Московская весна

Саша не думал, что может испытывать страх такой глубины — будто внутри глубоко вздохнул морской еж, и его колючки впились в нервы. Когда он только потерял Генриха в Берлине, еж сделал первый вздох, когда уехал без него обратно в Москву, и пришлось объяснить маме, что он не знает, где его искать, еж вздохнул еще раз, когда Саше сообщили о его гибели, еж растянулся во все стороны, раскрошив на мелкие кусочки все внутренности.  Оказывается, он был так сильно в нем уверен — что бы ни случилось, где-то в мире есть Генрих. Можно будет приехать к нему, если станет совсем невмоготу, можно будет попросить его остаться, если Саша перестанет справляться с самим собой, можно написать ему сколкьо угодно писем. Генрих был всегда, с самого начала его пути — иногда дальше, иногда ближе. И, оказывается, Саша полагался на него гораздо больше, чем был готов признаться.  Наверное, то же чувствовали пираты, когда из-под их ног на виселице вышибали стул.  Маме он так ничего и не сказал — пусть лучше думает, что ее сын дурак, который умудрился потерять свою любовь, чем то, что ее сын, который не просто потерял, но и смог защитить.  Тот год прошел как в тумане. Центром жизни стала ночь — Саше всегда снились кошмары, но теперь они стали детальными, сложными, пугающими, заставляющими сердце болеть после пробуждения, а голову кружиться. Потом он работал, потом приезжал к родителям, но все это в промежутках между страшными жестокими снами.  Лина совсем перестала с ним общаться — и Саша прекрасно мог ее понять. Он бы тоже себя не выдержал. Недостаточно русский, недостаточно немец. Франкенштейн, собранный из ошметков личностей, того, что осталось после последнего вздоха морского ежа. Он дергался от резких звуков, не любил яркий свет, потому что от него начинала болеть голова, часто злился. И все это не стало бы проблемой, если он мог хоть кому-то объяснить причины — но единственный человек, который его по-настоящему знал, больше не придет.  В Ригу Саша поехал на небольшое задание — найти связных, подготовить пару людей для переезда в Европу. Он бы и сам хотел в Европу — но понимал, что она может добить то, что от него осталось, поэтому постарался собрать эти свои остатки и довезти их в целостности до Риги.  Раненная еще в шахте рука ныла после поездки в плацкарте, голова ожидаемо болела после бессонной ночи, и поэтому в момент, когда он увидел Генриха, Саша решил, что ему просто кажется. Его сны всегда были изобретательными, и он бы не удивился, если бы они нашли способ прорасти в реальность.  Но это оказался настоящий Генрих — который, оказывается, не умер. У которого, кажется, все вообще было хорошо.  Саша сидел в его квартире — маленькой, светлой, с красивым балконом, на котором росли какие-то цветочки, и чувствовал как все остатки его самого внутри сжимаются в тревоге.  Что теперь будет дальше? Он импульсивно признался в чувствах — потому что знал, что должен сказать это прямо сейчас, ведь и так опоздал на столько лет, — и Генрих, кажется, даже сказал, что все еще любит. Это казалось чудом — сколько вообще лет может любить человек? И что в нем такого особенного, что он оказался достоин этого чувства? — Можно я тебя спрошу? — осторожно начал он. Генрих вернулся из комнаты, где раздвигал диван. Он рассказал, что хотел купить кровать, что все не доходили руки, но диван тоже был красивый — кремовый, очень мягкий.  — Конечно, — Генрих встал в проходе. На нем еще был уличный свитер и брюки, а волосы топорщились во все стороны от влаги.  — Я... Я не знаю, как сформулировать, — признался Саша. — Но мне важно знать. Как давно ты понял, что я тебе... нравлюсь? — произносить это вслух казалось непривычно. Хотелось срочно сбежать как можно дальше — Саша вообще никогда не говорил о своих чувствах вслух.  — С Риги, — Генрих задумался на секунду, а потом неловко улыбнулся. — С прошлой Риги, я имею ввиду.  Это слова пугали — получается, прошло больше десяти лет. Нет, конечно, Саша помнил тот отчаянный поцелуй у моря, но все это время он успешно убеждал себя, что это вышло случайно. Не могло же это на самом деле что-то значить.  Хотя, конечно, он иногда жалел, что не ответил на тот поцелуй. Сначала по очень малодушной причине — если бы он тогда сохранил отношения с Генрихом, это бы очень помогло его карьере и делу. Потом — по очень романтической, потому что понял, что и сам бы хотел его поцеловать.  Много раз, на самом деле — когда они иногда стояли у окна в его квартире в Берлине, когда Генрих однажды затащил его на крышу смотреть на звезды. Когда однажды Генрих учил его танцевать, и сначала они правда ответственно занимались, а потом долго просто стояли друг напротив друга под музыку.  Когда они ссорились — это было редко, потому что, кажется, Генрих с ним ссориться очень боялся, но в злом Генрихе было что-то удивительное и прекрасное. Саша тогда еще думал, что, наверное, все дело в нервах, что в нормальной ситуации ему бы никогда не захотелось поцеловать мужчину.  Оказывается, хотелось.  Прямо сейчас — когда Генрих держал в одной руке стопку одежды, другой пытался пригладить волосы, и смотрел взволнованно и неловко.  — Ты... Точно хочешь остаться? Саша кивнул. Хотел — очень сильно, на самом деле, он даже не подозревал, что может так сильно чего-то хотеть. Будто бы Генрих, живой и невредимый, отпер в его душе какую-то дверцу, за которой все это время были заключены чувства.  — Тебе помочь что-то сделать? — Н-не стоит, — покачал головой Генрих. — Я сейчас чайник поставлю. Чайник у него тоже был аккуратный, с цветочным узором. Саше нравилась мягкость и миниатюрность квартиры — она, как и сама Рига, казалась вышедшей из сказки. Красивые кирпичные домики, чайники с цветами, маленький садик на балконе, как в сказке о Снежной королеве.  Генрих завозился с плитой, стукнул чашками, и Саша встал, подошел ближе.  — Ты расскажешь, как тут жил? Генрих отвел взгляд.  — Да ничего такого, на самом деле. Работаю, вот, цветы выращиваю... От старой хозяйки достались. А ты? Саша пожал плечами.  — Никак. Этот год... Был сложным. И не только этот.  — Что-то случилось? Да, ты умер.  — Рука снова начала болеть, — и Саша рефлекторно спрятал ладонь в карман. Даже спустя столько лет он все равно стеснялся шрамов — точнее, просто не хотел показывать. Неибежно начинались вопросы, на которые не хватало сил придумывать ответы, а изуродованная кожа смотрелась страшно. Тогда, когда он только пришел в себя в госпитале, Генрих мог чуть ли часами сидеть рядом и держать его за эту руку, а потом говорить, что все будет хорошо, шрамы останутся, но заживут, и вообще все это не важно. Это все правда было неважно, хотя Саша очень любил, когда Генрих вот так держал его за руку.  Они могли даже не разговаривать — просто Генрих сидел рядом на койке, сжимал его ладонь, а Саша приваливался виском к его.  Саша до сих пор помнил первый раз, когда Генриха не впустили в палату, он, разумеется, устроил скандал, чтобы не расслаблялись, а потом полез через окно. Палата была на третьем этаже, они тогда еще не приноровились, поэтому Генрих чуть не свалился с подоконника, пока они вместе пытались открыть окно, закрытое получше иного сейфа, но потом Саша обнял его здоровой рукой за талию и втащил внутрь. И еще вспоминалось, как в тот день он много улыбался — уже не помнил, от чего. От то ли, что солнце светило так ярко, от того ли, что Генрих сидел рядом и ворчал на медсестер, а потом осторожно гладил по волосам и спрашивал, как Саша себя чувствует.  Наверное, Барышев об этом знал, но не возражал, поэтому Саша решил пользоваться, пока можно.  — Из-за поезда, да? — удивительно чутко понял Генрих. — Вагоны ужасно противно устроены, даже здоровая рука бы заболела.  — Хорошо они устроены, — из чувства противоречия и национальной гордости начал Саша, но потом кивнул. — Но правда не очень удобно.  Генрих посмотрела на него с веселым прищуром.  — Конечно.  — Я хотел рассказать матери, что потерял тебя, — зачем-то признался Саша. — Но так и не смог. Она думает, что мы просто окончательно поссорились.  — Она переживала? — удивился Генрих.  — Она знает, что ты мне нравишься.  Взгляд Генриха стал испуганным, он даже как-то сжался.  — Это плохо? Мне больше нельзя... — он запнулся. — Не то, чтобы я планировал, конечно... — Все тебе можно, — Саша улыбнулся и сам удивился легкости, которую почувствовал в этот момент. — Она сама поняла. И сказала, что я дурак. Точнее, не прямо так, но смысл был вполне понятен.  — Почему? — Потому что до сих пор не додумался признаться.  — А разве ты... — начал Генрих, и Саше пришлось покачать головой.  — Тогда я еще этого не понимал. Точнее, как бы сказать? Я же всегда все свои эмоции анализирую, ты знаешь.  Генрих безусловно знал — потому что именно он выслушивал раскладки Саши, тогда еще Иоганна, о том, какие у него отношения с людьми, какими они в идеале должны быть, что для этого нужно сделать.  — Конечно, — Саша скорее почувствовал, чем по-настоящему услышал в голосе обиду. Интересно, а тогда Генриха это задевало? Или только теперь, когда он исчерпал кредит его доверия? — С тобой так не получалось, — признался Саша. — Точнее, сначала, конечно, я думал об этом, а потом... — а потом они танцевали в полутемной комнате, и при всем желании Саша бы не смог сформулировать ни одной внятной цели, связанной с общением с Генрихом. Просто все вышло из-под контроля — все остальные люди были проще, Саша всегда точно знал, что ему будет нужно от связи с ними, у них были простые эмоции, которыми было легко управлять.  Эмоциями Генриха управлять тоже было легко — и Саша точно знал, что ему от их общения нужно. Но, помимо легкой части, всегда было что-то еще. Их бессодержательная болтовня по вечерам, их прогулки по городу, искренняя печаль Генриха, не менее искреннее счастье, которые просто не вписывались в план. А Саша тогда поступил очень халатно — и позволил им так и оставаться там, вне плана, решив, что никому это не навредит.  — Все у тебя получалось, — хмыкнул Генрих. — Ты можешь говорить что угодно, но ты прекрасно знаешь, что ты всегда получал то, что тебе было нужно. И говорил ты то, что хотел, чтобы я услышал.  Он прошел на кухню и сел рядом.  — Ты злишься из-за этого? — осторожно спросил Саша.  — Не знаю, — признался он. — Не думаю, что у тебя был выбор.  Повисла неловкая тишина — говорить после этого о чувствах было как-то не очень правильно, а другую тему для разговоров Саша придумать не мог. Хотелось о стольком спросить — и о том, чем Генрих тут занимается, и планирует ли возвращаться в Германию, и как вообще прошли эти несколько лет, пока они только писали друг другу письма, — но слов пока не хватало.  — Но я все понимаю, — тихо сказал Генрих. — Правда. И никогда на тебя не злился.  — А стоило бы.  Генрих поймал его взгляд и улыбнулся.  — Хочешь, чтобы я разозлился на тебя сейчас? Тогда завтра я зло и коварно пойду в магазин и куплю твой нелюбимый зеленый чай. Будешь пить только его и мучится угрызениями совести.  — Это очень жестоко, — согласился Саша.  Той ночью спал он плохо — чувствовал тревогу Генриха, которая никуда не исчезла даже после того, как тот заснул, слушал его дыхание, потом этажом ниже кто-то начал ссориться, потом начало рассветать. В комнате горела лампа, оставить которую настоял Генрих — и Саша не уточнил, зачем, но подозревал, что из-за него. Это было приятно, но и раздражало, потому что он давно привык проводить ночи в полной темноте.  Он все крутил в голове разные мысли — что будет дальше, смогут ли они что-то сделать со всем этим беспорядком, который сами же и устроили, стоило ли вообще признаваться в чувствах. По всему выходило, что все же стоило, потому что мысли об этом вызвали вполне отчетливую головную боль в виске, которая была неизменным признаком тревоги — так сложно было представить, что и в этот раз он бы ничего Генриху не сказал.  В конце концов Саша разозлился сам на себя, повернулся лицом к Генриху — тот спал, прижавшись лбом к стене и свернувшись почти в клубок. Он обнял его со спины, нашел ладонь и погладил, а Генрих что-то пробормотал, но так и не проснулся. Спали рядом они тоже не в первый раз — первый был, когда Саша только вернулся из тюрьмы. Саша тогда долго не мог прийти в себя, ходил как в тумане — голова тоже тогда болела почти постоянно, и Генрих предложил отвезти его домой. Конечно, Саша начал возражать, но не особо успешно, потому что сложно спорить, когда он звука собственного голоса все начинает кружиться. Саша плохо помнил тот вечер — только то, что лежал на кровати, а Генрих сидел рядом на полу и спрашивал, может ли он чем-то помочь. Помочь мог — и Саша попросил его остаться рядом и потом еще неделю думал о том, как Генрих его тогда обнимал и бормотал что-то успокаивающее.  Но тогда все было иначе — тогда Саша мог придумать кучу объяснений произошедшему, а сейчас объяснение только одно.  Он наконец-то перестал бегать от своих эмоций. Точнее, он признал, что они вообще существуют, и решил, что бегать от них глупо.  Но голова, словно в напоминание о том вечере, уже начинала болеть, хотя теперь Саше это было привычно. И то, что голова болит так часто, и то, что в глазах иногда начинает темнеть, и то, что рука иногда перестает работать, и он роняет вещи. Казалось бы — пора и привыкнуть, и Саша привык, но злиться меньше на свое тело не стал.  Генрих завозился и перевернулся на спину. Проснулся-таки.  — У тебя такое хмурое выражение лица, будто ты злишься тому, что наступает утро, — он осторожно прикоснулся к Сашиной переносице. Свет ночника падали прямо Генриху на лицо, заставляя щуриться, и он выглядел таким смешным в этот момент.  — Возможно, — тихо согласился Саша.