P.S. I love you

      Папайрус действительно втянулся.       Уже больше недели он переписывается с этим загадочным анонимом посредством писем в своём почтовом ящике. У этого не было какого-то особого расписания — ответные письма появлялись быстро, порой даже слишком быстро, поэтому можно было написать ответ в свободное от основных дел время и не заскучать в процессе ожидания. Процесс общения оказался действительно приятным — он довольно скоро привязался к неизвестному, рассказывая ему о том, как провёл день, делясь секретами и переживаниями, в ответ получая похвалу, поддержку, порцию комплиментов и даже какого-то флирта, что порой заставляло скелета с непривычки несдержанно краснеть.       Однако была одна вещь в их общении, которая слегка напрягала Папайруса: какую бы формулировку он не подбирал, как бы не пытался спросить — аноним ни разу не поделился хоть какой-то информацией о себе. Где он живёт, как выглядит, хотя бы где они впервые встретились — все эти вопросы так и остались без ответа, их словно намеренно игнорировали. Не то, чтобы скелет как-то боялся его — за то время, что они общались, он стал ему доверять не меньше, чем остальным своим близким, он действительно сумел расположить к себе. Но казалось странным, что единственное, о чём мог общаться этот тайный поклонник — сам Папайрус. Неужели он настолько не хотел раскрывать ни одной части своей личности, что даже крупицы информации из его писем невозможно было вычленить? Порой скелету казалось, что он за ним следит — именно тогда, когда первый букет фиалок начал увядать, на следующее утро в почтовом ящике вместе с письмом появился второй, новый. Однако самого отправителя всё ещё не удавалось выловить — скелет делал несколько повторных попыток слежки из окна, и во всех из них провалился.       Разумеется, Папайрус начал многим рассказывать о своём тайном поклоннике — в конце концов, как можно не поделиться тем, что у тебя появился новый друг, с которым ты активно общаешься, хоть и на расстоянии. Когда он упомянул в разговоре с Андайн эту переписку, она поначалу очень обрадовалась, особенно когда он рассказал, что аноним активно с ним флиртует и в целом начал диалог с признания в чувствах — она сразу же встрепенулась и начала едва ли не выстраивать в голове всю его дальнейшую жизнь, начиная от свиданий и заканчивая детьми (возможно, последнее было шуткой). Однако, когда Папайрус сказал, что поклонник до сих пор скрывает свою личность, её лицо сменилось на беспокойное.       — Возможно, это не моё дело, — начала она, — Но, мне кажется, это не очень хороший знак, если этот монстр так и не раскрылся тебе.       — Почему?       — Почему?! — переспросила она, — Подумай сам. Ты переписываешься в романтическом ключе с монстром, которого никогда не видел, а он молчит о том, кем является. Как ты думаешь, по какой причине он может молчать об этом?       — Может, он просто стесняется, — предположил Папайрус. В глубине души он понимал, что Андайн говорит здравые вещи — ситуация действительно выглядела странной. Однако какая-то часть его всё ещё верила, что всё не так уж и плохо.       — Он дарит тебе цветы и заигрывает с тобой. Это уже не похоже на поведение того, кто стесняется. Я бы предположила, что он не хочет высовываться по совсем другой причине. Возможно, по...не очень хорошей.       — Что ты имеешь в виду? — его глаза округлились, а тело напряглось.       — Мне сказать прямо? — Андайн скрестила руки, — Может, он извращенец или маньяк какой-нибудь! Хочет усыпить твою бдительность своими сладкими речами, а сам скрывается, чтобы, сделав своё дело, не попасться властям.       — Это... очень нереалистичное предположение, Андайн, — скелет едва нашёл слова, чтобы ответить на то, что он только что услышал, — Я не знаю почему, но я ему доверяю.       — Ты хороший парень, Папайрус, — призналась она, опустив на него заботливый взгляд, — Но в этом мире далеко не все такие добрые. Всегда найдутся те, кто захочет воспользоваться тобой и сделать тебе больно. Я бы на твоём месте всё же была бы более осторожна.       Папайрус задумчиво опустил голову. Сначала ему эта ситуация казалась просто странной, но после слов Андайн в его голове словно что-то щёлкнуло. Многое стало вставать на свои места, и в мыслях стала выстраиваться не очень приятная картина.       — И что же мне с этим делать? Я не могу просто его проигнорировать, это невежливо, — Андайн в ответ на его слова приподняла бровь, удивляясь, как он может думать о подобном в такой ситуации.       — Нужно поставить ему ультиматум!! — рыбо-девушка ударила кулаком по стене, а Папайрус, вздрогнув, в голове вопрошал сам у себя, почему так и не отучил подругу от этой привычки, — Скажи прямо, что он или открывается тебе полностью, или вы прекращаете общаться! Без отговорок и отмазок! Если он действительно хочет быть к тебе настолько близок, он признается.       — По-моему, это немного грубо...       — Папайрус, это ради твоего же блага. Поверь, ты его даже не знаешь. Это не стоит того, чтобы так париться о его чувствах.       Проблема была даже не в том, что он беспокоится о его чувствах. Как бы Папайрус не хотел этого отрицать, всё это было лишь способом отвлечься от изначальной проблемы. И если по итогу всё пойдёт по худшему сценарию, и аноним окажется не очень хорошим монстром, играющим с его чувствами — это будет означать, что всё было зря. Да, теперь скелет перестал смущаться и думать о всяком при виде брата, и их отношения, казалось бы, вернулись к нормальным, но всё из-за того, что он достаточно получал романтики от анонима. Он всё ещё не был уверен, что готов так быстро отречься от этого, стоило бы дать хоть ещё немного времени. Но Андайн права — необходимо наконец разобраться в том, что происходит.       Однако перед этим стоило узнать и третье мнение со стороны — Санса. Он был первым, кто узнал про анонима, и на протяжении всей их переписки исключительно поддерживал Папайруса в стремлении с ним общаться, даже иногда непристойно подшучивал на эту тему, заставляя младшего краснеть от возмущения. Первое время Папайрус продолжал ловить себя на том, что смотрел на брата, пытаясь увидеть в его взгляде хоть толику ревности — всё было безрезультатно. По итогу он сдался — Санс всегда проявлял себя исключительно как заботливый старший брат, который хочет только лучшего для него, ничего более. И, в конце концов, всё вернулось на круги своя. По крайней мере, так казалось.       — ого, — после небольшой паузы выпалил Санс, внимательно выслушав проблему брата, которой тот поделился, разумеется, без неудобных подробностей, — по-моему, ты слишком нагнетаешь.       — Я просто хочу убедиться. Если он правда не такой плохой, то он поймёт... мне кажется, — сложив руки, ответил младший. Этот разговор по какой-то причине казался очень неловким.       — тоооо есть, ты даже не уверен в этом, — удивлённо протянул старший.       — Я готов рискнуть! Я хочу прямо сейчас отправить ему письмо. Надо только подобрать правильные слова!       На мгновение Папайрусу показалось, что Санс о чём-то задумался — он слегка склонил голову вниз, затем, издав смешок, пожал плечами.       — я имею в виду, я поддерживаю всё, что ты посчитаешь нужным сделать, разве нет? вряд ли тебе нужно моё разрешение для этого, — и в этих словах действительно было здравое зерно.       — Я думал, что ты хочешь, чтобы я и дальше с ним общался, — младший выдал первое, что пришло ему в голову, сразу же осознав, насколько глупо прозвучали эти слова.       — бро, — они посмотрели друг другу в глаза, — я даже знать не знаю, кто это. я просто хочу, чтобы ты улыбался, вот и всё. общаешься ты с каким-то загадочным анонимом или нет — мне всё равно, главное, чтобы у тебя всё было в порядке, — внезапная серьёзность и честность старшего слегка выбила Папайруса из колеи, и он не смог найти, что ответить, — если ты уверен, сделай это, — Санс развернулся и направился к себе, показывая этим очень странное окончание их диалога. Ещё некоторое время младший провожал его взглядом, а затем, встряхнув головой и наконец решившись, направился в комнату, чтобы написать своё, возможно, последнее письмо.       Подобрать верную формулировку было сложно. Как бы он не желал показать серьёзность своих намерений, он совершенно не хотел показаться грубым. Всё, что он хотел — выяснить правду. В голове продолжали рождаться не самые хорошие сценарии дальнейших событий, из-за чего многие письма были забракованы. Положить конверт в ящик тоже казалось невозможным — что-то словно останавливало его, что-то подсказывало, что если он это сделает — жизнь кардинально изменится, и ничего больше не будет прежним. Нутро било тревогу, но без чёткого ответа, из-за чего. В конце концов, спустя долгие уговаривания самого себя, письмо всё же было отправлено.       Изменения произошли в невероятно короткие сроки. Всего через полчаса Папайрус по привычке проверил почтовый ящик и замер — письма в нём уже не было. Ни ответного, ни его собственного — пространство было пустое. Такого раньше никогда не случалось, обычно это занимало намного больше времени. Но с другой стороны, это означало, что сделанного уже не воротишь — послание уже у адресата, и прямо сейчас решается судьба их взаимоотношений. Он может ответить позитивно, рассказав всё, и это был бы самый позитивный, но самый нереалистичный сценарий из всех; может обидеться и расстроиться из-за такой резкой просьбы, что было бы ужасно плохо; а ещё всё может оказаться даже хуже, и за маской анонима скрывается какой-то злодей, и завершение их общения будет лишь вынужденной мерой. Оставалось лишь дождаться, что же скажет аноним.       Однако возникла небольшая проблема — когда Папайрус проверил ящик на следующее утро, в нём по-прежнему было пусто. Вечером того же дня тоже. Аноним явно не торопился со своим письмом, если вообще собирался его писать. Такого никогда не происходило, и в голове оставалось только два варианта — или же всё не так плохо, и он просто не может заставить себя раскрыться по какой-либо причине, поэтому до сих пор и не отправил письмо, или же... Об этом думать даже не хотелось, но, возможно, Андайн была действительно права в своих предположениях. Не хотелось терять друга по переписке и вновь оставаться наедине со своей проблемой, но и не стоило так рисковать своей безопасностью. В глубине души продолжала теплиться надежда на лучший исход событий.       Но нового письма в ящике так и не появилось.

***

      Прошло уже около недели с тех пор, как Папайрус вообще слышал что-либо от анонима. Ни единой весточки, ни единого подарка от него он больше не получал. Похоже, на этом их общение и оборвалось, что малость опечалило его. Андайн же, наоборот, обрадовалась, услышав об этом, поддерживающе похлопала скелета по спине и попыталась его приободрить, сказав, что это было самое лучшее решение из всех, что он когда-либо делал, и что дальше всё будет хорошо, в чём тот совершенно не был уверен. Санс же, как обычно, не выразил каких-то сильных эмоций по этому поводу, зато выдал брату избитую поговорку про "в воде ещё много рыбы", из-за чего Папайрус засомневался, воспринимает ли старший вообще хоть что-то всерьёз. Периодически младший проверял почту, но до сих пор не обнаруживал ничего, кроме глухой пустоты. Здравый смысл продолжал ему твердить, что не стоит так убивать себя из-за того, кого ты даже не видел. В конце концов, после очередной неудачной проверки ящика, Папайрус твёрдо решил перестать зацикливаться на этом — если это произошло, значит это и должно было произойти. Постепенно, с течением времени, вся эта ситуация стала забываться, а жизнь скелета вернулась в прежнее русло.       Наступило воскресенье. Очередная еженедельная генеральная уборка. В такие моменты Папайрус превращается в Золушку, однако заместо феи крёстной и прекрасного принца — горы грязного белья и ленивый старший брат, который всеми силами пытался отлынивать от работы. Что и случилось в этот раз — разумеется, за день до этого Санс всеми силами клялся, что сам уберётся в комнате, более того, даже будет помогать младшему с остальным домом, только, цитата, "ради бога, папайрус, прекрати переставлять мои вещи — после тебя я не могу их найти, а у меня там система". Брат выглядел очень честным и полным намерений наконец-то выполнить своё обещание, из-за чего Папайрус поверил ему. Однако, когда всё уже было готово к началу уборки, обнаружилось, что старшего дома нет.       — Да ты. Издеваешься!!! — прокричал Папайрус во весь голос.       Как только он мог снова на это повестись — разумеется, Санс даже пальцем не пошевелит, чтобы поработать — он не делал этого раньше, не сделает и сейчас. Папайрус с гневом и громким хлопком распахнул дверь комнаты брата — раз старший не сдержал своё обещание помочь, то младший не сдержит и своё в том, чтобы не трогать его вещи. Картина была ужасной, но, к сожалению, совершенно не удивительной для их дома — бардак. Полнейший. Проглотив подступающий к горлу поток нецензурной брани, он оглядел, с чем ему предстоит работать — разбросанные носки и мятая одежда, мусор, скинутая с матраса (кроватью это язык даже не поворачивается назвать) и свёрнутая в кулёк простыня, огромный слой пыли по углам и прочие пятна непонятного происхождения. Мировой загадкой было то, как брат здесь вообще существует — для Папайруса же нахождение здесь даже пару секунд было уже равносильно заходу в радиоактивную зону. Второй загадкой было то, как он в целом умудрялся образовывать подобный балаган всего за неделю, притом, что дома он практически не бывает. Похоже, что на эти вопросы ответа так и не найдётся.       Глубоко вздохнув, он принялся за дело. Сперва он решил начать с валяющейся по комнате одежды, складывая её в корзину для белья — всё равно большей части из них уже давно требовалась стирка. Удивительно, как Санс, ходя только в куртке, что уже долгое время мозолит глаза младшего, мог оставлять после себя столько одежды, но Папайрус уже давно перестал задавать в его сторону такие вопросы — после стольких лет жизни с ним в одном доме оставалось только смириться с тем, что старший брат это восьмое чудо света, всё у него не как у нормальных монстров. Закончив с одеждой, скелет выправил простыню, из которой вывалилось ещё немного барахла, включая скомканную бумажку, ещё один носок, какой-то пахнущий гарью комочек¹ и прочий мелкий мусор, привёл её в человеческий вид и аккуратно постелил на матрас — кроватью это всё ещё трудно было назвать, но, по крайней мере, выглядело уже поприличнее.       Прежде, чем пройтись по комнате пылесосом, необходимо было вручную собрать различный мелкий мусор, валяющийся по полу. Это была его самая нелюбимая часть уборки — хоть Папайрус никогда и не жаловался на свою физическую форму, постоянно наклоняться к полу ему ужасно надоедало, да и спина потом побаливала некоторое время. Но, поскольку обещанный помощник так и не заявился, ему не оставалось выбора — уже смирившись со своей судьбой, он успел сложить в мусорный пакет немного всяких мелочей, включая бумажку, которая минуту назад выпала из простыни. Однако, вспомнив, как раздражался Санс, когда младший выкидывал "важные" для него вещи, он решил вынуть эту бумажку оттуда, чтобы лишний раз перепроверить, не является ли это какой-то важной заметкой, или документом, или что-то в таком духе, пусть даже её вид никак на это не намекал. Развернув листок и не особо вчитываясь, он увидел какой-то перечёркнутый рукописный текст. Видимо, не особо что-то важное. Он хотел было уже свернуть его обратно и заняться дальше своими делами, но что-то заставило его всмотреться, и в этот момент Папайрус ощутил, как внутри нарастает что-то тревожное.       Мелкий, аккуратный почерк, печатные буквы. Погодите...       Он попытался разглядеть, что в нём написано, но из-за лишних штрихов это оказалось проблематично, и читаемыми оказались лишь пара слов, однако с уверенностью можно было сказать — он не получал это письмо. Что это забыло в комнате Санса?       Всё встало на свои места.       — хей, бро, — внезапно раздался голос брата из-за спины, но Папайрус не смог заставить себя обернуться сразу, — я же говорил, что сам уберусь, хоть бы подождал немного.       Неужели, всё это время...?       — что ты там разглядываешь? — продолжил Санс.       — Санс, — наконец выдавил из себя младший и, так и не решившись обернуться на него, показал ему лист, который он неустанно разглядывал последнюю минуту. Наступила внезапная тишина, которую Папайрус прервал своим едва заметно дрожащим голосом, — Что это? Это твой очередной розыгрыш? — осмелев, он повернулся к брату.       Санс продолжал стоять на пороге комнаты, так и не сдвинувшись с места. Его глазницы опустели, а ухмылка спала. По поникшему выражению его лица казалось, что он прямо сейчас, в любую секунду, сбежит. Никогда в жизни младший не видел его таким. Но он должен был, обязан был узнать...       — нет, бро, — едва слышно проговорил старший, а затем, не выдержав напора диалога, медленно отвернул голову куда-то в сторону стены, — я не разыгрывал тебя.       Какое же, чёрт возьми, сильное чувство дежавю он сейчас испытывает.       — Неужели ты не знаешь, что играть с чужими чувствами нехорошо?! — уверенно проговорил на повышенных тонах Папайрус, размахивая этим листом, — А я ведь поверил!       Он не хотел верить.       — я же говорю, я тебя не разыгрывал! — Санс резко повысил голос, что заставило младшего чуть дёрнуться — таким эмоциональным, тем более в трезвом состоянии, он не был почти ни разу в своей жизни, — я ни разу не соврал тебе в тех письмах.       Папайрус от шока не мог даже пошевелиться, а в мыслях проносилось всё то, что произошло за последние дни. В голове сам собой начал складываться пазл.              "...хотя я думаю, что плохой монстр не стал бы дарить тебе цветы"       "...дай ему время, и он сам тебе раскроется"       "...если бы ты увидел меня, ты бы разочаровался"       — То есть, — в его горле застрял ком, мешающий членораздельно произносить слова, без срыва в голосе, — Всё это время, ты...       — я не знал, как сказать тебе, — начал свои откровения старший, не вынимая руки из карманов куртки, но всем телом явно пытаясь зарыться в неё, — мне было стыдно, ужасно стыдно перед тобой. я не мог ничего с собой поделать, и я подумал, что... ну, — он на секунду посмотрел на замершего в молчании Папайруса, а затем продолжил, — ты же любишь всякие загадки, поэтому я решил, что написать тебе анонимные письма это хорошая идея. ты был очень счастлив, а я мог быть с тобой честным.       Он не мог подобрать слов. Всё это казалось каким-то сумасшедшим сном — может, он правда сейчас просто спит и находится в своих потаённых, глубоких фантазиях? Или это всё ужасная, долгоиграющая, абсолютно не смешная шутка? Санс заметил его затянувшееся молчание и начал говорить дальше, уже более встревоженно:       — ты разочарован во мне, да? я испугался, когда ты сказал, что хочешь раскрыть личность анонима. я просто не был готов признаться. и вряд ли когда-то был бы готов. я не хотел увидеть... этот взгляд, — он вновь поднял глаза на Папайруса, чьё выражение лица было просто нечитаемо — так много мыслей смешалось внутри него.       — Санс, я...       — прости меня, папайрус. я не думал, что всё к этому придёт. делай, что считаешь нужным, — он сделал шаг в сторону от порога, чтобы не преграждать младшему дорогу, что позволило ему достаточно отвернуть своё лицо от него.       В комнате повисла тревожная тишина. Ни один из братьев долгое время не осмеливался заговорить или пошевелиться: Папайрус — от роя мыслей в голове, Санс — от стыда. Буквально в эту минуту, из-за одного листа бумаги, в их жизни перевернулось всё. Раскрыт весь обман, решены все загадки. Высказаны все чувства. Спустя около минуты размышления младший всё же осмелился сделать несколько шагов в сторону выхода, остановившись в метре от брата, который всё это время, казалось, даже не дышал. Если он не сделает что-то в эту секунду, их отношения разрушатся навсегда, сделай что-нибудь, ну же!....       — папайрус? — резко воскликнул Санс, когда руки в красных перчатках обогнули его спину и резко прижали его к дрожащей от эмоций груди младшего, — что ты?...       — Я люблю тебя, Санс!!! — что же он творит...       — что?-       — И я так рад, что всё это время! — он прижал брата к себе ещё крепче, пытаясь не заплакать, — Что всё это время это был ты! Я... Я всё думал о том, как это неправильно, я думал, что ты на меня разозлишься, если я скажу!       — как я могу на тебя злиться, бро?...       — Я знаю, знаю, но! — кажется, в несуществующих лёгких заканчивался воздух, но ещё столько слов не было сказано, — Мне казалось, что это поможет мне не думать о тебе, и... И что всё будет нормально, но! — его хватка чуть ослабла, на что в ответ Санс рефлекторно вцепился в него в ответ, чтобы не разъединяться, — Великий Папайрус... провалился.       — хей, ты чего?...посмотри на меня, — он осторожно отстранился, чтобы положить руки на скулы младшего, заставив его взглянуть на себя, — я ведь здесь, с тобой. и совсем не злюсь на тебя. всё хорошо, — в ответ младший осторожно и беззвучно кивнул головой, всё же сдержав слёзы.       Так и они и стояли молча, смотря друг другу в глаза. Внезапно, от такой по-приятному давящей атмосферы, Папайрус понял, что чувствует то же, что и раньше, до всей этой ситуации — невероятное тепло, смущение и громкий стук души, которая грозилась вот-вот вырваться из груди. То самое чувство влюблённости, из-за которого всё и началось. Собственное тело казалось ему чужим — скелет не мог унять дрожь, а в голове так и крутились навязчивые мысли сделать что-нибудь прямо сейчас, в сий момент. Санс находится так близко к нему, он всё знает, он тоже любит его. Всё ещё сомневаясь в правильности своего решения, но не сумев справиться с тем, что накопилось внутри, Папайрус медленно, почти незаметно, придвинул своё лицо поближе к брату, прикрыв глаза, и замер в сомнениях — стоит ли?       Его размышления прервал внезапный стук, от неожиданности которого скелет разомкнул веки — похоже, Санс опередил его, и они и вправду...       О, боже!       Он, на самом деле, довольно часто думал о том, как будет выглядеть его первый поцелуй, но о том, что это будет ощущаться настолько по-хорошему странно — никогда. Да, у них нет губ, но для скелетов даже такой контакт считается чем-то интимным, и он уже отзывается мягкими волнами по грудной клетке. Это так... необычно. Папайрус совсем потерялся в моменте, отчего не сдвинулся с места и никак не ответил на действие Санса, отчего тот, словив секундную тревогу, плавно разорвал поцелуй.       — ох, чёрт. прости, папайрус, мне не стоило так делать, — он положил руку на лоб, пытаясь закрыть лицо от стыда, — надо было сначала спросить...       — Нет, всё в порядке, Санс! Прошу, продолжай! — он сам не мог поверить в то, что говорит так. Ему и правда... понравилось? — Если... эм... Если ты хочешь, конечно! — младший осторожно взял вторую руку брата в свою, переплетя пальцы. Этот жест, казалось, чуть успокоил их обоих.       — ты уверен, что хочешь этого, папайрус? — тон брата внезапно сменился, как и вектор их беседы, ставший более серьёзным, — ты понимаешь, что между нами больше ничего не будет прежним? я не хочу, чтобы ты нёс на себе это бремя.       — Бремя? — что-то в выражении лица брата его совершенно не обнадёживало.       — я люблю тебя столько, сколько себя помню, но... я не хочу, чтобы из-за меня на тебя косо смотрели. я просто хочу, чтобы ты был счастлив, вот и всё. это... одна из причин, почему я не мог тебе признаться.       Папайрус в недоумении наклонил голову — что он такое говорит? Он совершенно не мог понять ход его мыслей — только что он лез его целовать, и сам же говорит, что любит его, их чувства взаимны, но при этом говорит что-то о том, уверен ли младший в этом.       — Санс, я тебя не понимаю.       — мы братья, папайрус.       — Я это знаю. Но ты меня любишь, ведь так?       — люблю, — Санс от неловкости попытался вытащить руку из хватки брата, но Папайрус сжал её сильнее, — в этом и проблема. из-за этого тебя начнут сторониться. ты будешь несчастен.       — Почему ты думаешь только обо мне? Твои чувства тоже важны, Санс! — Папайрус был очень раздосадован фактом, что старший ставит его чувства выше своих собственных. Словно он и его жизнь ничего не стоят.       — мне всё равно на мнение других. пусть думают, что хотят, обо мне. просто я не хочу, чтобы они как-то задевали тебя.       — Тогда послушай моё мнение! — не выдержал младший и, резко схватив Санса за скулы, притянул его к себе, завлекая во второй поцелуй — отчаянный, неумелый. Он никогда ранее не целовался, а потому просто попытался повторить то, что брат делал минуту назад. Тот же, в свою очередь, первые несколько секунд находился в шоковом состоянии, не в силах пошевелиться, затем, растворившись в нежных руках Папайруса, всё же принялся отвечать ему. Боясь не удержать это чувство защищённости и любви, он не смог позволить себе отпустить старшего, продолжая прижимать его к себе. Второй раз ощущался гораздо приятнее, чем первый, хоть и причина этого поцелуя была не столько романтической, сколько успокаивающей — ему было необходимо показать Сансу, что он его любит, что ему плевать на всё, что скажут остальные. Пока они вместе, им не страшно абсолютно ничего.       Когда ему стало не хватать воздуха, он нехотя, но осторожно, отстранился, посмотрев брату прямо в глаза. Выражение лица старшего было неописуемо — кажется, он не сразу смог обработать происходящее — слишком уж много всего случилось за эти несколько минут, что они находятся вместе в одной комнате.       — Теперь ты понимаешь? — выпалил Папайрус, прервав тишину, надеясь, что он донёс свою мысль. В ответ Санс, кажется, чуть расслабился в лице — его тревога определённо стала меньше, а этот поцелуй стал своеобразной кнопкой "перезагрузка" для его головы.       — да, — его улыбка расширилась, — кажется, я понял, — он положил свою руку на одну из ладоней брата, что всё ещё находились на его щеках, и чуть наклонился в её сторону, — чёрт, ты такой крутой, бро. что бы я без тебя делал?       — Ну, конечно, я крутой! — заулыбался младший, а затем, спустя секунду, продолжил, — Тебе ведь... стало лучше, правда?       — м? — кажется, Санс на мгновение потерял нить разговора, наслаждаясь тем, как близко они друг к другу прямо сейчас, — а, да... конечно. спасибо тебе, бро, — он расслабленно прикрыл глаза, едва ли не засыпая.       Уголки рта Папайруса резко приподнялись, от чего он неконтролируемо просмеялся и вновь крепко сжал брата у себя в объятиях, только не от отчаяния, а от большого счастья, которое на него навалилось после этих слов. Старший, разумеется, не ожидал вновь оказаться прижатым к груди младшего, но совершенно не противился этому — потупив секунду, он обнял его в ответ, уткнувшись носом в его красный шарф. Младший всегда был очень тактильным, так что ожидать от него можно было всё что угодно, но и самому Сансу всегда нравилось это качество брата — он мог быть рядом, совершенно не стесняясь этого, и они могли обниматься довольно долгое время, пока у Папайруса не пропадёт запал. Однако раньше старшему приходилось скрывать разочарование, когда они разъединялись раньше времени — вдруг, если он будет настаивать, брат подумает что-то не то? Теперь же, когда вся правда открылась, он наконец мог чувствовать себя менее напряжённым рядом с ним — больше не скрывать своё истинное лицо, не прятать свои намерения и мысли, быть честным с братом и с самим собой. Разве это не всё, что нужно для счастья?       Пока объятия продолжались, внезапно Папайруса что-то осенило, и он, пару секунд решаясь и не разжимая руки, чуть опустил голову, чтобы посмотреть на Санса (вернее, на его макушку), и задал вопрос:       — Санс, а ты действительно писал мне все эти письма?       — ага, все до единого, — голос старшего был чуть заглушён тканью шарфа, но слова в целом были различимы, — а что?       — Подожди... Получается, — к нему пришло осознание, — всё, что ты писал обо мне, ты думал на самом деле?       — да, каждое слово, а к чему ты клонишь? — Санс приподнял голову, и понял, в чём дело — лицо Папайруса приобрело яркий оранжевый оттенок, рот приоткрылся в шоке, глаза округлились, а брови грозились вылететь за пределы его лба, — аааа, — он захихикал.       — И... И все эти вещи тоже?! — гомерический смех брата был самым лучшим ответом на его вопрос, — Санс, нет!!! Ты правда писал все эти непристойные вещи?! О, мой бог!!! — он прикрыл одной рукой своё покрасневшее лицо, хоть это уже и было бесполезно.       — как же я хотел увидеть именно эту реакцию, — сквозь смех произнёс Санс, не отпуская младшего от себя, — ты никогда не читал их при мне.       — Н-ну, конечно!!! Это же были очень личные вещи, и, — от накрывшего его смущения он отвернул голову в сторону и внезапно вспомнил, от какого дела его оторвали — они до сих пор стояли в комнате, которая была в самом разгаре уборки, — Санс, ты невыносим!!! Лучше... Лучше помоги мне с уборкой, как ты обещал!!! Мы поговорим об этом позже! — он неловко попытался оторваться от объятий старшего, но тот крепко в него вцепился и не давал отойти даже на пару шагов.       — ааав, да ладно, — смешинка иногда прорывалась в его речи, — я уж подумал, ты забыл об этом.       — Забыть и позволить тебе сфилонить? Да ни за что! — он всё же смог разъединиться с братом, оставив того разочарованным, но всё ещё счастливо улыбающимся, — Я убрал весь мелкий мусор, с тебя оставшееся! — стараясь не смотреть на брата, он схватил мешок и указал брату на пылесос, прежде, чем спешными шагами направиться из комнаты, — Я проверю! — он закрыл дверь снаружи и остановился, не отойдя от неё и пары шагов.       Убедившись в том, что Санс, на его огромное удивление, начал уборку, он бросил мешок на полу и закрыл лицо обеими руками, не сдерживая себя в реакции — что это было, что это было? Чего уж точно он не ожидал, зайдя в комнату этим утром, что всё закончится... вот так. Это всё же был не сон, не шутка? Они и правда...?       Они и правда испытывают друг к другу взаимные чувства. Они даже пару раз поцеловались — тепло брата до сих пор ощущается на его несуществующих губах. Всё настолько идеально, что кажется почти нереальным. Всё это время, пока Папайрус боролся со своими неправильными мыслями, пытался отвлечься от них с помощью этих писем, перекладывая чувства на неизвестного, ответ оказывался буквально за соседней стеной. В голове сразу возникло представление того, как чувствовал себя Санс в те моменты — он буквально жил на два фронта, выдавал себя за того, кем не является, врал, смотря ему прямо в глаза — но во вред ли была это ложь? Если даже Папайрус, который обычно открыто говорит о своих чувствах, не мог даже намекнуть в его сторону о чём-то подобном, боясь осуждения, то что уж говорить о старшем, который всегда закрывался в себе — порой было невозможно понять, о чём он действительно думает, словно он надевал на себя маску каждый раз, когда не находился наедине с самим собой. На людях он был забавным шутником, открытым, улыбчивым, беззаботным, с Папайрусом был совершенно другим, позволял себе выглядеть более уязвимым, и тот до последнего думал, что он-то уж точно знает о нём всё — ведь они столько лет прожили вместе — но, похоже, личность Санса для него никогда не была полностью открыта — старший сам всегда решал, какую её часть кому демонстрировать. Ведь ни разу, никогда, вообще не удавалось уловить эти нотки влюблённости с его стороны — он всегда вёл себя просто как старший брат. И кто бы знал, что всё это время... он смотрел на младшего в таком ключе? В это было трудно даже поверить...       С другой стороны — неплохо, что всё случилось именно так. Правда, осознать, что это и правда случилось, совсем не легко... Если бы они это повторили, может, он убедился бы окончательно...       Папайрус помотал головой, отгоняя наваждение — сейчас совсем не до этого — и, схватив брошенный на полу мешок, направился к выходу. У него впереди ещё много дел, а у них — ещё много времени, чтобы побыть вдвоём.