Московская весна

Анна: – А потом я ему и говорю, что если он и дальше планирует саботировать, то может уходить сразу, – Генрих подошел к столу, придирчиво осмотрел бардак, скопившийся на нем за последние пару дней, переложил пару бумажек и, решив, что на этом уборка закончена, успокоенно кивнул. – И что он? – Пообещал, что обязательно исправится. Они посмотрели друг на друга, и по взглядам было понятно, что они оба были уверены – не исправится. Генрих мучился с управляющим уже неделю, пытался пробудить в нем хоть “искру желания стремиться к трудовым свершениям”, как он говорил, очевидно пародируя Сашу, но искра пока не пробуждалась. – Мне кажется, нужно повысить Ханну просто, это будет гораздо проще, – признался Генрих. – Поговори с ней. – Она будет только рада. – А чего ты тогда мучаешься? – Партии очень надо, чтобы на этом месте был именно Кляйн. Но, я думаю, они переживут. Саша открыл было рот, чтобы предложить накопать на него что-нибудь, но произносить не решился. Генриху это до сих пор не очень нравилось – он ворчал, когда Саша использовал это в своей работе, хотя ворчал больше для виду, потому что ссориться из-за такого было глупо. Удивительно, но Саше Генрих прощал вообще очень многое из того, что никогда бы, наверное, не простил другим. Впрочем, это чувство было обоюдное, потому что Саша прощал Генриху все в ответ. Это оказалось очень просто – знать, что что бы не произошло, ты все равно будешь любить человека, будешь уверен, что нет ничего, что могло бы встать между вами. Они все равно ссорились, но больше для поддержания ссоры – Генрих даже иногда предупреждал, что хочет поругаться, потому что ему скучно. Но это было другое – потому что ни одна из этих ссор не означала, что они расстанутся. Или что Генрих ляжет спать без него, и Саше придется бороться с кошмарами в одиночку. В Берлин они вернулись ненадолго – приехали они тоже сюда, потом Саше все же пришлось отправиться в Москву, чтобы разобраться со всеми делами, и Генрих заявил, что либо он поедет с ним, либо он кого-нибудь подкупит и все равно поедет. Пришлось соглашаться во имя борьбы с интернациональной коррупцией. Еще месяц они прожили в Вильнюсе, а в марте должны были уезжать в Кордову. – Я так и подумал, – кивнул Барышев, когда Саша ему объяснил, что придется как-то сделать так, чтобы поехали они вместе. – А когда… – Когда увидел, как вы в госпитале шепчетесь, – он усмехнулся, а Саша очень сильно понадеялся, что он не покраснел. – И вы ничего не скажете? – А ты обещаешь, что не начнешь спорить? – Саша мог пообещать, но был не уверен, что точно получится, поэтому только неопределенно пожал плечами. – Поживите пока в Берлине, думаю, вы найдете, чем там заняться. Пусть твой немец найдет хорошего управляющего для завода, а то предыдущий как-то совершенно ужасный. – Он тоже так говорит. – Ну вот видишь. Генриху Саша передал сокращенную версию, рассказав только про завод. Остальное упоминать было слишком неловко, хотя, наверное, что-то Генрих понял по его трагичному молчанию. И вот, теперь Генрих искал управляющего, Саша потихоньку перебирал документы, которыми его снабдил Барышев, страдал от кучи свободного времени, рисовал Берлин и Генриха. Читал ему вслух по вечерам стихи на русском – Генрих, правда, в итоге засыпал, не дослушав до конца, но в этом тоже было что-то хорошее и умиротворенное, потому что можно было лечь рядом, обнять его, прижаться лбом к его плечу. Этому Саша научился у Генриха – успокаивать мир вокруг себя. А еще научился чувствовать, доверять, говорить о себе. Началось все с глупого – в ресторане Генрих спросил, любит ли Саша какой-то салат, а Саша не решил, как ему ответить. Сидел и думал, что, наверное, не любит, но с другой стороны – едва ли прямо ненавидит, а тогда есть ли разница? Генрих тогда только вздохнул и сказал, что либо Саша решает точно, либо они заказывают все салаты, и он пробует их все по очереди. Другой раз был с соседкой – та пришла ругаться на то, что у третьей соседки по ночам играет музыка, потом – что к ним постоянно кто-то приходит. Ворчала что-то о том, что та хочет сбежать в ФРГ, и это совершенно ужасно, а Саша только слушал, кивал, соглашался, что совершенно ужасно. – Ты же так не считаешь, – заметил Генрих, когда соседка ушла. Саша, только закрывший за ней дверь, замер. Они с Генрихом никогда не обсуждали переезды в ФРГ, и тот просто не мог знать, что об этом думает Саша. Саша сам не был уверен, что думал об этом достаточно, чтобы сформировать мнение. Но да, Генрих был прав, он не считал, что это ужасно. – Наверное, нет, – осторожно признал он. – Тогда почему ты так сказал? Потому что так было проще. – Я не хочу с ней спорить. – Мы уедем меньше, чем через полгода, и она никогда нас не вспомнит. – Может быть, с ней лучше дружить. – И что она тебе сделает в случае чего? Заставит свою кошку обоссать нам входную дверь? – и Саша против воли улыбнулся. – Вот видишь. Говорить о своих чувствах и желаниях было сложно. Саша сказал бы даже, что очень сложно. Спасало только одно – терпеливость Генриха, который переспрашивал раз за разом, чтобы убедиться, что Саша в очередной раз не пытается сконструировать из обмана нового франкенштейна на месте своей личности. Один раз Саша даже искренне признался ему, что чувствует себя плохо. Позвонил из телефонной будни и попросил забрать – и все полчаса ожидания Генриха думал о том, что мог бы ведь и сам доехать, а Генрих бы даже не узнал о произошедшем. – Еще немного, и я найму кого-нибудь, чтобы он за тобой следил, – пригрозил Генрих, прекрасно поняв, куда заплыли мысли Саши. – Тебе совсем не жалко ваших шпионов? – удивился Саша, а сам Генрих, представив, что ждало бы того несчастного, кто правда на такое бы согласился, только весело хмыкнул. – И спасибо. *** Берлинская осень была солнечной и теплой. Когда не приходилось разбираться с заводом, они с Сашей гуляли – Генрих старался водить его по восстановленным улицам, но тот повозмущался и попросил показать ему все. Даже отвести к дому, где Генрих жил после сорок пятого. Зрелище было жалкое – тот развалился только сильнее, и часть крыши все-таки провалилась. – У тебя что-то осталось из тех вещей? – Генрих покачал головой. У него остался только спасенный Сашей сервиз, но он думал, что нет смысла пытаться обзавестись новыми. – Я сразу поехал в Ригу. Да там и нечего было хранить – слишком сыро, вещи быстро портились. А часть я раздал, когда уезжал, – объяснил он. В оставшееся время Саша занимался какими-то своими разведческими делами – Генрих старался не лезть, решив, что тот расскажет, если сможет, а если нет, то и нет смысла об этом переживать. В конце концов, если они чему-то и научились за эти годы, то хранить секреты – свои и чужие, и уважать те из них, которые нельзя рассказать. Еще Генрих научился не бояться. Касалось это множества вещей – научился не бояться что-то делать, научился не бояться доверять себе. Научился не бояться Сашу – хотя иногда так хотелось. Особенно еще в годы войны, когда Генриху становилось жутко, если он задумывался о том, что конкретно делает Саша для своего дела, но потом он думал – значит, так было нужно. Однажды, уже после приезда в Берлин, Саша вернулся поздно ночью, пошуршал в дверях, а потом затих. Генрих выскочил в коридор, нашел Сашу стоящим к вешалок с одеждой, устало зарывшегося в них лицом. У него на щеке, манжете и руке была кровь – но ни в тот день, ни потом Генрих не спросил о том, откуда она. Это стал еще один их секрет – Генрих знал, и Саша знал, что он знает. Генрих только поругался, что на улице очень темно, и он волновался, а Саша сделал неровный шаг к нему, обнял, почти повис на нем. А еще Генрих научился не бояться за Сашу – хотя порой тоже очень хотелось. Что однажды он не выдержит, что что-то в нем сломается, что все те демоны, которые по ночам царапают его душу, что-то с ним сделают. Однажды он проснулся ночью от того, что Саши не было рядом – он нашелся в коридоре, сидящим у стены. Генрих опустился рядом, и так они провели остаток ночи. – Тут просто нет окон, – признался уже утром Саша. – Не хочу видеть окна, – а потом, кажется, увидел напуганное лицо Генриха. – Все будет хорошо, правда, – и сжал его руку. – Ты очень помогаешь. Иногда, когда Саша смеялся над его шутками, когда позволял подхватить себя на руки и покружить на месте, когда тихонько пихал ногой в кино, когда в день рождения Саши они всю ночь гуляли по Берлину и пили из горла шампанское, когда почти шепотом пел ему русские песни, когда целовал перед выходом по делам, Генрих ему верил. Иногда, когда у Саши из раненой руки выпадали вещи, когда у него так сильно болела голова, что он даже почти ничего не слышал из слов Генриха, когда он не долго не просыпался после кошмаров, когда Генрих нашел спрятанный в диване ящик с пистолетом, набором проволоки, поддельными документами на третье имя и с фотографией Саши, он не верил. Но в основном все же верил, потому что у него тоже был такой паспорт, и Генрих надеялся, что в случае чего они решат прятаться в одной стране.