Московская весна

Московская весна казалась удивительно холодной — как, впрочем, и лето, и осень, и, тем более, зима. Саше иногда казалось, что он живет в одном непрекращающемся снежном царстве, и, разумеется, медленно собирает слово «вечность» из осколков. Дни тянулись медленно, холодно было всегда — медсестра говорила, что со временем должно стать лучше, но не уточняла, когда конкретно подойдет это время, поэтому Саша сделал вывод, что она просто его пожалела и хотела успокоить. Ничего, мол, все еще наладится, и вам станет лучше. Лучше не становилось — ни Саше, ни вокруг. Сначала его затаскали по проверкам, потом отправили в больницу — очевидно, потому что не придумали, что делать с человеком, которого вроде бы и нельзя сажать в тюрьму, но и на воле держать опасно, выпустили спустя два месяца после вмешательства Барышева, и теперь Саша воодушевленно занимался всякой бумажной волокитой у него в управлении. — Ты потерпи, сейчас просто время сложно, — успокаивал его Барышев, и Саша кивал, терпел, даже в институте от нечего делать восстановился, но на пары было ходить тяжело: будто он пытался натянуть на себя взрослого детскую панамку. И хочется, и не получается. Преподаватели не изменились, а Саша прожил целую маленькую жизнь: умер и вернулся обратно, а теперь пытался сделать вид, что все это время жил спокойную жизнь. В итоге домучил последний год с трудом и почти сбежал. — У тебя взгляд такой страшный, — призналась ему однажды Лина, с которой они пересеклись почти случайно у входа в институт. Ее отец тут до сих пор работал, хотя Саша с завидным упорством избегал встреч с ним уже месяц. Вот, куда, как оказалось, можно приложить навыки разведчика! Чтобы притвориться стеной, пока мимо тебя проходит кто-то из прежних знакомых. — Правда? — удивился Саша. Такого о себе он никогда не слышал — собственно, и не от кого было. Генрих бы ему такого никогда не сказал, Барышев не посчитал бы взгляд страшным и все бы понял, а родители были слишком рады, что он вернулся наконец-то, а от того не задавали вопросов. Лина кивнула. — Извини меня за такие слова. А вот она совсем не изменилась — по-прежнему была чутко-серьезной, внимательной, доброй. Тоже такой чужой в его нынешней жизни. С тех пор они иногда встречались, но совсем редко — Саша тогда старательно отводил взгляд, чтобы ее не пугать, Лина неловко перебирала старые темы для разговоров, как тасовала старые фотографии, которые раз в год достаются из свертка в шкафу. Саша даже однажды заходил к ним домой, признав попытки спрятаться от ее отца не самыми удачными, но ушел всего через час, когда они с Линой устали притворяться, что хоть что-то происходит хорошо. Мама спрашивала у него про Лину, но Саша пожимал плечами — неловко, потерянно, как мальчишка, который впервые позвал девочку в кино, а потом вернулся с решением, что лучше уедет на восток, поднимать хозяйство, чем еще хоть раз попробует с кем-то пообщаться. Глупо и неловко — но, оказывается, Саша просто разучился что-то чувствовать. — Она тебе когда-то нравилась, — мягко, но с каким-то чуть заметным упреком сказала мама. Саша тогда только кивнул — потому что он не помнил, что значило это «нравилось». Генрих бы точно наболтал об этом много очаровательных глупостей, как он любил это делать, но Генриха тут не было, и Саша бы ни за что в жизни не поделился с ним этим эпизодом из жизни. Почему — сложно было сказать. То ли потому, что пришлось бы слишком долго объяснять, кто такая Лина и почему Саша вообще решил вернуться в институт, то ли потому, что он еще помнил тревожное, хрупкое «Я люблю тебя», которое Генрих сказал на взлетной полосе перед прощанием. Тогда Саша малодушно сбежал, сделал вид, что из-за ветра ничего не услышал. Его позвали на посадку, и он развернулся, пошел быстрее, чем нужно. С тех пор он много раз вспоминал этот момент, катал на языке эти слова — робко, пряча их даже от самого себя. Думал, а смог бы он ответить ему то же самое. Выходило, что не мог. Не получалось. Точнее, конечно, сказать бы он мог, но что, в сущности, означали эти слова? Что он хочет быть рядом, что готов принять все на свете, что у них есть будущее... Но будущего у них не было, и рядом Саша бы остаться не мог. А еще это означало и что-то другое — нежное, мечтательное, похожее на восходы солнца, которые они иногда встречали вместе, если Саша, тогда еще Иоганн, оставался у Генриха на ночь, похожее на мимолетные касания руками, когда они куда-то шли, похожее на легкие объятия за плечи, которые Генрих, до удивительного желающий быть ближе, дарил ему, когда стоял рядом, похожее на смесь запаха табака и одеколона, который Саша ощутил так близко, когда однажды случайно заснул на несколько минут у него на плече. Но все это не имело никакого значения в момент, когда он садился на самолет — потому что ни одни касания руками и ни один общий на двоих смех не выдержат миллионы километров между ними. И тем более не выдержат несколько лет, умещенных только в письма, которые однажды просто перестали приходить. Саша сначала испугался, даже постарался осторожно навести справки, но когда выяснил, что у Генриха все хорошо, решил, что, наверное, просто настало то время, когда придется справляться самому, что выходило с каждой такой неделей все более скверно. Все резко обрело значение, когда он увидел Генриха на ступеньках у входа в МГБ — нахохлившегося как воробушек, в слишком тонком для такой колкой весны пальто, с взъерошенными волосами. Он смотрел куда-то в пустоту, кривил губы в усмешке и явно не знал, как вести себя рядом с Сашей. Хотелось разозлиться — именно это и сделал бы Иоганн. Встряхнуть его, спросить, почему перестал писать. Узнать, что он теперь делает в Советском Союзе. Почему не позвонил хотя бы. Едва ли найти Сашу было так сложно. Хотелось обнять — это уже был Саша, который смотрел на него, такого потерянного и обросшего колючками, и думал о том, что за эти три года волосы у Генриха стали чуть длиннее, и ему очень идет, а еще — что даже если они никогда больше не поговорят, он хочет еще раз посмотреть ему в глаза и признаться. В чем — Саша пока не мог решить, но очень хотел сказать ему что-то важное. А потом Генрих бросил злополучное «вы», сбежал вниз по лестнице и исчез во дворах. Прежний Генрих никогда бы так не поступил — он бы разозлился сам, поругался с Сашей, потом начал бы мириться с отчаянием, на которое был способен только он, взял бы за руки, улыбнулся, а потом нахмурился, чтобы сделать вид, что он все еще очень злится. Правда была в том, что на Сашу Генрих обижаться не умел, и они оба это прекрасно знали. То, что Саша тоже не умел обижаться на него, знал только Иоганн, и тщательно берег этот секрет от всего мира. Найти Генриха было совсем легко — как и выяснить, что через семь дней он должен улететь обратно, когда закончатся переговоры о каком-то экономическом сотрудничестве. И вот, теперь, когда они стояли на входе в маленькую гостиницу, из которой Генрих чуть ли не сбежал, видимо, чтобы не пугать их ссорой маленькую кудрявую администраторшу, Саша не очень понимал, а что делать дальше. Он даже не особо понимал, зачем стал его искать — чтобы что-то сказать, но что? Судя по злому холоду в глазах Генриха, второй раз фокус с поиском великой цели не сработает, и у Саши больше нет такого безграничного кредита доверия. — Ты уже полгода не отвечал на мои письма, — эти слова прозвучали отстраненно, и Саша даже вздрогнул от того, сколько в них было такого чуждого Генриху равнодушия. — Это ты мне не писал, — возразил он. Генрих дернулся, его глаза раскрылись чуть шире, и Саша наконец-то увидел живое за ледяной сталью — слезами на ободке зрачка. — Глупости какие. — Я не понимаю. Генрих раздраженно передернул плечами и хотел было, кажется, снова попытаться сбежать, но Саша ловко поймал его за рукав — он поскользнулся, но удержался, посмотрел испуганно и грустно. — Я написал тебе, что приеду, еще полгода назад, но ответа так и не получил. — Мне ничего не приходило. Несколько секунд они стояли в полной тишине. На самом деле, Саша думал о том, что однажды их письма могут начать перехватывать, но надеялся, что к тому моменту он придумает, что с этим делать. Подготовится. Но ведь никто и не собирался их предупреждать. И вот сейчас он смотрел на Генриха — встревоженного, напуганного, такого понятного и близкого, и думал, что ведь больше никогда его не увидеть, если бы не эта вчерашняя случайная встреча. В сердце становилось от этого паршиво, и головная боль, которая не тревожила уже почти месяц, возвращалась обратно. — Все хорошо? — донесся до него голос Генриха. Он уже сам поддерживал Сашу под локоть, хмурился — уже так понятно и привычно. Саша кивнул. — Я просто не ожидал, что так выйдет. — Как именно? — Что письма не дойдут. Я писал тебе, много. Но, видимо... Что-то пошло не так. Генрих растерянно вздохнул. — Я... Я не знаю, что делать, — вдруг признался он. — Наверное, нам нужно это обсудить, но сейчас мне правда очень нужно идти. Он сбегал — но Саша решил ему это позволить. В конце концов, ему и самому нужно было обо всем подумать. — Во сколько ты закончишь? — Около трех. — Я могу заехать? На секунду Саше показалось, что Генрих скажет нет. А потом он кивнул, преодолев эту заминку, неловко прикусил губу, чтобы спрятать улыбку. Весь день все валилось из рук — Саша приехал на работу, споткнулся о порог, потом долго не мог найти нужные бумаги, только все перепутал, уронил ручку, вышел, чтобы налить чай, и чуть не врезался в секретаршу. И ведь казалось бы — а что такого? Ничего не произошло. Просто через несколько часов он наконец-то поговорит с Генрихом. Узнает, все ли у него хорошо. И не просто поговорит — а увидит лично. Наверное, Генрих не захочет сидеть близко или касаться его, это все осталось далеко в прошлом, но они все равно будут рядом. Делать рабочие дела не выходило совершенно — Саша все терялся в мыслях о том, что стоит сказать сначала, о чем стоит спросить. А о чем захочет рассказать Генрих? Он ведь совсем не изменился — и волосы чуть взъерошенные, озорно, по-мальчишечьи, и глаза сверкают чуть лукаво, и улыбка все такая же мягкая. Сначала Саше показалось, что не узнает его — такое у него было сосредоточенное, хмурое выражение лица. Потерянное. Но потом он поймал его взгляд, увидел, как Генрих морщит нос, когда ему что-то не нравится, и понял, что нет, все осталось по-прежнему. Все, кроме Саши. Он узнал Генриха и понял, что все еще помнит его, но у самого Генриха такой привилегии нет. Он будет вынужден общаться с незнакомым Сашей, состоящим из сгоревших покореженных обломков Иоганна и обрывков прошлого Александра. Что из этого останется Генриху? С работы Саша уехал в два — строго говоря, ему даже не обязательно было приходить каждый день, но он все равно исправно являлся, чем удивлял всех коллег, поэтому стоило хотя бы ради разнообразия один раз уйти раньше, — и уже в половину третьего подъезжал к управлению. Генрих стоял на ступеньках, спрятав руки в карманы пальто. Сашу он заметил почти сразу и начал неловко спускаться по обледенелым ступенькам. Хотелось выйти, взять его под руку, даже если не поддержать, то просто прижаться. Но от Саши зимой вообще было мало толку — координация давно стала хуже, а из-за вечно царящих сумерек он едва что-то видел. Так что в одиночку у Генриха больше шансов преодолеть дорогу до машины. — Отпустили раньше? — поинтересовался Саша. — У мальчишки-переводчика в час экзамен, он ушел, а без него как будто и нет смысла переговариваться дальше, — хмыкнул Генрих. У него смешно покраснел нос и щеки. — Тебе бы купить пальто потеплее, — заметил Саша. — Да ничего, я скоро в любом случае обратно. — И больше не приедешь? — вырвалось против воли. Генрих пожал плечами. — Пока что не знаю. Повисло неловкое молчание. Саша все смотрел, как Генрих трет руки, потом выкрутил сильнее печку, и пришлось открывать окна, так как начало запотевать стекло. Генрих наблюдал за его борьбой с машиной, но ничего не говорил. — Куда поедем? — спросил Саша. — Покажешь мне город? — А тебя разве не свозили везде? Генрих хмыкнул. — Никуда меня не возили. Следующие три часа они потратили на то, чтобы объехать центр. Говорил в основном Саша, а Генрих слушал, прислонившись виском к двери. Иногда кивал, но чаще всего просто слушал, иногда накручивал нитку от рукава на палец, иногда протирал в стекле дырочку, чтобы было видно лучше. — Вот тут красиво, — только и сказал он, когда они выехали к Китай-городу. Саше тут тоже нравилось — и старинные дома, и мягкая тишина разбегающихся во все стороны вечерних улиц. — Хочешь выйти? — не стоило этого предлагать. Обратно же ехать тоже как-то надо, а темнело все быстрее, и сейчас Саша с трудом различал дорогу. Генрих покосился на него, но кивнул. — Тогда пойдем. В конце концов, если Генрих правда уедет через пару дней, то один раз можно и потерпеть. Генрих его удивил, едва они вышли из машины — подошел первым, аккуратно взял под руку. Ничего не сказал, но пошел вперед первым и только через шагов десять сказал: — Осторожнее, тут ступенька. Дальше они шли уже в полной тишине — сначала просто вперед, потом завернули и в обратную сторону. Хотелось что-то сказать, но слова не подбирались — они толпились где-то у зубов, грудились, наползали друг на друга, но Саша прикусывал губу и не позволял прорваться ни одному. «Почему ты согласился встретиться?», «Что будет дальше?», «Как твои дела?», «Неужели ты еще помнишь про ту старую рану?». — Обратно поведу я, скажешь только, куда ехать, — сказал Генрих, и Саша, несмотря на то, что держался за него крепко, все же чуть не споткнулся. — Все хорошо? — Ты правда помнишь? Сейчас Саша плохо видел его лицо, но слышал тоску в его голосе. — Конечно. Что тут можно было сказать? Между ними снова повисла тишина — они так и стояли совсем близко, Генрих сжимал его локоть, а Саша думал, что очень хочет его обнять. Конечно, это было глупо — скорее всего, его бы оттолкнули, он и сам понимал, что решение импульсивное, неправильное. А уж как удивятся сотрудники госбезопасности, которые старательно потихоньку ползут за ними с момента встречи! Поэтому он решил пока никого не шокировать. — Хорошо, — только и сказал он. Обратно ехали в такой же тишине — Саша уже научился различать ее подтона. Задумчивая, печальная, наполненная желанием что-то сказать, а еще — полным непониманием, что именно. Раньше Генрих болтал без умолку — сначала Сашу это раздражало, потом он привык, потом понял, что ему нравится. Но тот Генрих остался где-то еще в Риге — молодой, взбалмошный, счастливый. И в Берлине — потерянный, хрупкий, любящий. Оказалось, что без Генриха, который теперь не комментировал все подряд, Саша не знал, что ему сказать. Это ощущение холодом прокатилось по горлу до самого нутра, захотелось закашляться, согнуться пополам и дождаться, пока холод выползет обратно наружу, в стылый мартовский воздух. Неужели они стали друг другу настолько чужими? Неужели Генрих больше никогда не захочет ему ничего рассказать? Да, его письма тоже были сухими, но Саша списывал все на то, что это просто бумага и чернила, он вот тоже никогда не умел сочинять что-то красивое. Как оказалось сейчас, не умел и говорить. Так много лет подряд он говорил то, что нужно было, то, что от него хотели услышать, и теперь, когда так нужно было сказать что-то искреннее, слов у него не осталось совсем. Когда они доехали до незнакомых Генриху улиц, Саша коротко сказал ехать направо. А потом налево, вперед, снова направо. — Ты бы пожалел их, — усмехнулся Генрих. — А то заблудятся, кто их из дворов эвакуировать будет? — Ничего, им полезно, — Саша улыбнулся против воли уголком губ. Наверное, со стороны выглядело, будто скривился. — Они же все равно знают, где ты живешь. — Ну вот пусть покатаются. Когда они въехали во двор, хвоста уже не было. Генрих вылез из машины первым, встает у подъезда — тут уже горит лампочка, и Саша подошел ближе сам. — А как ты ездишь в обычные дни? — спросил Генрих, и пришлось пожать плечами. — Ухожу с работы чуть раньше. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но в итоге только качает головой. — Ты можешь зайти, если хочешь, — предлагает Саша. Решение — глупое и отчаянное. Не может же он просто так сказать: я очень хочу, чтобы ты остался, пожалуйста? Не может. Да и как ему объяснить, что даже так — в полной тишине, — ему с Генрихом гораздо спокойнее, чем было когда-либо за эти почти три года? — Ты уверен? — Если ты переживаешь, я живу один. Новую квартиру дали не сразу — Саша не хотел упорствовать, но очень этого ждал. Оставаться с родителями... Было сложно. Шумно, нервно. Приходилось улыбаться чаще и чаще делать вид, что все хорошо. Наверное, они понимали чуть больше, чем говорили вслух, но Саша считал, что несправедливо взваливать на них ношу больше, чем они смогут вынести. А на Генриха что, справедливо? — эта мысль возникла в голове острой вспышкой, и Саша уже решил, что нужно все же сказать, что ему лучше уехать, как Генрих кивнул. — Хорошо. Дверь открылась со второго раза — замок заедал, но починить его почему-то не могли, поэтому Саша просто надеялся, что однажды не окажется замурованным в этом доме насовсем. Его квартира находилась на пятом этаже — в доме была шахта лифта, но, кажется, саму кабину так и не установили, поэтому Саша повернул сразу к лестнице. Первым в квартиру пропустил Генриха, потом повозился с выключателем, лампочка пару раз мигнула, но все же ожила. — Вешалка справа, тумбочка для обуви слева. Он повернулся, чтобы посмотреть на Генриха, и встретился с ним взглядами. В тусклом свете лампочки он казался чуть старше — Саша видел и хмурую складку на лбу, и морщинки-лучики у глаз. — Саша, — тихо сказал он. — Я... Ты знаешь, я очень скучал. Можно? — он медленно протянул руки вперед, будто боялся, что Саша сбежит. А он только кивнул. Генрих обнял его крепко: одна рука на спину, другая — зарылась в волосы. Будто Саша рассыпался у него на руках, и он всеми силами пытался его удержать. Ворот у его пальто был колючим, но Саша все равно прижался к нему щекой, вдохнул совсем не изменившийся запах — дым, одеколон, что-то древесное. Саша знал, что это очень нечестно — стоять сейчас здесь, обнимать его, делать вид, что все хорошо, пока внутри все кричало «скажи ему, что ты не справляешься, объясни это хотя бы кому-нибудь». Если он сейчас обнял Генриха в ответ, это что-то должно значить — что между ними можно спасти еще хоть что-то, что он согласен быть рядом, что он очень этого хочет. Но быть рядом с Генрихом всегда означало показывать всего себя — даже если Саша прятался за чужим именем, чужой историей, чужой одеждой, Генрих всегда понимал его. Но что, если сейчас понимать уже нечего? И Саша не сможет ему ничего не показать? Интересно, а Генрих еще его хоть немного любит? Или даже чувства такого сильного человека, как он, не способны выдержать столько лет равнодушия? Колючий воротник натер нос, и Саша оглушительно чихнул, а Генрих засмеялся. — Что такое? — У тебя очень колючее пальто, — пожаловался Саша. — Надо все же купить тебе новое. — Не такое колючее, чтобы было удобнее обнимать? — в глазах Генриха плескалось что-то беззастенчивое и чуть озорное. — Чтобы ты не мерз, у тебя руки ледяные, ты знаешь? — Генрих чуть вздрогнул, начал отстраняться, но Саша перехватил его ладони и на мгновение сжал. Так тоже нельзя было делать, но очень сильно хотелось. Он вообще не помнил, чтобы чего-либо хотел уже много месяцев, и поэтому решил, что один раз все же можно. — И, если ты остаешься, тебе нужно во что-то переодеться, я поищу пижаму... Следующие несколько минут прошли суетливо — точнее, суетился в основном Саша, потому что пытался одновременно и смотреть больше на Генриха, и разбирать вещи, и копаться в шкафу, и спрашивать, что тот будет на ужин. — У меня не очень много, что есть, — Саша замер у холодильника, придирчиво оглядел полки. Наверное, стоило получше подготовиться, прежде, чем звать Генриха к себе. Пусть бы он увидел, что у него все хорошо, а не что в холодильника только картошка, молоко и два помидора, а лампочка в коридоре мигает все отчаяннее. Ели тоже в неловкой тишине — неловкой от того еще, что кухня была крошечная, стол в нее влез маленький, и Саша изначально не видел в этом никакой проблемы, раз он все равно никого не приводил к себе, но теперь, когда рядом сидел Генрих, и они постоянно толкались коленками, ужасно хотелось испариться и оказаться на другом конце Москвы. Или наоборот, прижаться чуть ближе. — Как вообще прошли эти годы? — спросил наконец-то Генрих. Саша ждал этого вопроса — и даже приготовил убедительную ложь. — Да я же писал... — неловко начал он. — Только вот последние полгода... Но ничего не изменилось. — А если честно? — надо было желать испариться усерднее, потому Саша совершенно точно не знал, как уместить в слова все, что произошло. На русском «один сплошной пиздец», но вежливые немцы таких слов не знают.