Московская весна

Саша бы отдал почти все на свете, чтобы сейчас пойти за Генрихом. Он выглядел не просто расстроенным — он выглядел испуганным, искренне несчастным и одиноким. Все начиналось так хорошо: Генрих, конечно, переживал из-за встречи с мамой, но потом заулыбался, начал чуть-чуть шутить, хотя даже печенье в итоге не взял и пил просто пустой чай — стеснялся. Но вот встреча с отцом вышла неудачной — кто же мог предугадать, что именно сегодня тот поругается с кем-то на работе, придет уже злой, и его совершенно не впечатлит необходимость знакомиться с каким-то там сослуживцем сына.  — Ты мог бы говорить с ним более вежливо, — Саша не стал садиться за стол, прислонился к гарнитуру.  — Он обычный сослуживец, не рассыплется. Хочет общаться с тобой — пусть привыкает, что с ним никто ходить на цыпочках не будет.  — Он не просто сослуживец, а друг! — Тем более, — это уже начинало походить на ссору. Ругаться с отцом Саша не любил — потому что эта ругань обычно ни к чему толковому не приводила. Они оба оставались при своем мнении, только более злые, чем были изначально.  Очень хотелось выскочить на улицу и поискать Генриха, но он помнил, каким серьезным и тихим был его голос, когда он сказал, что его не нужно провожать. Раньше такого никогда не было — Генрих всегда старался смягчать углы, всегда улыбался, всегда просил быть рядом. А теперь вот, ушел — в пальто, застегнутом криво, в ботинке с неаккуратно завязанными шнурками, хотя никогда раньше себе такого не позволял, сказывалась немецкая педантичность.  — Саша, — мама подошла к нему, погладила по плечу. — Все хорошо будет.  — Он приехал всего на несколько дней, и я очень давно хотел вас познакомить, — тихо ответил он.  — Я понимаю, — кивнула она. — И Вася тоже. Да? — она посмотрела на отца так сурово, что тот чуть не подавился чаем.  — Приводи как-нибудь еще раз, — согласился тот, и Саша понял, что это компромисс. Только едва ли Генрих на это согласится — хотелось надеяться, что хотя бы его самого избегать не станет.  Саша ушел в комнату, собрал с дивана альбомы. А ведь он тоже не знал, что у Генриха не осталось ничего от семьи — про свою маму он никогда не говорил, Саша знал только, что она умерла уже очень давно, но думал, что ее фото есть. Или фото семьи.  Но, наверное, если что-то и осталось, то давно затерялось при переездах.  А потом он вспомнил, что они не договорились о следующей встрече — хотя понял бы, если бы Генрих отказался видеться. Интересно, можно ли еще раз приехать к нему в гостиницу? А подождать у управления? Саша выбрал первый вариант — он был более надежным, потому ради исполнения второго пришлось бы торчать у входа целый день, очень нервируя своим присутствием госбезопасников. Они его почему-то шарахались — и, Саша был уверен, провожали в последний путь тех, кого приставляли за ним следить. Одна сотрудница, с которой они вместе работали пару месяцев, по секрету ему рассказала, что никто не понимает, как он получил такую должность, поэтому уверены, что работает Саша лично на Сталина.  Саша заехал в магазин, выбрал шоколад — Генрих всегда его очень любил, — несчастно помотался около полок, не зная, что еще выбрать, пока его так не поймала продавщица. — Если ищете невесте подарок — лучше цветы купите, — посоветовала она.  Саша с позорном ретировался из магазина, размышляя о том, что, наверное, Генрих был бы правда рад цветам. Он сам Саше их когда-то дарил — кажется, в сорок четвертом. Принес аккуратный небольшой букет, неловко улыбнулся, а потом Саша сказал, что не стоило и вообще, куда вот их потом девать. Тогда казалось, что ничего страшного не сказал, но цветы Генрих носить перестал, а тот букет еще месяц стоял у Саши в комнате.  Генрих пришел к гостинице, когда уже начало вечереть — шел быстро, неловко, поскальзываясь от того, что руки прятал в карманах. Увидел машину Саши почти сразу, замер.  — Привет, — Саша подошел ближе, тоже неловко засунул руки в карманы.  Генрих кивнул.  — Все хорошо? Ты что-то хотел сказать? — Ничего, — удивленно покачал головой Саша. — Хотел тебя увидеть.  Резануло воспоминание — когда-то он говорил похожие слова. Тогда он еще не знал, получится ли уговорить Генриха встать на его сторону, но даже тогда, когда все балансировало на самом краю пропасти, каждая встреча с Генрихом приносила робкое счастье — ведь Саша мог видеть его, знать, что с ним все хорошо, настолько, насколько в тот момент было можно, замечать, как он улыбается в ответ. Улыбки у Генриха всегда были удивительно искренними и теплыми.  Тогда почему сейчас сердце сжимается, будто он делает одну ошибку за другой? Будто уничтожает все то, что с таким трудом выжило в военные годы? — Прости еще раз, что разозлил твоего отца, — неловко сказал Генрих. — Стоило догадаться, что он не будет рад.  — Ничего не стоило! — разозлился Саша. Ну вот опять Генрих уходит в свой пессимизм — он, как и его теплые улыбки, был так привычен с прошлого. — Папа сказал, чтобы ты приходил еще раз. Он просто вчера не в настроении был из-за работы.  — Я не приду, — уверенно отказался Генрих. — Если ты за этим приехал... — Не за этим, — возразил Саша. — Приехал просто к тебе. Держи, — и отдал ему шоколадку. С цветами бы смотрелось лучше, и он начал уже перебирать в голове магазины, где их вообще можно было найти в марте, как Генрих ответил: — Спасибо, — забрал шоколадку, повертел в руках. — Но я правда не смогу прийти. Я уезжаю послезавтра.  Мир чуть качнулся в сторону.  — Как? Почему так рано? Ты же говорил, что есть неделя... — он отвел глаза, окинул взглядом дома, в которых потихоньку начинали загораться окна. Люди приходили с работы, продолжали свою маленькую жизнь, а жизнь Саши рушилась прямо сейчас.  — Немного изменились условия. — Почему? Да, конечно, неделя — тоже не очень много, но Саше все равно казалось, что у них впереди целая вечность. И погулять по Москве, и помирить Генриха с отцом, и переделать еще множество дел. Генрих хмыкнул — зло и чуть цинично. — Так просто вышло. Завтра мне уже надо быть в аэропорту, а с утра я в управлении. Так что, наверное, мы сегодня видимся в последний раз. — Нет.  — Что нет? — удивился Генрих. Саша удивился не меньше его — его возражение было детским, отдающим глупой обидой. Он глупо протестовал против того, что был не в силах изменить, и прекрасно это понимал, но все равно не мог ничего поделать.  — Так не может быть.  — Саш, — вздохнул Генрих. — Ты же не можешь не видеть, что у нас ничего не получается. Когда-то в прошлом было лучше, но так больше не будет. Чего ты хочешь? Чтобы мы и дальше неловко в тишине ездили по городу? Чтобы... не знаю, что. Я не знаю, — последние слова он беспомощно выдохнул. — Я очень рад увидеть тебя снова и рад, что у тебя все хорошо. Но ты не можешь не видеть, что в твоей жизни для меня нет места, и это нормально. Ты знал, что так будет, когда улетал из Германии, — он улыбнулся. Все так же мягко и тепло. — Все сказки заканчиваются.  А потом вдруг подошел ближе, поцеловал в уголок губ и быстро пошел в сторону гостиницы, а Саша так и остался стоять, прижимая ладонь к месту поцелуя.  Поехал он в итоге к родителям — оставаться в своей квартире было почти невозможно. Одеяло еще пахло Генрихом, сидеть за столом, не вспоминая, как они вместе пили за ним чай, было невозможно. Насколько Саша знал, отец на ночной смене, а потому можно было никому ничего не объяснять.  Даже думать не особо хотелось — потому что тогда он начинал бесконечно анализировать все произошедшее в попытке понять, где же он именно что-то сделал не так. Мог бы он что-то исправить? А что конкретно? Чего от него ждал Генрих? В доме родителей Саша спал на матрасе на полу — его старый диван давно выкинули, — но ему было все равно. Иногда болела спина, сильнее — раненая рука, но сейчас он этого почти не замечал, просто лежал и смотрел в потолок.  Мама завозилась на диване, села, включила ночник.  — Я даже почти слышу, как ты думаешь, — укорила она его.  — Прости, — тихо отозвался Саша.  — Что-то случилось? — Ничего.  — Саш, я с детства знаю, когда ты врешь. — Правда? — удивился Саша и перевернулся на бок. Маму он почти не различал даже в свете ночника. Родителям он не говорил о том, что плохо видит — наловчился притворяться, что все хорошо. Строго говоря, о его ранении знали только Барышев, врач, к которому он ходил раз в полгода, чтобы убедиться, что все также не очень хорошо, и Генрих. Некстати вспомнилось, как Генрих взял его под руку, даже не став задавать лишних вопросов.  Он еще тогда, в прошлом, догадался сам. Саша отважно выходил с ним гулять из госпиталя, выбирал самые ровные тропинки, а в какой день Генрих осторожно коснулся его локтя и сказал, что нужно аккуратнее, тут рядом яма — и тогда Саша понял, что он знает, хотя был уверен, что Барышев бы ему ни за что бы не сказал. Просто Генрих всегда так — знал его лучше, чем Саша сам себя.  — Разумеется. Это из-за твоего немецкого мальчика? — Генриха.  — Конечно, — с ехидицей в голосе ответила мама. — Иди-ка сюда. Пришлось вставать, залезать к маме на диван — они так сидели в детстве, когда Саша получал плохие оценки и расстраивался, а еще — когда дрался с кем-то во дворе, а потом всю ночь болели разбитые колени и локти. Саша всегда клал маме голову на плечо — сейчас не кладет, но все равно чувствует себя совсем ребенком. И снова нет ничего больше в мире — только они с мамой.  — Что у вас происходит? — спросила мама.  — Не понимаю.  — Все ты понимаешь. Вася, может, и поверит твоим историям про сослуживца, но я-то нет. Не буду спрашивать, где вы на самом деле познакомились, но спрошу кое-что другое, хорошо? Саша, не решивший, пугаться ему или радоваться, что к его легенде вопросов нет, кивнул.  — Хорошо.  — Он тебе нравится? Лучше бы не кивал.  — Мама, — Саша чуть отстранился, посмотрел на нее удивленно. Как она вообще пришла к этой мысли? — Что мама? — удивилась она. — Если ты думаешь, что я не видела, как вы друг на друга смотрите, то я все видела. И, мне кажется, он тебе нравится.  — И ты не будешь ничего говорить о том, что так нельзя? — Я обещала тебе, что не буду задавать вопрос о том, где вы познакомились, — напомнила мама. — Потому что уверена, что ответ мне не понравится. А значит, в твоей жизни были вещи и похуже того, что тебе нравятся мальчики. С этим вполне можно жить, ты же живешь, — она пожала плечами. — Главное, чтобы тебя это не мучило. А оно мучает.  — Все сложно, — вздохнул Саша. — Я не знаю. Мы с Линой... Говорили про чувства. Она сказала, что ты сам все понимаешь, когда встречаешь нужного человека. Но я так и не понял.  — Или понял и тратишь уйму сил на то, чтобы с этим бороться.  Как бы сейчас помогло, если бы Саша мог лучше видеть ее лицо! Но он слышал только голос — добрый, мягкий, но чуточку насмешливый. Вот, думает наверное, какой у нее непутевый сын.  — Я не знаю, — признался он. — А что, мы правда как-то смотрим по-особенному? — Ага, — кивнула мама, а потом весело фыркнула. — А еще я видела, как ты обнимал его у подъезда. И как вы за руки на кухне держались. И как сидели близко — ты ни с кем так не сидишь.  — Неправда, — возразил Саша, опустил голову, чтобы убедительно доказать, но увидел зазор между ними — еще одного человека вместить можно. Мама, кажется, поняла его затруднение, поэтому в следующих ее словах звучала улыбка.  — Поверю тебе наслово.  — В любом случае, это не важно. Он завтра уезжает.  — А ты? — Что я? — Вот ведь! — мама всплеснула руками. — Ты должен ехать с ним.  — Я не могу.  — Все ты можешь. Сейчас вот полежишь, подумаешь и поймешь, что все можешь.  — А как же вы с отцом? — А что мы? С собой в чемодане ты нас не заберешь. Если сможешь навещать — и хорошо.  — А если не смогу? — Напишешь письма, — она говорила это так уверенно, что Саша побоялся дальше возражать. Можно было, конечно, да что толку? Если мама хотела, ее не мог переспорить даже отец.  — Мама? — осторожно начал Саша. — Как ты поняла, что любишь отца? — Я сбежала из колхоза, — призналась она и рассмеялась.  — Ради него? — На спор! Он сказал, что у меня не получится, а я спросила, что он мне даст, если я все же смогу. И он пообещал показать мне Москву. А что делать Саше?  И как понять, что он чувствует? На словах все было просто — но когда он искал чувства в своей душе, находил лишь глухую стену. Будто у него совсем не было эмоций, и осталось лишь выжженное поле, на котором он прямо сейчас старался найти ростки нового леса.  С Генрихом было хорошо. Он улыбался, и хотелось улыбаться в ответ. Он брал за руку, и хотелось прижаться ближе. Хотелось слушать, рассказывать. Хотелось подарить ему цветы и увидеть удивление на его лице. Хотелось ответить на тот украденный поцелуй.  Хотелось не чувствовать ничего. Хотелось остаться в одиночестве и быть уверенным, что никогда и никто не заставит его чувствовать себя уязвимым. У Саши и так было целых две жизни — как ему встроить во все это еще и третью? — Я не знаю, что мне делать, — признался он.  — Что ты чувствуешь от мысли, что он вот-вот уедет? Тоску. Ужас. Желание догнать поезд и попросить... Остаться? Взять с собой? — Я постараюсь узнать, смогу ли я уехать за ним, — решил Саша.  — Ты обязательно узнаешь, — решительно поправила мама. — В конце концов, я бы не стала первому попавшему твои детские фото показывать.  — Мама! И она весело засмеялась.