Московская весна

Первая проблема случилась утром — Саша встал еще через два часа, покопался на полупустых полках Генриха, приготовил завтрак, подождал Генриха, поел, помыл посуду, походили по квартире, полистал книги, лег обратно на кровать. Генрих все еще спал, и это фоново раздражало — хотелось, чтобы он открыл глаза прямо сейчас, чтобы они наконец-то поговорили, провели время вместе. Не зря же им так повезло, и их встреча пришлась на выходной! Еще через полчаса Саша встал, написал Генриху записку, поехал к себе в гостиницу — а когда приехал, то не очень понял, зачем. С одной стороны, стоило наконец-то разложить вещи, с другой — а если Генрих все же разрешит остаться? Обратно собирать? Голова так тоже до конца и не прошла, поэтому, немного погипнотизировав чемодан, Саша отправился в аптеку, а потом обратно к Генриху. По пути он немного заблудился, потому что плохо помнил, где конкретно они встретились, а эйфория от того, что он снова был рядом с Генрихом, помешала точнее запомнить адрес. В итоге пришел он обратно часам к одиннадцати, и буквально на пороге столкнулся нос к носу с Генрихом — у того было испуганное выражение лица, на щеке отпечаталась подушка, а пижаму он так пока и не переодел. — Где ты был? — выпалил Генрих, потом кашлянул, неловко зашел обратно в квартиру. — Точнее, конечно, ты не обязан говорить, просто... — Я ездил к себе в гостиницу, — ответил Саша, заходя на ним и снимая ботинки. — Я же написал тебе. — Где? — На столе записка должна была остаться. Они одновременно посмотрели на стол, но записки на нем не обнаружилось. Наверное, куда-то сдуло. — Я думал, что ты снова ушел, — признался Генрих. Голос его звучал тихо, но Саша слышал в нем отголоски старой паники. — Я бы так не поступил, — сказал Саша, но Генрих так на него посмотрел, что он понял — не поверил ни на секунду. Ушел бы, если бы было нужно. И записки бы не оставил. Тяжело жить, когда в мире есть человек, который так хорошо тебя знает. Тяжелее только тогда, когда он знает все плохое, что есть в твоей душе. С другой стороны — а кого Генрих вообще знает? Иоганна Вайса? Александра, которого Саша пытался запихать в слова и предложения писем? Чего Генрих от него ожидает? Вопрос был сложный, потому что иногда Саша сам плохо представлял себе, чего от себя ожидать. Кто вылезет наружу в этот раз — Иоганн, Александр Белов, Саша? — Прости, — сказал только в итоге и прошел на кухню. — Но я приготовил завтрак. Генрих улыбнулся неловко и смущенно. — Спасибо. — Ты всегда так поздно встаешь по выходным? — не выдержал Саша. — Я просто очень рано встаю в другие дни, — неловко пожал плечами Генрих. — Не знаю, мне легче лечь поздно и встать позже, чем лечь пораньше и встать рано. Тебе это не нравится? — Просто не ожидал. Хотя, наверное, стоило догадаться — Генрих всегда терпеть не мог ездить куда-то по утрам, еще со времен Риги. Ворчал, расстраивался, а по вечерам долго из-за всего переживал, если утром не выспался. — Ты сюда надолго? — вот значит как. Без подготовки — сразу вопросы, которые заставляют тревожиться. Саша налил себе кофе, сел к Генриху за стол. — Я пока не знаю. На год, наверное, точно, а дальше уже как пойдет. Если бы я знал, что ты тут, я бы придумал, как остаться насовсем. Но надо будет решить что-то с этим. — А ты так уверен, что нужно будет? Генрих очевидно напрашивался на ссору, и Сашу начинало это тревожить. Это ему так мстят за утренние переживания? — О чем ты? — Ну, судя по всему, через год твое задание закончится, и ради чего ты тут тогда останешься? — Ради тебя, конечно. — Не смеши меня. Ты не сможешь это сделать. — Почему? — Потому что через неделю ты взвоешь от скуки и устроишь тут локальную революцию. Саш, — Генрих вздохнул, а потом взял его за руку. — Я же тебя знаю, тебе нужно знать, что ты приносишь пользу и делаешь что-то важное. Если тебе не дадут новое задание, ты не сможешь остаться. А если дадут, а ты откажешься ради меня — будешь жалеть всю жизнь. — Иначе буду всю жизнь жалеть, что тебя бросил. Генрих вздохнул и покачал головой. — Ты прекрасно знаешь, что я прав. Знаешь, у одной моей коллеги есть маленькая дочка, которую не с кем оставить, поэтому она часто сидит в моем кабинете, и мы читаем сказки. У героев там обычно как происходит — они преодолевают все трудности, а в финале получают любовь всей жизни. Такая своеобразная награда, хотя сама коллега постоянно говорит, что у награды никто не спрашивал, хочет ли она ей быть. Так вот, твоя награда — это Советский Союз, а любовь это этап на пути к ней. — И для чего ты мне сейчас это говоришь? — разозлился Саша. — Чтобы я встал и ушел? — Чтобы ты понял, что просто признания не будет достаточно, — прозвучало это тихо и серьезно, и Сашу будто ледяной водой окатили. — Я очень тебя люблю, Саша, гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить, но это не значит, что все получится только потому, что ты тоже мне это сказал. — И чего ты от меня хочешь? — Не знаю, — пожал плечами Генрих. — Чтобы ты не уходил после первой ночи, которую мы провели вместе. — Я оставил записку. — Которую так легко сдуло ветром. — А ты мог бы не бросать меня тогда, в Москве. — А что мне нужно было сделать? Остаться с тобой? А как ты поступил, когда уезжал в Союз в сорок пятом? — Я должен был вернуться! — Это приводит нас обратно к мысли про награду, — Генрих откинулся на спинку и прижался затылком к стене. Он выглядел уставшим даже сейчас — кажется, его действительно сильно испугало Сашино исчезновение. И когда он вообще научился так хорошо спорить? — Прости меня, — тихо сказал он, а потом встал, обошел стол и обнял Генриха, зарывшись пальцами ему в волосы. Тот Сашу не оттолкнул — и это можно было воспринять как хороший знак. Он наклонился и поцеловал Генриха в макушку. — Прости. Генрих ничего не ответил, но обнял его в ответ. Вторая проблема нарисовалась закономерно в продолжение первой. День они провели в суетливой возне — сначала забрали вещи Саши из гостиницы, потом раскладывали их, пытаясь придумать, как разметить все на полках в не очень большом шкафу, а потом пошли гулять по вечерней Риге. Саша одновременно узнавал и не узнавал улицы. По каким-то он ходил еще в прошлом, какие-то казались новыми и чужими. Рига была шумной — по улицам гулял вечер, где-то кто-то играл на гитаре, мимо пронеслась стайка детей. Генрих шел близко, и изредка они стукались локтями и плечами. Очень хотелось прижаться ближе, но Саша себя сдерживал. Только когда проходили мимо цветочного, попросил Генриха подождать на улице, а через пару минут выскочил с небольшим букетом молочно-розовых пионов. — Это тебе, — отдал неловко, отвел взгляд. Конечно, Генрих не мог не помнить про прошлый случай с цветами — подумает ли, что это такая насмешка? Не выкинет ли? — Спасибо, — кивнул Генрих и прижал букет к себе, а потом вдруг весело фыркнул. — Мы идем с такими грустными лицами, что прохожие точно будут думать, что меня прогнала девушка, а ты меня утешаешь. Саша улыбнулся в ответ. — Пусть думают, что хотят. — Как ты? Ты пока хорошо видишь? — вдруг заволновался Генрих. — Или нам пойти к дому? Прости, я просто не знаю, как это все... — Все хорошо, — вышло чуть более раздраженно, чем Саша планировал. — Прости. Все правда хорошо. Я все вижу, — и в этот момент не очень удачно споткнулся за бордюр. Причем он правда его видел! Просто отвлекся на Генриха. Тот поддержал машинально под локоть, потом отпустил, чуть отстранился. — Хорошо, — только и сказал он, а всю оставшуюся прогулку предупреждал, когда они подходили к ямам, лужам и бортикам. Причем предупреждал удивительно естественно, что вот, да, конечно, я тоже думаю, что проектирование новых зданий... Осторожно, бордюр, так вот, застройка очень хаотичная. Они говорили про улицы Риги, потом перешли на обсуждение московского метро, берлинских автобусов, соседки Саши сверху, которая затапливала его стабильно раз в полгода. Потом они зашли в магазин, и Генрих принялся сетовать на цены, но все равно спросил у Саши все, что тот хочет поесть, и сказал, что цены ценами, но в этом ничего страшного нет. — Они должны как-то измеряться по всему Союзу, — попытался встать на их защиту Саша, от чего Генрих только скривился и пустился в длинное путаное рассуждение про особенности работы советской экономики. — И в результате заводы делают то, что выгодно, а не то, что нужно населению, — закончил Генрих, когда они уже подходили к дому. — Потому что после войны сложно распределить все нужные товары. — Саш, прошло четыре года. — И ты прекрасно знаешь, что все до сих пор идет сложно. — И именно поэтому приоритет отдается заводам, которые делают новую технику, а не товары для населения. — Ты не можешь знать наверняка. — Я видел целевые планы, — Генрих пожал плечами. — И я вижу магазины. Как же сильно Саше не хотелось с ним ссориться! Он испытывал по отношению к этому разговору сложные чувства: во-первых, ему не нравилось, что Генрих снова пренебрежительно отозвался о Союзе, что расстраивало, обижало — будто Генрих ругал лично Сашу. Во-вторых, ему нравилось, как серьезно Генрих объяснял свою точку зрения — в этом было что-то захватывающее дух, и Саше очень хотелось его поцеловать. Точнее, ему хотелось этого давно, но теперь почему-то особенно. В-третьих — он просто не хотел спорить. Потому что они слишком долго шли к тому, что есть сейчас, чтобы разрушить все возможной ссорой. — Я не хочу это обсуждать, — так и признался Саша, когда они уже стояли в прихожей. — Почему? — удивился Генрих. — Я боюсь, что мы поссоримся. Эти слова, произнесенные вслух, звучали еще более странно. Саша никогда не боялся ссор с Генрихом, даже часто их инициировал, и в основном не чувствовал за это вину, даже если видел, что того итоги ссоры расстраивали. Тогда он воспринимал это как воспитательный элемент — ступеньку на пути к тому, чтобы сделать из Генриха коммуниста. Но теперь никого из Генриха делать не хотелось, даже если скажет, что отрицает все идеи Ленина — Саше будет очень больно, но, возможно, он это примет. — Но мы же не ссоримся. — А что это тогда? — Генрих опустил пакет с покупками на пол и вздохнул. — Обычный разговор. — Ты критикуешь мою страну. — Но не тебя. — Это одно и то же. — Нет, — Генрих сказал это так спокойно и так уверенно, что Саша даже на минуту захотел ему поверить. А потом решительно покачал головой. — Это не имеет смысла. Я — это то, что создала моя страна. — Скорее, твои родители, — Генрих посмотрела на него внимательно и вздохнул. — Я не хотел начинать этот разговор сейчас, честно. — Почему? — Потому что знал, что ты начнешь спорить. — Я бы начал в любом случае. — Да, но, может быть, случись это потом, я бы смог... — Генрих передернул плечами. — Не знаю. Ты доверял бы мне больше, чтобы хоть немного поверить. А потом поднял пакет и прошел на кухню. Молча разложил продукты, молча начал готовить ужин. Делал он это неловко, то ли от нервов, то ли с непривычки, но Саша решил не соваться. — Я выйду ненадолго на улицу, — тихо сказал он. Сначала Саша и правда планировал просто обойти дом пару раз, но в итоге из глупого желания наказать себя поднялся по лестнице на верхний этаж и уже планировал спускаться, чтобы повторить так еще раз, как увидел сломанный замок у двери на крышу. Пришлось немного его расшатать, чтобы он открылся, но в итоге Саша прошел внутрь, вылез на крышу — та оказалась почти плоская, черепичная, как в домике из сказки. Интересно, Генрих сам выбрал это место для жизни, или ему выдали? Вниз он уже спускался гораздо более воодушевленный. — Я могу тебе кое-что показать? — спросил он, едва зашел внутрь. Генрих только пожал плечами, поэтому Саша кивнул ему на дверь. — Если ты решил зло скинуть меня за мои слова с крыши... — пробормотал Генрих, увидев, куда они идут. — Глупости какие. — А как бы ты тогда меня убил, если бы было нужно? — заинтересовался он. — Отравил? — Я бы не смог тебя убить, — признался Саша. — Вообще никак. — А если бы тебе приказала твоя страна? — он явно провоцировал ссору, но Саша от этого вопроса почувствовал не злость, а только ужас. Они только вышли на крышу, и его одновременно захлестнуло и прохладным потоком вечернего воздуха, и удушающим страхом, который прокатился по всему нутру. Саша не помнил буквально пару секунд, но, видимо, он осел на пол, потому что сознание вернулось в момент, когда Генрих его обнимал и звал по имени. — Все хорошо, — прохрипел Саша и закашлялся. — Все хорошо. Он прижался лбом к плечу Генриха и попытался перевести дыхание. — Прости меня, — прошептал тот. — Я дурак, не нужно было спрашивать. — Нет, это хороший вопрос, — воздух идти в легкие никак не хотел, и Саша снова закашлялся. — Но мой ответ тот же: я бы не смог тебя убить, кто бы не приказал. Я не знаю, что я бы сделал, но я бы спас тебя. — На самом деле, это не важно, — принялся утешать его Генрих. — Меня же никто не собирается убивать, я просто... как ты говорил? Напрашивался на ссору. — Никогда бы не позволил даже ранить тебя, — повторил Саша, а потом они оба затихли. Генрих — тактично, не став напоминать, что уже поздно позволять или не позволять. Саша — вспомнив, что однажды уже не смог защитить, и теперь у Генриха на плече постоянно ноющий от непогоды или усталости шрам. Он узнал о его существовании случайно — Генрих тогда выронил то ли ручку, то ли стопку бумаг, а Саше, которого тогда крайне волновало все с ним происходящее, стало интересно, что случилось. Генрих тогда долго бормотал, что он дурак и сам во всем виноват, что можно было что-то изменить, а Саша почему-то даже не смог найти слов утешения, только молча слушал и думал о том, как это повлияет на его план по перевербовке. — Я уже ранил тебя, — в итоге сам сказал Саша. — Ты не хотел. — Хотел, и ты прекрасно это знаешь. На эти слова Генрих ничего не ответил, только поднял голову и оглядел открывшийся с крыши вид на Ригу. — Тут правда очень красиво. — Знал, что тебе понравится. — Мне жаль, что я устроил тот спор, — сказал еще раз Генрих. — Просто у меня пока нет ответов на вопросы, которые ты задаешь. — Может быть, однажды они появятся. Они посидели еще несколько минут в тишине — Генрих смотрел на город, а Саша смотрел на Генриха. Закатное солнце окрасило его волосы в розоватый, а в глазах плескалась небесная синева. Он чему-то едва заметно улыбался и гладит большим пальцем ладонь Саши. — Ты такой красивый, — сказал вдруг Саша. Генрих перевел на него удивленный взгляд. — Очень, — повторил он, а потом сказав, смущенно улыбнувшись. — Я могу тебя поцеловать?