Московская весна

Только мне не нужен, слышишь, мне совсем не нужен Мир, где мы с тобой друг другу не нужны К/ф «Чародеи» Московская весна оказалась удивительно холодной — маленький, будто сплюснутый по со стороны хвоста самолет стойко продирался сквозь метель, потом долго тормозил, мучительно скрипя, а потом Генрих чуть не поскользнулся, спускаясь по трапу вниз. И теперь стоял на выходе из аэропорта, кутаясь в колючий шарф, откопанный на чердаке дома, где он теперь жил, и пытаясь решить, где ему больше хочется идти: по скользкой узенькой тропинке между двух грязных сугробов или по луже. Выбрал, кстати, тропинку, рассудив, что падать в любом случае будет недалеко, и очень сильно ошибся, потому что немецкие ботинки моментально спасовали передо льдом. Очень хотелось поругаться, а еще наконец-то оказаться в тепле. Генрих надеялся, что кто-нибудь его тут встретит, но, видимо, все служащие МГБ решили, что если он просто утонет в луже, будет гораздо проще, поэтому бросили его прямо тут. Мимо него пробежала девушка — удивительно быстро для той, у кого на ногах были ботинки с узкими каблучками, — перескочила через лужу, ловко приземлилась на кусочек сугроба, поправила шапку, съехавшую на нос, и побежала дальше. Ему бы такую уверенность хоть в чем-то. Поймать такси оказалось проще, чем Генрих думал — еще в Германии он проверил, как сказать по-русски некоторые слова. В том, что он сам вспомнит что-то в важный момент, он был совершенно не уверен — хоть Генрих и пытался выучить язык с отчаянием утопающего, этим попыткам очень сильно мешала одна простая мысль: это все равно никому не будет нужно. Александр перестал отвечать на его письма почти полгода назад — не то, чтобы Генрих считал, но двадцать две недели и три дня назад. Сначала он ждал, потом придумывал, что же такого могло произойти, потом начал писать письма в стол, боясь, что когда придет новое от Александра, он забудет рассказать в ответном что-то важное, потом перестал называть его даже у себя в голове Сашей. Саша был только в строчках старых писем, которые начали затираться по краям от частых перечитываний: там он шутил, сам зачеркивал слова, которые бы не пропустила цензура, рисовал на полях цветочки и кошек. Александр был в молчании, повисшем после письма Генриха о том, что, возможно, он сможет приехать в Советский Союз — намечается какая-то конференция, очень нужен иностранный опыт, хотят сделать какие-то заказы, обменяться проектами. Тогда Генрих еще сам плохо понимал, что от него будет нужно — сейчас он понимает лучше, что объяснять все равно некому. Потом он начал писать письма на русском — и складывать их одно за другим в стол. Саше бы он их никогда не показал — слишком отчаянные, слишком неловкие, собранные как франкенштейны от слов, найденных в словаре. Кто же знал, что в русском столько одинаковых, чтобы выразить одно чувство — тоску. Весенняя Москва тоже была тоскливой. Водитель что-то болтал, широко и удивительно по-доброму улыбаясь, а Генрих только рассеянно кивал, надеясь, что от него никто особо не ждет ответов. — Спасибо, — сухо пробормотал он, выскочил из такси и все-таки плюхнулся ботинком в лужу, вероломно спрятавшуюся под тоненьким слоем льда. Пришлось почти проплыть до тротуара, водрузить на него чемодан, потоптаться на месте, сбивая налипший мокрый снег. Теплее не стало — ни на следующий день, ни через два. Генрих собирался, сбегал по лестнице, где с ним одинаково здоровалась администраторша, ехал куда-то в отделение совнархоза и там долго и мучительно выслушивал все, что ему хотели сказать. Переводчик очень старался — но с ним выходило только хуже, потому что то ли Генрих не знал, что такое «мы требуем», то ли мальчишка в очках, который испуганно смотрел своими огромными глазами из угла комнаты, неправильно что-то понимал, когда говорил «было бы замечательно, если бы у вас получилось». Генрих очень постарался тогда, чтобы не закатить глаза — и у него даже получилось, за что этому мальчишке стоило быть благодарным, потому что, как он понял позже, его отправили сюда вместо практики из какого-то университета, а если бы «ценному кадру», то есть, непосредственно Генриху, бы что-то не понравилось, мальчишку бы отправили на пересдачу. А Генриху вообще много что не нравилось — то, что номер был на девятом этаже, на который было очень сложно взбираться после целого дня мотаний по городу, то, что в нем очевидно рылись каждый день, когда он уходил, то, что дорожки около отеля не чистили совершенно, и они постепенно обрастали новым слоем тонкого коварного льда, то, что все вокруг бегали около него на цыпочках, а за спиной, думая, что он не понимает язык, говорили много гораздо менее приятного. И не нравился почти непрекращающийся дождь. А еще не нравилось то, что он так и не решил, стоит ли ему искать Александра. Это было целой моральной дилеммой, которую он решал, пока ползал по лестнице туда-обратно, пока заедало замок, пока мальчишка натужно пытался подобрать слова на немецком, пока решал, как обойти очередную лужу. С одной стороны, едва ли он еще когда-нибудь окажется в Советском Союзе, и в таком случае стоило хотя бы попытаться узнать, что случилось. С другой стороны — но ведь ему же вполне однозначно дали понять, что тут никто его не ждет. Генрих рассудил, что раз его вообще никто нигде не ждет (хотя, наверное, в Берлине все же ждал управляющий делами завода — а еще больше ждал новостей, что Генриха тут убили или он таки утонул в луже, чтобы забрать завод себе), то можно и попробовать что-то выяснить. — А потом мы договоримся о поставках... — вещал какой-то неприятного вида мужик с редкими тонкими волосинками на лбу. — Мы будем очень благодарны, если вы согласитесь рассмотреть... — испуганно переводил мальчишка. — Назовите цифры, — устало потребовал Генрих. Сегодня его дернули еще раньше нужного — сказали в семь утра уже быть на месте, замок в номере, конечно же, снова сломался, пришлось скакать по этажам и требовать администраторшу, — и теперь он хотел просто уже решить все окончательно и дать ему хотя бы пару часов на то, чтобы разобраться со своими делами. И отправиться посмотреть на мавзолей — Александр удивительно много про него рассказывал, а Генрих так и не нашел времени сходить. «Понимаешь, это идея победы над смертью», — объяснял ему тогда еще Иоганн, когда они сидели на подоконнике в его доме и смотрели на бегущих от дождя людей. Генрих тогда кивал, хотя и не понимал. До сих пор не понимал, откровенно говоря, хотя выучил чуть ли не всего Ленина наизусть, когда готовился к вступлению в партию. Его правда отпустили чуть раньше — сначала завершили переговоры, потом отвезли на какой-то завод, где взмахами рук пытались объяснить масштаб работ, потому что мальчишке пора было на занятия, оставили у выхода из отделения МГБ, когда начинался седьмой час вечера. Снова накрапывал дождь — Генрих поднял воротник пальто, перебрал в кармане монеты, пытаясь решить, хватит ли на такси или придется снова лезть в метро. Оно ему не понравилось — станции были красивыми, но на них он терялся, постоянно уходил не туда, но из-за того, что в целом не очень понимал, куда конкретно ему нужно, и спросить было не у кого. Мимо него пробежал какой-то человек, на ходу складывая зонт, а потом вдруг замер, обернулся, спустился на ступеньку ниже. — Генрих? — Александр позвал его на немецком, и Генрих вздрогнул, когда услышал его голос. За последние дни его имя удивительное количество раз коверкали, во многом непосредственно стараниями практиканта, что теперь услышал идеальную немецкую речь казалось каким-то чудом. Это и было чудо — Александр в черном мягком пальто, сворачивающий маленький зонтик с ржавым разводом на одной из секций. В его глазах было что-то неуловимое, и Генрих так и не смог понять, что это за эмоция — что-то встревоженное, почти испуганное, а на дне теплое. — Здравствуй, — кивнул Генрих. Ветер круто развернулся и швырнул ему за шиворот пригоршню колких холодных капель. — Что ты здесь делаешь? И давно ты... — Четыре дня, — а вот этот вопрос Генриха удивил. Александр задавал его с искренним удивлением, с желанием узнать — но зачем ему это? Разве это сейчас важно? Наверное, Генрих изначально был неправ, решив, что выдержит еще одну встречу, потому что сейчас ему хотелось только развернуться, сбежать и сделать все, чтобы они никогда больше не пересекались. Александр решит, что он все такой же глупый импульсивный мальчишка, и будет вполне прав. — Почему ты не написал? Я бы встретил тебя, — у Александра стало больше седины на висках, и она чуть серебрилась в мягком свете лампы над входом. Генрих рассматривал его лицо в жадностью голодающего — запомнить и блеск в глазах, и морщинки на лбу, и то, как он неловко улыбается одним краешком рта. Генрих покачал головой. Это не имело смысла — почему Александр спрашивает о таком? Да и какой бы ни была причина — разве теперь это важно? — Не стоило. Где-то у них над головами хрустнула сосулька, хлопнуло окно, и Генрих дернулся, готовый, что сейчас ему на голову что-то свалится. Он не знал, что еще ему нужно сказать — он знал Иоганна, свою маленькую старую мечту, холодного, скупого на улыбки, в вечно серьезным взглядом и суровым голосом, такого по-детски доброго и верящего в мир, он знал Сашу — совсем немного, он весь вмещался тот победоносный май, с теплыми солнечными улыбками, сединой на висках, вечно чуть потерянным взглядом. Он совсем не знал Александра — и сейчас тот стоял напротив, держа руки в карманах пальто, и Генрих видел только его темные-темные глаза, слышал все такой сухой, совсем как у Иоганна, голос, и не понимал, что ему следует сделать или сказать. — Генрих... — начал Александр. — Вы куда-то торопились, — Генрих кивнул на дверь и, чудом не поскользнувшись на ступеньке, сбежал вниз. Он и так дал повод для обсуждений секретарше, которая каждый день следила за ним из окна. Интересно, как это выглядело со стороны? Что он нагрубил какому-то очень важному человеку? Как же было глупо даже думать, что их встреча сможет хоть что-то решить! А Генрих еще хотел сам найти Александра. Дурак. Он сжимает руки в кулаки, скребет ногтями по коже, дожидается, пока по ней пробежит вспышка боли, и отпускает. Казалось бы — за столько лет пора научиться не верить в хорошее, а он так и не научился. Выходит, зря Иоганн тогда поверил, что из него выйдет что-то стоящее — вышел только глупец, который до сих пор на что-то надеялся. Такси удалось поймать через улицу от МГБ — когда Генрих замерз так, что почти не чувствовал пальцев на руках. — Куда поедем? — спросил водитель, и Генрих вздрогнул снова. Мир размывался по краям — от того хруста сосульки до нынешнего вопроса. Будто самого Генриха тут не было — только его тело, которое зачем-то ходило, зачем-то дышало. Будто он был мальчиком, чью душу забрал лес, а отец которого тщетно пытался вывезти его живым на тропинку. Он хотел увидеть мавзолей. — В гостиницу, — и водитель только коротко кивнул. У входа в гостиницу Генрих остановился закурить, обжегся, пока пытался на ветру зажечь сигарету, а потом стоял и слушал, как хрустит под ногами лед. У него была еще неделя в Москве — а дела почти закончились. Нужно было хоть как-то подольше упираться, чтобы совнархоз пересоставил бумаги, но Генрих не видел смысла: условия были не хуже, чем любые другие. Ссориться ни с кем сейчас не хотелось — у него и так все душевные силы уходили на то, чтобы просто существовать в этом городе, где каждая улица напоминала о рассказах Саши, когда они сидели в госпитале на его узкой койке рядом, и он рассказывал и рассказывал, нагромождая слова одни на другие, словно пытаясь уместить в пару часов все то, что не успел объяснить за прошедшие годы. Если бы кто-то приехал с делегацией в Берлин, Генрих бы просто из принципа спустил бы с них десять шкур, но теперь... — Вы не могли бы отойти? — на входе в гостиницу стояла администраторша, ее звали Катерина Алексеевна, и Генрих уже знал, что она раньше работала учительницей младших классов, а потом ее бросил муж, и ей пришлось искать себе другое место в другом районе. — А то в фойе тоже теперь дымом пахнет. Генрих растерянно кивнул. — Простите. — Да ничего, — она махнула рукой. С ней Генрих разговаривал довольно часто — Катерина Алексеевна неплохо знала немецкий, хотя часто путала слова, начинала придумывать новые, а потом весело смеялась своей забывчивости. Она была очень доброй — удивительно доброй к незнакомому человеку. Впрочем, может быть, она видела в Генрихе еще одного воспитанника — маленького мальчишку, который потерялся в большом городе, и теперь не знает, в какой стороне его дом. — Вы не... охолодели? — Замерз, — попросил Генрих. — Точнее, я не замерз, но так будет правильно. Хотя, может быть, Катерина Алексеевна права, и нужно именно «охолодел», потому что именно так Генрих себя сейчас и чувствовал. — Тут звонили недавно, спрашивали, тут ли вы живете, — рассказала она. — Да? А не сказали, кто? Катерина Алексеевна пожала плечами. — Не сказали. Ну, раз не сказали, то и переживать пока рано. — Спасибо. Она еще раз ему улыбнулась, а потом, неловко потоптавшись на месте, заскочила обратно в гостиницу. Это мог быть кто угодно — и кто-то из работников совнархоза, и кто-то из МГБ, и кто-то еще, но оказалось, что все гораздо проще. Утром, когда Генрих уже готовился к тому, что сейчас опять придется выйти в колкий холод — его пальто оказалось к такому не готово, а другого у него все равно не было, поэтому каждый раз, перед выходом на улицу, приходилось некоторое время настраиваться, — на двери в фойе брякнул колокольчик, и вот, Катерина Алексеевна, улыбаясь тепло и приветливо, так, как умела только она, учитывая, сколько в ее гостинице проживало чиновников, здоровалась с Александром. В теплом свете ламп он казался почти человеком — с ботинок начинала быстро натекать лужа, глаза казались теперь скорее темно-темно синими, как вазы из какого-то незнакомого Генриху камня, которые в гостинице стояли на каждом углу, а улыбка выглядела скорее неловкой, чем сухой. — Ты нашел меня через МГБ, — уверенно сказал Генрих, и от обиды даже забыл, что не хотел больше называть его на «ты». — Прости, — теперь улыбка точно была неловкой. Катерина Алексеевна перевела на Генриха растерянный взгляд, и он, вздохнув, вышел на улицу, чтобы не заставлять ее тревожиться. Александр пошел за ним, даже не начав возражать. Генрих уже выяснил, что шесть утра — обычно самое холодное время. Потом солнце начинало выползать на крыши, греть проплешины асфальта, но сейчас он весь сжался, готовый к сильному ветру, и выдохнул. — Холодно? — если бы это сказал Иоганн, Генрих бы решил, что он волнуется. Но он не знал, умеет ли волноваться Александр — вероятно нет, раз он решил, что Генриху будет спокойно от мысли, что информацию про него могут так легко выдать по запросу какому-то почти чужому человеку. Мысль о «почти чужом» неприятно резанула, но Генрих напомнил себе — они не виделись почти три года. Александр перестал отвечать на его письма. У него теперь совсем другая жизнь. И зачем он тогда, черт возьми, пришел? — Все нормально, — сухо ответил Генрих. — Ты не ответил вчера на мой вопрос, — а вот это упрямство Генрих точно помнил. Убиться, но добраться до правды — таким был его Иоганн, и таким был Саша. — Я не думал, что тебе это было важно. — О чем ты говоришь? Генрих хмыкнул. — Ты уже полгода не отвечал на мои письма, — плохо вышло. Обиженно. Осталось только шмыгнуть носом и показать язык. — Это ты мне не писал, — возразил Александр. Солнце осветило его глаза, и на мгновение они стали совсем светло-голубыми, а потом откуда-то выползло облако, и они снова потемнели.