Московская весна

В этот раз Генрих на встречу немного опоздал — все же снова заблудился в метро и вышел не на той станции. Очень хотелось прийти и пожаловаться в МГБ, что вот, ваши служащие ответственно следили всю дорогу, но так и не смогли помочь найтись! Генрих был очень обижен и на них, и на схему метро, и на начавший снова накрапывать дождик.  Саша уже стоял на площади перед Большим и кутался в безразмерный воротник своего пальто.  — Прости, я немного заблудился, — Генрих подбежал ближе, постарался улыбнуться как можно мягче.  С Сашей вообще хотелось вести себя добрее — таким колким, закрытым, похожим на обросшего стальными иглами ежика он был похож. И Генрих боялся лезть — а вдруг его этими иглами и заколют, — и очень хотел, чтобы Саша чаще улыбался в ответ.  Не для себя, просто так, потому что Саша заслужил счастья больше всех в мире.  Хотя, наверное, если Генрих скажет, что его отъезд переносится на три дня вперед, радоваться он точно не будет — или наоборот, подумает, что и хорошо, что удалось побыстрее избавиться.  Генрих не понимал, зачем Саша позвал его к себе домой — это было совершенно не обязательно. Можно было просто поблагодарить за то, что Генрих его подвез, а потом сказать, в какой стороне метро. Зачем делать вид, что с ним хочется проводить время? И вот сейчас зачем-то они шли вместе по улочкам Москвы — было еще светло, и Сашу не нужно было поддерживать под локоть, а потому он казался совсем далеким. Рассказывал что-то про свою дипломную работу, иногда указывал на дома и говорил немного про них, поднимал воротник плаща повыше.  — Хочешь, я познакомлю тебя с родителями? — спросил вдруг. — А то я обещал, а все никак...  — А они знают вообще обо мне? — вышло некрасиво, будто Генриха это правда волнует. — Я имею ввиду, если мы просто так приедем, наверное, они не сильно обрадуются. — Они знают.  Интересно, что Саша им рассказал? Был там когда-то один друг... Зачем вообще про него рассказывать? Едва ли это настолько важно, особенно учитывая легенду Сашу с севером.  — Тогда можно, — осторожно согласился Генрих. — Если правда не тяжело.  — Тогда поехали.  Родители Саши жили через пару улиц от его квартиры — он рассказал, что очень долго договаривался, чтобы квартиру дали не далеко. — Вообще, я не ожидал, что дадут вторую, — признался Саша. — Учитывая все проблемы с жильем... Но Барышев с кем-то договорился, и вышло вот так.  — Ты не хотел уезжать? — Хотел, честно говоря. Мне оказалось... Тяжело находиться с ними постоянно в одном пространстве, — Саша неловко пожал плечами. — Звучит малодушно, конечно. У нас все хорошо было, но, ты... Понимаешь, наверное, что они не знают, где я был все это время. И это как спрятать половину себя.  Генрих не понимал, потому что никто не интересовался им в достаточной степени, чтобы приходилось что-то прятать, но больно резанули слова Саши о том, что он не хотел бы с кем-то жить. Наверное, нужно было тогда отказаться оставаться у него на ночь — стоило догадаться, что предложил Саша из вежливости, но на самом деле не хотел.  Генрих вырулил в небольшой свободный от машин закуток.  — Подождешь тут? Или сходишь со мной? — Саша вылез первым, неловко качнулся из-за большого сугроба, на который пришлось встать.  — Куда? — В магазин. Мама все ругается, когда я им что-то привожу, говорит, что не нужно, но ведь просто так тоже... — видеть Сашу, который теряется и смущается, было непривычным, особенно от того, что Генрих не очень понимал, что именно Сашу тревожит. Ему неловко, что Генрих увидит сцену общения семьи, частью которой не является? Он жалеет, что позвал его? Думает, что было ошибкой рассказывать про Генриха родителям?  — Пойдем.  Дорогу к магазину занесло снегом целиком — пришлось пробираться по сугробу, с которого Саша ловко спрыгнул, придержал за локоть Генриха, который с непривычки чуть было не скатился вниз.  — Обычно тут лучше, — извиняющимся тоном произнес Саша.  — Поверю на слово, — Генрих не хотел ворчать, но вышло недовольно. Как будто он еще и на что-то злится, вот ведь дурак.  Саша выбрал яблоки, печенье, что-то еще по мелочи — Генрих не особо следил, в основном просто крутил головой, рассматривая полки. Они были полупустыми, и продукты сиротливо ютились по углам.  — Ты хочешь что-то взять? — Саша вынырнул из-за какой-то полки, подошел совсем близко. Генрих только покачал головой.  — Идем? Еще было не поздно сбежать — сказать, что неожиданно появились какие-то дела: обещал Катерине обсудить с ней новую главу ее любимой книги, понял, что не успел сегодня выбесить «хвост», не успел собрать вещи в обратную дорогу. Интересно, поверит ли Саша? Они переползли сугроб обратно, на третий скос, уже ведущий в сторону дома. Генрих с опаской взглянул вниз — Саша уже точно наловчился прыгать по этим сугробам, но вот сам он им совершенно не доверял. Может быть, можно дойти обратно до магазина и как-то его обойти? Саша заметил его метания и вздохнул.  — Иди сюда, — он протянул руки, и Генрих решил, что он хочет поддержать его, как Саша вдруг легко подхватил, уткнулся лбом куда-то в живот, повернулся и поставил его уже у самого входа в подъезд.  — Ой, — запоздало охнул Генрих.  — Просто привычка нужна, — Саша быстро протиснулся на узком пятачке вперед, что-то прошаманил с дверью, и та, несколько минут подумав, все же открылась. — Сейчас дома, наверное, только мама. Она сейчас болеет, поэтому никуда не ходил. Очень хотела, но мы уговорили ее долечиться.  — Хорошо.  — Яна Егоровна.  — А? Саша улыбнулся.  — Ее так зовут. А отца Василий Николаевич.  Генрих шепотом попытался повторить имена, безнадежно запутался в буквах. И ведь наверняка у них были совершенно нелогичные сокращения! Вот как Александр и Саша: как можно было сжать одно до другого?  Саша посмотрел на него и улыбнулся.  — Выглядишь так, будто решаешь в уме очень сложную задачу.  — Имена длинные, — пожаловался Генрих. — Я не думаю, что с первого раза правильно скажу... Саша как-то взволнованно вздохнул, покачал головой, потом подался чуть вперед и осторожно, почти робко сжал его руку.  — Все хорошо будет.  В коридоре перед квартирой Саша пошел первым, позвонил, неловко переступил с ноги на ногу. В замке что-то заворочалось, и через минуту выглянула худая, чуть болезненного вида женщина. Очень похожая на Сашу — точнее, скорее, это Саша был похож на нее. Просто чуть его старше — такая же строгая, с морщинками-лучиками у глаз.  Она улыбнулась Саше, удивленно посмотрела на Генриха.  — Заходите, — Саша потянул его за рукав и первым прошел вперед.  Самым сложным было не показать, что он понимает, о чем говорят Саша и матерью. Времени рассказать про язык так и не нашлось — Генрих и не думал, что это будет важно. Наоборот, глупо: и так же понятно, что он для Саши как пятое колесо в телеге. Так зачем говорить, что учил ради него язык? Но Саша очень умело говорил сразу на двух — объяснил матери, что они с Генрихом вместе служили, переводил уже ее слова, много мягко и едва уловимо улыбался.  Его мать была удивительно общительной и доброй — говорила много и быстро, так, что Генрих без Сашиных пояснений и так не понимал большую часть. Поворчала, что Саша потратил на нее деньги, усадила пить чай. Про службу, к бесконечной радости Генриха, почти не спрашивала.  Потом вдруг вспомнила, что у нее некормлена уличная кошка и убежала класть еду в миску, которая стояла на лестничной площадке.  — Все хорошо? — кухня у родителей была чуть больше, чем Сашина, поэтому больше они не стукались коленками. Генрих, чуть помедлив, кивнул.  Ему было непривычно — он вообще не подозревал о том, что существуют такие мамы. Которые говорят так много и мягко, которые спрашивают у него, какой чай он любит, которые ворчат на то, что Саша не носит теплый шарф.  Свою мать Генрих не помнил — она умерла, когда ему было меньше пяти, но знакомые семьи часто говорили, что он был на нее похож. Может быть, именно поэтому отец не очень любил проводить с ним время: кому захочется постоянно видеть ребенка, так похожего на мертвую жену? Были еще нянечки, которые приходили ненадолго, потом куда-то девались, а когда ему исполнилось десять, пропали и они.  А у Саши была мама — с чутким, внимательным взглядом, с веселым, озорным смехом. Как же было глупо когда-то мечтать, что Саша согласиться уехать отсюда в Германию, к нему. А ведь у Генриха была такая мечта — что, да, сейчас они в разных странах, но однажды потом что-то поменяется. Сейчас это казалось наивностью, граничащей с глупостью — как вообще можно было рассчитывать, что человек бросит дом, работу, друзей ради... да вот даже ради чего не получалось сформулировать. Ради Генриха? Теперь этот обмен казался не просто не равноценным, он казался абсолютно неосуществимым и неправильным.  — Да. Твоя мама очень добрая.  — Ты ей понравился.  — Разве? — Совершенно точно, — Саша улыбнулся. — Она вообще очень... Строга к малознакомым людям, а к тебе сразу отнеслась по-доброму. — Тогда это хорошо, наверное, — кивнул Генрих.  — Ты боишься? — Саша поймал его руку и чуть сжал.  Генрих не просто боялся — он был в ужасе.  — Саш... — начал он, но тут вернулась Яна Егоровна, и пришлось расцепить руки и вернуться у чаю.  Несмотря на то, что без Саши им было сложно друг друга понимать, Генриху тоже нравилось общаться с его мамой — она шутила, весело ему подмигивала, потом вскочила, притащила альбом к детскими фотографиями Саши. Тот попытался возражать, но Генрих, почувствовав с Яной Егоровной заговорщическую солидарность, сказал, что ему правда очень интересно, и в итоге они переехали в комнату на диван.  Саше тоже пришлось идти за ними, он сидел рядом с Генрихом и иногда пихал его в бок, мол, не смейся над фотографией со мной, покрытым зеленкой, слишком сильно.  — А у вас есть такие фото? — спросила Яна Егоровна, и Генрих покачал головой.  — У меня ничего не сохранилось.  — Ваша мама не собирала альбомы? — Она умерла. Ее лицо сразу погрустнело.  — Извините меня. А ваш отец? — Тоже.  Следующие слова Саша не стал ему переводить, но Генрих и так понял: тихие-тихие «Такой молодой мальчик». Он очень боялся, что она продолжит спрашивать, потому что ответ у него был только один: у него никого не было. Ни семьи, ни даже дома, который забрали еще в сорок пятом, взамен выдав чердак в каком-то другом.  С чердаком Генрих намучился: сначала там протекала крыша, потом начались жуткие сквозняки, потом сломались трубы, и целый месяц пришлось жить без горячей воды. От прежних хозяев в наследство достался стул, коробка, заменяющая стол, шерстяной шарф и ящик от комода. Генрих потихоньку стаскивал туда вещи, но желание возвращаться в это место так и не появилось. Впрочем, стоило радоваться, что хотя бы так.  Но Яна Егоровна только улыбнулась и продолжила листать альбом.  Минут через десять хлопнула входная дверь, Саша сразу вскочил, пошел в коридор. Наверное, пришел его отец — Саша рассказывал о нем еще тогда, в Германии. Не очень много, но Генрих запомнил, что он очень любил этого человека, и отец очень Сашей гордился. Это было совершенно понятно — как можно было не гордиться Сашей! И как можно было его не любить? Начала разговора Генрих не услышал — тот потонул в возне у вешалки, а потом чей-то очень суровый серьезный голос сказал: — И что, нельзя было познакомить не у нас дома? Как будто ледяной водой в лицо плеснули — расслабился, дурак. Подумал, что все, теперь его приняли в семье Саши, что он понравился маме, и все, этого достаточно.  — Отец, — укоризненно произнес Саша в ответ. — Он мой близкий друг.  — Немец.  — Ты же не будешь говорить, что они все плохие? — Я верю твоему решению, поэтому соглашусь, что не все.  Яна Егоровна перестала листать альбом и тоже начала прислушиваться. Изредка бросала взволнованные взгляды на Генриха, а он старательно делал вид, что не понимает, о чем идет разговор, хотя тон, в котором говорил Василий Николаевич, понял бы любой.  И все же ему тут не рады.  А потом отец Саши зашел в комнату. Генрих представлял его чуть выше и шире в плечах, но все равно казалось, что человек своим авторитетом занимает всю комнату: он был строгим, взгляд его — тяжелым, и Генрих очень удивился, что такая добрая, смешливая Яна Егоровна смогла полюбить такого человека.  Он неловко встал с дивана, скомкано произнес на русском «Здравствуйте» и приложил все усилия, чтобы прямо сейчас не спрятаться за штору. А еще лучше — сбежать.  — Здравствуйте, молодой человек, — сейчас его голос звучал еще более строго, чем из прихожей. Все же Сашу он любил и, как Генриху казалось, уважал, а вот ему самому явно не доверял. — Саша говорил, что вы служили вместе.  — Да. — Что да? — Мы служили вместе, — неловко повторил Генрих, отчаянно борясь с желанием поймать взгляд Саши. Он прочитает в нем сочувствие, которого видеть не хотелось, или, что еще хуже — разочарование. Что ждет Генриха, если станет понятно, что отцу Саши, которого тот так уважал и так любил, он не понравится? Да ничего, собственно. Для их общения — уже ничего.  — Вы откуда? Где учились? — Из Риги. В политехе.  — Успешно? — Я не закончил обучение, — разочарование, которое Генрих увидел в глазах Василия Николаевича, ни с чем было не спутать — точно также смотрел на него его собственный отец, когда он говорил, что не по всем предметам получил «отлично», что не смог придумать удивительный проект, что у кого-то получилось лучше.  Это был взгляд человека, который точно понимал, что ты ничего не стоишь.  — А чем сейчас занимаетесь? — Руковожу заводом, — прозвучало жалко — как попытка хоть немного поднять свой авторитет. Саша перевел это напряженным голосом, но Генрих все еще боялся посмотреть на него. Взгляд Василия Николаевича было выносить гораздо проще, чем то, что он мог увидеть в Сашином.  — Понабирают, — проворчал Василий Николаевич, и Саша это переводить не стал. — Вы ужинали? — и пошел на кухню.  — Только пили чай, — Яна Егоровна тоже встала и пошла вслед за мужем. — Генрих, вы останетесь? Он решительно помотал головой.  — Мне уже пора. Спасибо вам большое за прием, я был очень рад познакомиться с вами.  — Я тебя отвезу, — Саша тоже пошел к двери, но Генрих покачал головой.  — На метро доеду.  Собирался быстро — руки дрожали, и в рукав удалось попасть только со второго раза, шарф затянул слишком сильно, шнурок на обуви начал развязываться почти сразу, но он решил, что перезавяжет уже на улице.  Попрощался еще раз, еще раз поблагодарил за чай и вышел на лестничную площадку. Когда дверь уже закрылась, чуть не запнулся за развязавшийся шнурок, схватился за перила, и в запястье что-то неприятно хрустнуло, но, кажется, не сломалось, и уже хорошо.  Как Генрих спускался по лестнице, он помнил плохо, как перелез через сугроб — тоже. Помнил только, как проверял, точно ли отошел достаточно далеко от дома, чтобы его никто не смог увидеть в окна, а потом упал прямо на новый сугроб возле дорожки, прижался к снегу лбом. Перед глазами плавали черные точки, шарф тянул горло, и дышать было нечем. Генрих размотал его, но помогло не особо. Казалось, что его сейчас стошнит, но за день он пил только чай, так что было нечем.  Он сполз чуть ниже, сел на асфальт и поджал ноги ближе. Нужно было вставать, искать метро, ехать обратно в отель, собирать вещи, но сил на это не было.  А ведь он так и не сказал, что уезжает уже через три дня.