P.S. I love you

      — Стоп, что-что ты спросил?! — резко встрепенулась рыжеволосая рыбо-девушка, повернувшись с удивлённым взглядом на своего собеседника — высокого скелета в красном шарфе и подобии брони.       Это была обычная тренировка, такая же, как и в другие дни до этого — Папайрус пунктуально, минута в минуту, как всегда, пришёл к ее дому, они отточили новую технику боя, знатно, но по-дружески, изваляли друг друга в грязи, а затем, выбившись из сил (что происходило с ними довольно редко), решили сделать паузу и выпить чаю у неё на кухне. Но что-то не давало Андайн покоя — всё занятие скелет казался каким-то несобранным, отвлечённым, словно что-то его тревожило, но он не мог об этом сказать, и, похоже, пытался всеми силами это скрыть. Однако, поскольку Андайн была его тренером и, хоть и единственным, но всё же, другом, она сразу заметила фальшь в поведении её ученика, но не стала напирать, чтобы не напугать его излишним давлением — обычно он говорит обо всём (иногда говорит даже слишком много), и если он не раскрылся сразу, значит, на это была какая-то весомая причина. Впрочем, когда Папайрус всё-таки заговорил, она была уверена, что у неё в ту же секунду от шока выпадет челюсть. Переспросила она лишь, чтобы удостовериться, что она поняла всё правильно и услышала то, что услышала.       Сам же скелет, продолжая держать в руках чашку чая, из которой до сих пор не сделал ни глотка, и осторожно водя по ней большим пальцем, в ответ лишь неловко отвёл взгляд — его скулы заметно покрылись оранжевым румянцем, а лицо выражало беспокойство и стыд за то, что он только что произнёс. Он бы очень хотел не повторяться, так как едва нашёл в себе силы это сказать, но раз уж его переспросили, он, как воспитанный член общества, был обязан уточнить, чтобы не усиливать уже заметный конфуз у подруги.       — Каково это...влюбляться? — повторил Папайрус, не решаясь посмотреть на своего собеседника, и краем глаза заметил, как единственный глаз Андайн расширился от удивления. Вот уж чего-чего, а подобного вопроса от него она явно не ожидала, — Я хочу знать...как это ощущается. Вы же с мисс Альфис влюблены друг в друга, значит, ты это испытывала, — движение пальца в красной ткани перчатки по чашке заметно ускорилось. Похоже, таким образом Папайрус пытался успокоиться, чтобы не выглядеть нервным, что было совершенно ему не свойственно. Возможно, он подумал, что задаёт слишком уж личный вопрос и не хотел показаться грубым.       Девушка лишь сглотнула слюну и, потратив секунду, попыталась собрать мысли в кучу. Несмотря на их совсем небольшую разницу в возрасте, ситуация ощущалась так, словно к ней с подобным вопросом подошёл её ребёнок. Нужно было говорить честно, но не раскрывая все подробности. Что-то, возможно, банальное, но то, что удовлетворит природное любопытство её друга.       — Это не так уж и просто описать, Папайрус. Ты просто...чувствуешь лёгкость. Ты не боишься быть собой рядом с этим человеком¹. Тебе кажется, что ты готов ради него горы свернуть. Что вы понимаете друг друга без слов. Возможно, тебе хочется чаще быть с ним рядом, хочется чаще его обнимать. Что-то в таком духе, — заметив взгляд скелета, смотрящий вниз на уже остывший и до сих пор не отпитый чай, Андайн показалось, что он вновь о чём-то задумался, — знаешь, как бабочки в животе. Когда ты влюбишься, ты поймёшь это сразу, мои объяснения тебе даже не потребуются.       Андайн не была уверена, что рассказала ему хоть что-то полезное, но на такую запутанную тему говорить в целом было не так уж и просто, тем более с ним. Другая мысль — с чего вдруг Папайрус вообще задал подобный вопрос? Он никогда не казался для неё тем типажом, которому свойственна какая-либо романтика и разговоры о любви — в его жизни любовь всегда была исключительно платонической, даже если казалась очень сильной — к друзьям, к его брату, к прохожим на улице, к головоломкам, в конце концов. Он всегда был открыт и честен в своих чувствах, и к своему возрасту ни разу не давал намёков на то, что его интересовала их романтическая сторона. Возможно, он и мог под впечатлением от драм Меттатона начать выдавать себя за казанову-соблазнителя и, стараясь понизить голос, говорить "горячие фразочки" всем подряд, но вряд ли он хоть раз воспринимал это всерьёз — это было скорее детской шалостью, он просто впитывал всё, что видел и что ему показалось интересным, как в целом всё, чем он занимался в своей жизни. Но, похоже, в этот раз что-то поменялось, и оставить эту перемену Андайн просто так не могла.       — Погоди... Папайрус, ты в кого-то ВТЮРИЛСЯ? — услышав это, скелет тут же округлил глаза и подскочил на месте, едва не разлив чай, — Говори, кто этот счастливый монстр??? — девушка в потоке эмоций стукнула кулаком по столу, отчего вся посуда, стоящая на нем, зазвенела, а капли остывшего чая всё же попали на перчатки её друга, оставив на ткани маленькие полупрозрачные пятна.       — Нет-нет-нет! — Папайрус, чьё лицо из-за смущения стало цветом похоже на спелый апельсин, замахал руками, — Никакого монстра нет!!! Я...Ээээм! — его глаза забегали, — Я спросил это...для друга! Да, точно!!! Для друга, которому очень был нужен дружеский совет, и я решил спросить у тебя, чтобы ему помочь! — он был ужасным лжецом, что, в целом, для Андайн не было удивлением — скелет никогда не любил врать друзьям, даже если очень было нужно, а язык его тела прекрасно выдавал, что он чувствует на самом деле. Неясно только было, знал ли об этом сам Папайрус или он искренне думает, что его ложь прокатывает. С другой стороны, все всё прекрасно понимали и всегда ему подыгрывали, чтобы не расстроить — спорить с такой взволнованной мордашкой никому не хотелось.       — Ааа, вот оно что, — кивнула головой Андайн, и Папайрус явно почувствовал облегчение, что его не стали допытывать лишними расспросами, — То-то я думаю, с чего вдруг так внезапно ты решил поговорить об этом. В любом случае, я рассказала тебе всё, что сама знаю, я всё-таки не эксперт в таких вещах. Но ты передавай своему другу, что мы, если что, постараемся всеми силами ему помочь, — и под "мы" Андайн, разумеется, подразумевала не Папайруса, а всех вокруг него, — Давай, черепок, допивай свой чай, мы ещё не закончили с тренировкой, — девушка встала из-за стола, поддерживающе потрепала скелета по макушке и отправилась относить свою чашку к раковине.       Интересно, спрашивал ли он об этой ситуации у своего брата? Санс хоть и кажется пофигистичным, не воспринимающим ничего всерьёз, но когда дело доходит до его младшего брата и взаимоотношений оного с кем-либо, он моментально бросает все свои дела и старается как минимум проследить, чтобы никто, не дай Бог, не навредил ему. Андайн испытала это на своей шкуре — первые тренировки с Папайрусом она провела, четко ощущая на своей спине суровый прожигающий взгляд старшего скелета, который стоял далеко в тени, едва заметный, но явно узнаваемый своим силуэтом. Пытаясь при встрече поговорить с ним об этом, Санс лишь отпускал пару каламбуров, каждый раз стараясь перевести тему. Но всё было очевидно ещё с первого их знакомства — он очень печётся о счастье Папайруса, порой даже с перебором. Но это абсолютно нормально — они братья, они заботятся друг о друге. Поэтому Андайн задумалась, как бы отреагировал Санс на такое внезапное откровение со стороны младшего. Скорее всего, случилось бы примерно то же самое, только в несколько раз хуже — при Папайрусе он бы не проявил особых изменений, максимум, поддержал бы его в стремлениях проявить свои чувства, дал бы пару братских советов, но в остальном любыми способами бы позаботился о том, чтобы избранница (или избранник) его брата ни в коем случае не посмела сделать чего-то дурного в его адрес, да так, что младший ничего об этом не узнает. Такой уж у него характер — если тайны Папайруса выдаёт его поведение, то сквозь толстую черепушку Санса не пробиться даже самым мощным отбойным молотком — он умело сдерживает всё внутри себя. Порой Андайн даже не уверена, что вообще знает о нём хоть что-то, и иногда это её пугает. Но, с другой стороны, по крайней мере, она могла быть спокойна, что у её друга есть такой замечательный старший брат, который готов ради него на всё.       Папайрус, со своей стороны, тоже был рад, что у него есть такой замечательный старший брат. Хоть он порой и раздражал своей безответственностью, своими неуместными шутками, полным игнорированием своих домашних обязанностей и прочими мелочами, что порой выводили младшего из себя, но всё же Санс всегда был здесь, когда это было необходимо. Долгое время он был единственным монстром, что вообще верил в любые его начинания — Королевская Гвардия, тренировки с Андайн, готовка. Пока другие монстры смеялись над ним, Санс был рядом. Он поддерживал его даже в те безумно редкие моменты, когда Папайрус мог потерять надежду и опустить руки, оставив попытки вообще что-то делать — тогда он и замечал, как сильно старший беспокоится о нём, хоть и пытается скрыть это за беззаботной шутливой улыбкой. С Сансом всегда можно было быть собой, делиться секретами, можно было быть уверенным в том, что он не осудит тебя, и на любую проблему найдёт решение. Однако в этот раз поделиться с ним секретом Папайрус просто не мог себе позволить, особенно после того, как он поговорил с Андайн и наконец понял, в чём дело.       Сперва он не был уверен. Сначала это было похоже на лёгкий приступ нежности — как-то раз, вернувшись домой и с восторженным выражением лица рассказав Сансу некую хорошую новость, он получил в ответ от брата очередной комплимент из разряда "ты молодец, бро" и мягкую, тёплую, поддерживающую улыбку. Это было обычной реакцией старшего, уже рутинной, привычной, но почему-то в этот раз, под воздействием положительных эмоций, данный ответ вызвал в груди Папайруса приятное тепло, которое разлилось от души по костям, словно волна по песку на пляже. Его тело, словно не подчиняясь владельцу, решило резко прижать к себе Санса, заключив его в крепкие объятия. Это ощущалось так по-уютному, и так по-родному, что отпускать брата не было никакого желания — наоборот, хотелось слиться с ним в единое целое, чтобы не потерять это тепло. Спустя некоторое время эйфория спала, и Папайрус осторожно отстранился, подумав, что они как-то слишком уж долго стоят, вцепившись друг в друга, и под недоумевающий взгляд брата направился к себе в комнату, решив сделать вид, что этого неловкого момента не происходило.       По крайней мере, он мог бы сделать вид, что всего этого не было, и продолжить жить своей обычной жизнью, если бы ситуация не повторялась — в дальнейшем многие, совсем уж простые и незаметные действия Санса стали вызывать у его брата это незнакомое ощущение — тепло в груди, что заставляло душу бешено и невероятно громко колотиться, непонятно откуда свалившееся смущение, чувство, что всё валится из рук, стремление к тактильности — да, Папайрус и без этого не стеснялся обниматься и как-либо проявлять себя в прикосновениях, но даже такое показалось ему перебором. Ситуацию стали обострять странные мысли, проскакивающие в голове всякий раз, когда они смотрели друг другу в глаза. Мысли о том, как же приятно, что он находится рядом в данную секунду. Мысли о том, как же нравится, когда он искренне улыбается. Мысли о том, как же хочется чаще вызывать у него эту улыбку. Мысли о том, как же хочется, чтобы брат чувствовал то же самое.       В какой-то момент это начало его пугать. Нет больше былого раздражения от косяков брата и желания с ним поругаться, только забота и чувство тепла, такого же уютного, как дом. Казалось бы, так и должно быть, они же братья, они всегда вместе, поддерживают друг друга и дают это самое ощущение дома, родства, которое не мог бы дать ни один другой монстр. Но тогда почему Папайрус каждый раз в глубине души стыдится проявления этих эмоций, словно такого быть и не должно? Из-за неуверенности в своём состоянии он ни разу не сказал брату о том, что чувствует что-то такое по отношению к нему, и, сколько бы не пытался, он не чувствовал подобное больше ни к кому другому из его окружения — ни трепета души, ни волнения, ничего особого не было, только дружеская симпатия и привязанность. Окончательно запутавшись в себе и заподозрив неладное, Папайрус решил расспросить Андайн о том, что же это может быть, и, увы, его опасения оправдались. Выйдя после тренировки от Андайн и направившись в сторону своего дома, скелет не мог смотреть на дорогу, он смотрел вниз, под ноги, погрузившись в свои мысли и обрабатывая всё, о чём они говорили со своим учителем.       Желание всегда быть рядом, "бабочки в животе", стремление обнять и никогда не отпускать...       Он действительно влюблён в Санса. В своего родного брата. Понять такое о себе было...неожиданно, непривычно и странно. Обычно, когда другие говорили про романтические чувства к кому-либо, это описывали как-то вроде "парень и девушка могут полюбить друг друга и создать семью". То, что они оба парни, в связи с последними событиями, ещё можно было допустить, но никогда он не слышал об этом в контексте, что сиблинги могут вступать в подобные отношения. К сожалению, Папайрус совсем не был уверен, что об этом стоит рассказывать брату — старший хоть и поддерживал его, несмотря ни на что, но вся ситуация ощущалась настолько неправильной, что лишь одна мысль о том, чтобы признаться в своих чувствах, вызвала панический страх — а как Санс отреагирует? Не отстранится ли он от него в ужасе, не разозлится ли на него? Он не хотел врать никому, тем более собственному старшему брату, но подсознание прямо-таки кричало о том, что дело пахнет плохо, и стоит промолчать от греха подальше, чтобы не рассориться друг с другом. Душа, тем не менее, с подсознанием была не согласна и подкидывала новых противоречивых мыслей в топку — неужели он правда думает, что из-за такой мелочи Санс разозлится на него? Всю жизнь они были вместе, и в горе, и в радости, и эти чувства правда заставят его разочароваться в своём младшем брате, о котором зачастую беспокоится больше, чем о самом себе?       По итогу к одному выводу Папайрус так и не пришёл и решил в данный момент повременить с какими-либо радикальными решениями — под действием эмоций совершать что-либо было попросту небезопасно. Скелет понял, что стоит дать себе время на раздумья — вдруг это просто период помешательства, фаза роста? Раньше он не знал, что испытывает к брату, испугался новых чувств, и от страха неизвестности зациклился на них, с каждым разом эскалируя их всё сильнее, но после того, как он окончательно понял, что это на самом деле, вероятно, он сможет их обуздать и, в конце концов, перерасти эту глупую влюблённость. И не придётся ничего рассказывать Сансу и волноваться за его реакцию — разумеется, Великий Папайрус сможет сам справиться с этой маленькой проблемой!       Как только он сумел собрать все мысли в кучу и прийти в себя, лицо Папайруса засияло, он стал выглядеть чуть увереннее и, наконец, ускорил шаг к своему дому. Уже приблизившись к крыльцу, он было протянул руку к двери, чтобы открыть её, как вдруг боковым зрением заметил возле дома яркое пятно, выделяющееся на фоне снега.       Из его почтового ящика торчал букет цветов.