руки туда, куда Уилл боялся даже мысленно допустить. Помог. Приласкал. Сказал что-нибудь тихим, низким голосом, от которого всё внутри переворачивается. Уилл закусил губу и открыл глаза. Хватит. Надо просто сделать это. Быстро. И всё. Он расстегнул ширинку дрожащими пальцами. Молния джинсов прошуршала в тишине громко, как выстрел. Уилл замер, прислушиваясь. Майк за дверью не шевелился. Уилл стянул джинсы, отбросил их в сторону — они упали на ковёр с глухим стуком. Остались только боксёры. Тёмно-синие, чуть растянутые. И под ними — всё, что он пытался игнорировать последние дни. Уилл опустил взгляд. Член стоял твёрдо, упираясь в ткань так отчаянно, что на боксерах уже расплылось влажное пятно. Большое. Щёки запылали. Ему было стыдно. Стыдно от того, как сильно он возбуждён, стыдно от того, что Майк мог это видеть но он не видел, он за дверью, он обещал не смотреть, стыдно от того, что даже сейчас, на грани паники, член дёргался от каждого удара сердца. Он сунул руку в боксёры. И чуть не застонал вслух. Боже. Кожа была горячей. Влажной. Чувствительной до боли, до рези в глазах. Уилл обхватил член пальцами — осторожно, почти невесомо — и даже от этого лёгкого прикосновения по позвоночнику ударило током. Искры рассыпались под веками. Он зажмурился. Как давно он к себе не прикасался. Целый месяц. Тридцать долгих, сухих, бесконечных дней. И теперь каждое движение отдавало внизу живота сладкой судорогой. Уилл закусил костяшки левой руки. Правой — начал двигаться. Медленно. Очень медленно. Потому что если поторопиться, это закончится слишком быстро, а он хотел растянуть удовольствие. Хотел напомнить своему телу, как это бывает. Как пальцы скользят по влажной головке, как большой палец давит чуть сильнее снизу, как ритм сбивается, когда подкатывает особенно острая волна. Его дыхание сломалось. Выдохи рвались сквозь стиснутые зубы, превращаясь в полувсхлипы-полустоны. Глухие. Придушенные. Он давил их в своей руке, в своей коже, но всё равно какая-то частица просачивалась наружу — в прохладный воздух комнаты Майка. Чёрт. Чёрт, пожалуйста, не услышь. И тут же другая мысль, горячая и запретная: услышь. Пожалуйста, услышь. Зайди.

***

Майк сидел на полу у двери. Спиной к двери. Колени подтянуты к груди. Взгляд уставлен в пол — в одну точку. Он боялся даже повернуть голову в сторону двери, потому что если он это сделает — если он позволит себе думать о том, что происходит по ту сторону... Голова шла кругом. Сначала было тихо. Слишком тихо. Майк почти не дышал, чтобы случайно не заглушить звуки из комнаты. Он слышал, как шуршат джинсы. Как упала ткань на пол. А потом — пауза. Такая долгая, что Майк уже испугался, не передумал ли Уилл. Потом Майк услышал этот звук. Скольжение. Влажное, ритмичное, от которого у Майка внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз живота. Он не хотел этого представлять. Но мозг, предатель, уже нарисовал картинку: Уилл на его кровати. Уилл с опущенными боксёрами. Его рука. Его пальцы. И эти тихие, придушенные звуки — Майк зажмурился. Уилл старался не стонать. Но Майк слышал как воздух со свистом вырывается из лёгких. Иногда — короткий, сорвавшийся выдох. Иногда — почти беззвучный вскр У Майка пересохло во рту. Он сглотнул — шумно, наверное, слишком шумно, но ничего не мог с собой поделать. Он посмотрел на свои собственные джинсы. Там, где ширинка вдруг стала слишком тесной. Член встал мгновенно — просто от звуков. От влажного скольжения. От того, что Уилл, его Уилл, его лучший друг, человек, которого он тайно хотел так долго, как боялся себе признаться, — сейчас удовлетворял себя на его кровати и издавал эти всхлипы. Майк закусил губу до крови. Ему хотелось повернуться. Просто повернуть голову и посмотреть на дверь, за которой... Он представил, как толкает дверь. Как входит. Как Уилл смотрит на него — испуганно, но не останавливается. Как Майк опускается на колени рядом с кроватью. Как его рука ложится поверх руки Уилла — помогая, направляя, к ьссжимая чуть сильнее. Чёрт. Чёрт, прекрати. Но он не мог прекратить. Пальцы сами потянулись к ширинке. Майк отдёрнул руку, словно обжёгся. Схватился за колени, вцепился в них так, что побелели костяшки. Нет. Нельзя. Он обещал. Он сказал, что будет сидеть здесь и смотреть в пол, и он будет сидеть здесь и смотреть в пол. Уилл ему доверился. Уилл и так сгорал от стыда. Но эти звуки. Эти тихие, мокрые, такие живые звуки. И то, как иногда Уилл срывался на полустон, а потом резко замолкал, будто испугался самого себя. Майк прижал ладонь ко рту, чтобы заглушить собственное дыхание. Он сидел, смотря в пол, и слушал, как кончает его лучший друг. И его собственный член пульсировал в джинсах в такт каждому влажному движению.

***

В комнате Уилл уже не мог сдерживаться. Он двигал рукой быстрее, ритм сбился, стал рваным, отчаянным. Левая рука болела — он вцепился в неё зубами так сильно, что вот-вот выступит кровь. Но ему нужно было молчать. Нужно было не закричать. Потому что если он закричит — Майк войдёт. Или не войдёт. Или войдёт, и Уилл умрёт на месте от стыда, но перед этим успеет почувствовать эти руки на себе. Настоящие. Не в фантазиях. Он был так близко. Так опасно близко, что перед глазами плыли белые круги. Всё тело свело в тугую струну. Пальцы скользили по влажной головке, и каждое движение отзывалось в позвоночнике разрядом молнии. — М-м-м, — вырвалось сквозь зубы. Громче, чем он хотел. Намного громче. Уилл замер на секунду, прислушиваясь. Тишина за дверью. Майк не двигался. Или двигался, но очень тихо. И почему-то от этого стало только горячее. Он кончил внезапно — резко, как обрывок провода под напряжением. Тело выгнулось дугой, голова откинулась на подушку Майка. Его подушку. Уилл вдохнул запах — и кончил снова, короткой, судорожной волной. Семя брызнуло на живот, на пальцы, на простыню. Много. Слишком много за месяц. Он лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как каждая клетка тела пульсирует в такт сердцу. Он не двигался несколько минут. Только смотрел в потолок и пытался вспомнить, как дышать нормально. Рука была липкой. Простыня — испорченной. Он перевёл взгляд на дверь. Майк молчал. И тишина за дверью была громче любого стона, который Уилл тут же гасил в собственной ладони. Уилл лежал на кровати Майка несколько минут. Может, пять. Может, десять. Он потерял счёт времени. В голове было пусто и одновременно оглушительно шумно — как после взрыва, когда уши закладывает и остаётся только тонкий, надоедливый звон. Тело расслабилось. Впервые за месяц. Мышцы отпустили ту тугую пружину, которую он носил в себе каждый день, каждую ночь, каждую минуту рядом с Майком. Но расслабление тут же сменилось новым, липким чувством. Стыдом. Уилл приподнялся на локтях и посмотрел вниз. На живот. На пальцы. На простыню под собой. Везде были белые, мутные следы. Кое-где — крупные капли, кое-где — тонкие дорожки, уже начавшие подсыхать на воздухе. Сперма холодила кожу, и от этого контраста — только что горевшего жара и теперь этой прохлады — по спине пробежали мурашки. Чёрт, чёрт, чёрт Он скатился с кровати, едва не упав — ноги всё ещё дрожали. Схватился за край комода, удержал равновесие. Нашёл салфетки. Вытащил три, нет, пять штук — побольше. Начал вытираться. Живот, бёдра, пальцы. Салфетки быстро намокли, стали липкими и противными на ощупь. Он вытерся почти насухо, кинул комок в мусорное ведро под столом Майка. И только тогда перевёл взгляд на кровать. Простыня. Большая, серая, та самая, на которой он только что лежал. На ней расплылось влажное пятно — не очень большое, но заметное. Точно заметное. Майк увидит. Майк точно увидит, когда будет застилать постель вечером. Или раньше. Или даже сейчас, потому что Уилл не может просто взять и оставить это здесь. Он сорвал простыню одним резким движением. Ткань взметнулась, хлестнула по воздуху, и Уилл скомкал её в руках, пряча пятно внутри. Потом кинул на пол. Себе под ноги. Лицо горело так, что хоть яйца жарь. Стыд подкатывал к горлу комком, но где-то глубоко внутри, под этим жаром, пульсировало тупое, тяжёлое облегчение. Он сделал это. Наконец-то. Выдержал. Не умер. Майк не зашёл. Теперь надо было привести всё в порядок. Уилл шагнул к шкафу Майка. Дверца открылась с тихим скрипом. Внутри — аккуратные стопки футболок, пара толстовок, на верхней полке — коробка с Dungeons & Dragons. И на нижней полке — постельное бельё. Сложенное, выглаженное. Уилл вытащил свежую простыню — светло-голубую, пахнущую порошком и чем-то домашним. Расстелил. Расправил углы. Провёл ладонью по ткани, выгоняя пузырьки воздуха. Всё. Теперь не заметно. Он нашёл свои боксёры. Натянул. Ткань тут же неприятно прильнула к паху — влажно, липко, надо будет сменить при первой же возможности. Сверху — шорты. Потом футболку. Всё это время он старался не смотреть в сторону двери, но краем глаза видел щель между косяком и дверью. Свет в коридоре горел. Майк всё ещё был там. Уилл сделал глубокий вдох. Выдохнул. Схватил испачканную простыню — скомканную, спрятанную, как улика с места преступления. И вышел. Майк стоял у стены. Ноги скрещены. Руки за спиной — или в карманах, Уилл не видел. Голова опущена, чёлка падает на лицо. Он напоминал провинившегося щенка, который ждёт, когда его отругают. — Майк... — голос Уилла сел. Он прокашлялся. — Я... испачкал простынь. Слова прозвучали глупо. По-детски. Как будто он разлил сок. Майк медленно поднял голову. Взгляд у него был странный — мутный, расфокусированный, будто он только что очнулся ото сна. Губы припухшие, покусанные. На нижней губе — крошечная капелька крови. Он кивнул. Один раз. И протянул руку. Уилл отдал простыню. Их пальцы не соприкоснулись — Уилл постарался, чтобы не соприкоснулись. Потому что если бы они коснулись, он, кажется, провалился бы сквозь землю. Майк взял простыню, прижал к груди. Сказал ничего. Просто развернулся и пошёл в сторону ванной — бесшумно, почти крадучись. И перед тем, как скрыться за углом, Уилл вдруг выпалил: — Эм... спасибо?.. Это прозвучало как вопрос. Как просьба о прощении. Майк остановился. Обернулся. Их взгляды встретились — всего на секунду. И Уилл увидел в глазах Майка то, чего никогда не видел раньше. Не жалость. Не смущение. А что-то тёплое, почти нежное, отчего сердце пропустило удар. Майк улыбнулся. Краешком губ. Одними глазами. — Приходи, если надо, — прошептал он. Голос был хриплым. Сиплым. Чужим. Словно он долго молчал или сдерживал себя? Уилл сглотнул. Смотрел на Майка и не мог отвести взгляд. Его глаза пробежались по лицу — покусанные губы, тени под глазами, взлохмаченные волосы. Потом ниже. Не специально. Просто чтобы проверить — всё ли с Майком нормально, просто машинально, просто потому что взгляд сам скользнул туда, куда не должен был. На ширинке — чуть заметный бугорок. Не большой, но явный. Майк стоял вполоборота, скрестив ноги, и всё равно это было видно. Если знать, куда смотреть. Уилл покраснел. Снова. С ног до головы. От кончиков ушей до ключиц, которые виднелись из выреза футболки. Майк проследил за его взглядом. И тоже покраснел. На секунду повисла тишина — такая плотная, что можно было резать ножом. Они смотрели друг на друга, и оба знали. Оба понимали, что сейчас происходит в голове у другого. Что Майк слышал. Что Уилл заметил. Что между ними только что что-то сдвинулось — безвозвратно. — Спокойной ночи, Уилл, — выдохнул Майк первым. И ушёл в ванную. Уилл стоял в коридоре ещё несколько секунд. Потом развернулся и почти побежал в подвал. Ступеньки скрипели под ногами, дыхание сбивалось, в ушах стучала кровь. Он рухнул на раскладушку, даже не раздеваясь. Стянул только джинсы, бросил их на пол. Натянул одеяло до подбородка. В подвале было прохладно и темно. Пахло старыми вещами, пылью и байерсами. Уилл закрыл глаза. И провалился в сон за секунду — глубокий, без сновидений, впервые за долгое время. Ему снился только ветер. Тёплый. И чьи-то руки на плечах. А наверху, в ванной, Майк долго стоял над стиральной машиной, сжимая в руках серую простыню. Потом уткнулся в неё лицом и замер. Просто стоял и дышал — запахом Уилла, который въелся в ткань. Он отдернул себя, Уилер, ты чертов извращениц, это же уилл, нельзя так с ним..