Московская весна

В августе погода стала теплее, и они отправились к морю. Генрих ради такого дела где-то нашел мотоцикл, и Саша поворчал для виду, но согласился ехать на нем. В конце концов, это было несколько часов вполне легальной возможности обнимать его за талию и ни о чем не думать. — Но купаться мы не будем. Холодно, — заявил Саша, едва они приехали. — Вчера было почти двадцать пять градусов. — И ты прекрасно знаешь, что вода будет жутко холодной. Если заболеешь — не буду за тобой ухаживать. — В тридцать девятом ты также говорил, — хмыкнул Генрих. Говорил — а потом неизменно приезжал, бурчал, что стоило беречь свое здоровье, а Генрих отвечал что-то смешное, и вот, заканчивалось это всегда тем, что Саша сидел на его кровати и сдавленно смеялся. — И все равно никуда не пойду, — Саша встал на пляже и скрестил руки на груди. — Если собрался помирать... — а потом Генрих вдруг подхватил его на руки и понес к берегу прямо так. Саша от возмущения аж задохнулся, но вырываться не начал, решив, что либо он упадет и покалечится, либо сделает больно Генриху. — Пусти сейчас же! — Сейчас отпущу, — Генрих поднес его к самой кромке воды и поставил на песок. — Теперь ты на шаг ближе к морю. — Дурак, — решил Саша, присел и зарылся пальцами в холодный песок. Генрих плюхнулся рядом и весело ему подмигнул. — Ну хорошо же, а ты... — договорить он не успел, потому что Саша брызнул в него водой. — Ах, вот как! Дальше началась шумная возня — Генрих брызнулся на него в ответ, Саша брал воды в ладошки, чтобы удобнее было бросаться ей, Генрих вскочил и побежал по берегу, и пришлось его догонять. Бежали они не очень долго, потому что в итоге Саша немного не рассчитал со скоростью, врезался в него, и они оба повалились на песок. — Не сильно ударился? — Саша упал сверху, поэтому не ударился почти совсем, а вот Генриху он успел только подложить руку под затылок. Тот картинно зажмурился. — Умираю! Буду являться тебе призраком и требовать, чтобы ты поменял все занавески в квартире на желтые, а иначе не успокоюсь. — Тогда тебе придется терпеть синие и остаться со мной, — Генрих весело фыркнул. — Я серьезно! Не сильно ударился? — Все нормально, — после этих слов Саша наконец понял, что лежит в не самой удобной позе, поэтому слез с него и лег рядом. Генрих покрутил головой, проверяя, не видит ли их кто, но приехали они к морю очень рано — еще не было и семи, и ради этого Генриху пришлось лечь в рекордные ранние для себя десять вечера, а потом перетерпеть утренние сборы, — но зато теперь весь пляж в их полном распоряжении, поэтому он обнял Сашу за талию и придвинулся ближе. Лежать на сыром прохладном песке не должно было быть так удобно, но в данный момент Сашу устраивало абсолютно все — и песок, и еще едва греющее солнце, и облака, и — тем более — Генрих, который его обнимал и касался своим носом его. — О чем ты сейчас думаешь? — спросил он. — Ни о чем, — покачал головой Саша и заметил: — Тут так тихо. И у него в голове было тихо — не впервые рядом с Генрихом, но от этого ощущение менее удивительным не становилось. Будто его мозг был заводом, который за последние годы разогрелся от интенсивной работы, а теперь его выключили, и он поражался, каким спокойным может быть мир без этого вечного гудения. Хотя одна мысль все же была — прошло уже десять лет. Даже чуть больше, если бы совсем точным. Десять лет назад он встретил в Риге шумного, взбалмошного мальчишку — и по всем правилам должен был оставить привязанность к нему в этой же Риге, не дать ему стать сколько угодно важным. А теперь вот, они лежат на том же самом пляже, обнимаются, а впереди у них целая жизнь. И он не мог знать, что в тот день, заходя в мастерскую Рудольфа Шварцкопфа, встретит человека, который пройдет с ним через все на свете, а теперь будет обнимать так нежно и тепло. — Я бы хотел увидеть с тобой и другие места тоже, — признался Саша. — Не сейчас, и не думаю, что получится, но... Я хочу, чтобы ты знал об этом. — Я что-нибудь придумаю. — Барышев будет в ужасе. — Скажешь ему, что у нас медовый месяц. — Он спросит, почему не позвали с собой... — растерянно отозвался Саша. — Стой, подожди. Какой еще месяц? Генрих вздохнул. — Я очень надеялся, что ты не заметишь, — а потом сел, отряхнул с волос песок, но из-за этого прическа стала еще более растрепанной. — Это очень трудно не заметить, — Саша сел следом за ним, чувствуя, как внутри все в волнении пустеет. — Я очень много об этом думал, — Генрих отвел взгляд, посмотрел на море, подергал рукав своей рубашки. — Очень, правда. И решил, что еще рано. Но, как видишь, решить я могу, а потом начну говорить глупости... — Сейчас ты тоже говоришь именно их. — Да? Прости, — Генрих вздохнул. — Просто это сложно. Мне казалось, что ты откажешься, потому что... Не знаю, ты начнешь говорить про конспирацию, приметы, что вообще, может быть, завтра что-то произойдет, и все... Но я же могу спросить, да? Даже если ты откажешься, я просто спрошу. И твой ответ может быть любым. И я знаю, что еще рано. — Я согласен. — А? А, — кивнул Генрих, неловко покопался в карманах куртки, достал маленькую коробочку с кольцом. — Оно семейное. Я его забрал, когда в прошлый раз уезжал из Риги, и я читал, что русские носят кольца на правой руке... Если ты хочешь, конечно. — Хочу, — кивнул Саша. Правой руки он стеснялся из-за раны, но было что-то особенно символичное в том, что именно на нее Генрих надевал кольцо — совсем простое, серебряное, с витым узором гравировки на внутренней стороне. — Только у меня кольца нет. — И не надо, — Генрих замотал головой. — Так же для конспирации даже лучше, никто не поймет... — Мы потом съездим и выберем тебе, — Саша погладил его по руке, сжал его ладонь в своей. — Но ты все еще дурак. — Почему? — Потому что ты придумал вопрос, сам решил, как я должен на него ответить, расстроился и решил не спрашивать. Генрих неловко пожал плечами. — Но ведь это правильные мысли. — Если бы я каждый раз поступал правильно, мы бы сейчас тут с тобой не сидели, — вздохнул Саша. — Но я ни о чем не жалею. Все же Генрих был самой удачной и самой важной из его ошибок. Наверное, Барышев бы пришел в ужас и от того, сколько Саша себе позволял рядом с ним, еще тогда, в Берлине. Не рассказывал информацию, помнил, что это секретно, но иногда молчание весило гораздо больше слов, во все те разы, когда Саша приезжал по вечерам к Генриху и сидел рядом с ним в полной тишине, когда иногда едва заметно облокачивался на него, если они стояли рядом, когда однажды заснул в машине и позволил отвести себя наверх в квартиру, а потом Генрих долго его обнимал в прихожей, и Саша тихо-тихо сказал «я так больше не могу», после чего его только обняли крепче. Когда однажды поздно ночью пришел с бутылкой коньяка и попросил побыть с ним и проследить, чтобы все было хорошо, потом долго молча пил, лишь изредка говоря о том, как сильно их всех ненавидит, а Генрих забрал у него бутылку, отвел на диван и, кажется, всю ночь сидел рядом, потому что утром Саша нашел его прислонившимся головой к бортику дивана. Он тогда позволил себе вольность — зарылся пальцами в его волосы и осторожно погладил по голове. Саша продолжал бездумно водить пальцем по руке Генриха, поднялся чуть выше, к запястью, а потом вдруг замер. И Генрих тоже — потому что понял, что произошло. — Что это? — Саша уже без спроса закатал рукав. На предплечье яблоку негде было упасть — много тонких горизонтальных линий, совсем старых, чуть более новых, из незаживших только одна царапинка, а пересекал это все длинный неровный вертикальный. — На второй руке то же? Генрих кивнул и опустил голову. — Прости. — Как давно?.. — С тех пор, как ты уехал, — Генрих закусил губу. — Точнее, было и до этого, но совсем мало, и в последние полгода тоже совсем чуть-чуть. — А эти? — Саша провел по толстому вертикальному. — Сорок восьмой, — Генрих неловко пожал одним плечом. — Там... было нехорошо. — Ты пытался умереть. — Ты перестал отвечать на письма. — И ты решил, что это хороший повод себя убить?! — Саша всплеснул руками. — Дело не в этом. — А в чем? — Я и раньше об этом думал, — признался Генрих. — Еще с сорок шестого. Но тогда ты бы об этом узнал, а я не хотел, чтобы ты разочаровался во мне, а когда письма перестали приходить, я решил, что тебе больше все это не нужно, значит, будет все равно. — Почему? — Что именно? — Почему ты об этом думал? — Потому что... — Генрих попытался отвернуться, но Саша потянул его за руку на себя. — Это были сложные годы. У меня же... Никого не осталось. Вообще никого. Я был один, а еще завод, разрушенный Берлин... Было так страшно, знаешь. И я совершенно не понимал, что делать дальше. — И поэтому... — Нет! — Генрих дернулся. — Или да. Не знаю. Просто... Я не могу это объяснить. Это такое чувство, когда тебе кажется, что ты... как черная дыра, я не знаю. И проще перестать существовать окончательно, чем продолжить всасывать все хорошее, что есть в мире. — А сейчас ты тоже себя так чувствуешь? Генрих молчал очень долго — достаточно долго, чтобы Саша понял, что да. — Я не знаю, — признался он в итоге. — Сейчас стало лучше. Не только потому, что приехал ты. В Риге стало просто легче. И летом тоже всегда легче. Но ты тоже очень помогаешь, да, — а потом он вдруг запаниковал. — Но это не значит, что если вдруг что, я не смогу продержаться. Я это к тому, что ты не должен оставаться рядом только из желания сохранить мне жизнь. — Я же вроде бы и так уже согласился быть с тобой рядом, — улыбнулся Саша. — Это другое! — Это другое, — кивнул Саша. — Но мы разберемся. А передумал ты сам? Генрих стушевался. — Я просто не успел. Соседке что-то очень срочно от меня потребовалось, а если что-то надо, она не отстанет... Я не открывал дверь, и она позвала кого-то, чтобы ее открыли. Вот теперь Саше стало по-настоящему жутко — от мысли, что Генрих умереть еще тогда, больше года назад, а он бы так ничего не узнал. Что жив он только благодаря назойливой соседке. В голове это не укладывалось — как его Генрих, его добрый, мягкий, чуткий, умный Генрих, мог умереть? Никогда, ни за что. Пришлось заново брать его за руку, прижимать ладонь к своему сердцу. Так было спокойнее — он все еще тут, и так будет всегда. — Прости, — еще раз сказал Генрих. — Я не хотел, чтобы ты узнал. — Это мне нужно просить прощения. Нельзя было его тогда бросать — нужно было сказать, что он тоже его любит, а потом на все наплевать и остаться. Тот, прежний Саша так никогда бы не поступил, и это злило больше всего на свете. Генрих потянулся вперед, положил голову ему на колени. Саша плохо помнил, о чем конкретно они разговаривали остаток того дня — помнил только, как гладит его по голове, как Генрих жестикулировал и пару раз чуть не заехал ему по носу, как много они смеялись. Купаться так и не пошли, потому что оба решили, что впечатлений хватит на неделю вперед. Просто смотрели на море — тихое, серо-голубое, будто акварель развели с молоком. Бесконечное море, крохотная точка солнца, тонкий хребет скал где-то справа. А через неделю Саша получил послание от Барышева. Оно было коротким и предельно понятным: «Ему нужно уезжать». Значило же многое: во-первых, конечно, то, что для Барышева не была секретом их встреча, что Сашу совершенно не удивляло. Во-вторых, это означало безумно простую вещь — Генриху больше не было безопасно в Риге. — Я не пойду никуда без тебя, — так и сказал ему Генрих, когда Саша ему все это объяснил. — Тебя могу арестовать и отправить... Даже не хочу думать, куда конкретно. — Тебя тоже могут, — Генрих пожал плечами. — И ты прекрасно это знаешь. Саша правда прекрасно знал — потому что еще с сорок шестого очень внимательно следил за арестами. Было чудом, что он миновал все крупные процессы и даже не попал под преследование как сотрудничавший с немцами. Формально все, конечно, знали, что он был разведчиком, но одно дело знать — а другое видеть, кого реально арестовывают. — Со мной все будет хорошо. — Я уже сказал, что никуда не поеду без тебя. Они спорили об этом уже месяц — оставалось три дня до начала сентября, дни стали совсем холодными. Они ругались, расходились по разным комнатам, а потом начиналось маленькое соревнование: кто не выдержит первым. И Саша сдавал позиции — все первые три ссоры он спустя час приходил к Генриху, клал голову ему на плечо и молчал. Один раз он так даже заснул, не дождавшись, пока тот дочитает книгу. Следующие два раза первым приходил Генрих, но упрямство у него было поистине ослиное, если уж решил переспорить, значит, Саше придется это принять. На пятый день они перестали давать себе этот час на обиды — сначала спорили, а потом садились рядом и обсуждали, что будут есть на ужин. На ругань о переезде накладывались какие-то проблемы Генриха со сдачей проекта, поэтому они просто решили, что нет смысла тащить рабочие противоречия в их отношения. Что проблема переезда была сугубо рабочей оба признали сразу — ведь все проблемы от специфики работы Саши. — Потратил бы свою неиссякаемую энергию на то, чтобы объяснить Барышеву, что тебе нужна работа в Берлине, — возмущался Генрих. Правда, так он говорил редко — после этого обычно пугался и начинал уточнять, что, конечно, не настаивает и понимает, как Саше важно оставаться в Советском Союзе. Генрих вообще начал сдавать позиции — кажется, боялся, что Саше надоест с ним спорить, и он просто вернется в Москву. — Я объясню, — обещал Саша, но тут Генрих был прав — ему было сложно это принять. С одной стороны, он до ужаса боялся, что еще хоть раз потеряет Генриха, но с другой был не готов уезжать. Он думал, что у них есть еще год или два, пока он придумает какой-нибудь вариант получше. А тут выходило так, что надо прямо сейчас. В тот разговор они лежали на диване, прижимаясь близко, но так, что Саша прекрасно ощущал — на него еще злятся. — Ты ничего даже не попытался объяснить. — Мне нужно время. Генрих вздохнул, задумчиво провел пальцем по животу Саши. Вышло ужасно щекотно, и Генрих, заметив это, весело улыбнулся. — Так ты щекотки боишься? — и мстительно начал щекотать только сильнее. В итоге они оба повалились с дивана, а потом долго валялись на полу, смеясь и переводя дыхание. — Как жестоко, — выдохнул Саша и, не удержавшись, весело фыркнул. — Спасибо, я старался. Споры это, впрочем, не остановило. Они возникали каждое утро и каждый вечер, а Генрих все сильнее мрачнел. — Я же не говорю, что я не приеду совсем, — замечал Саша. — Но ты и не говоришь, когда приедешь. — Я не могу просто так все бросить тут! — Поэтому я предлагаю подождать. — Ты не можешь, а если тебя арестуют? — А если тебя? И у этого спора не было конца — они только ходили кругами, не зная, к чему прийти. — Я доеду до Москвы, разберусь со всеми делами и приеду к тебе, — обещал Саша. Они сидели за кухонным столом, доедали ужин, и он уже настроился, что Генрих будет спорить. Иногда они спорили просто о том, что делать дальше, иногда — Генрих проходился по политике Сталина, сообщая Саше все, что думает по этому поводу, и в такие дни споры были особенно ожесточенными. Точнее, Саша сказал бы, что спорил он в такие дни сам с собой, а Генрих просто озвучивал эти идеи вслух. Но сегодня он спорить не стал, просто кивнул. — Тогда завтра я собираю вещи, еду на вокзал и покупаю билеты. Я посмотрел, нужно доехать сначала до Литвы, потом пересесть на поезд до Варшавы, а потом уже в Берлин. — На самолете ты не хочешь? — Нет, — можно было узнать, почему, но Саша чувствовал, что исчерпал сегодня свой лимит вопросов. В тот вечер они больше не говорили, а утром Генрих встал рано, начал сразу собирать чемодан. — Раздай тогда мои цветы соседям, хорошо? — попросил он. — Или просто отдай соседке ключ, пусть берет, что захочет. В его голосе было что-то настолько обреченное, что Саше впервые за долгие годы захотелось плакать. Победа в споре совершенно не ощущалась таковой, и больше всего на свете он хотел сейчас попросить Генриха забыть те слова. — Я приеду, как смогу. — Хорошо, — тихо и сухо согласился Генрих. Обнял его, поцеловал в уголок губ, а потом за ним закрылась дверь. И Саша честно старался придумать, с чего ему начать — кому раздать цветы, что вообще делать с квартирой, когда ему лететь обратно в Москву, что нужно сказать Барышеву. Удивительно, но факт — с уходом Генриха шум в голове снова возник. Почти моментально. Столько всего нужно было решить, и Саше казалось, что он стоит в эпицентре урагана. Выходило в итоге думать только о Генрихе — о том, какими печальными были его глаза, о том, как он неловко клюнул его на прощание, совсем как тогда, в Москве, о том, как он впервые за все время надел рубашку с коротким рукавом, робко открыв свои шрамы. О чем сейчас думает Генрих? Понимает ли, что Саша снова его предал? До вокзала пришлось ловить такси. Вещи он решил не собирать — все равно у него ничего с собой почти и не было, прихватил он только сервиз, который Генрих купил на какой-то барахолке и очень любил. Разумеется, они попали в пробку. Разумеется, пришлось выскакивать на квартал раньше и бежать. Когда Саша был на вокзале, пробило половину девятого, и кассирша рассказала ему, что поезд до Вильнюса отходит через пять минут — и тогда снова пришлось бежать. Людей на вокзале было не очень много, и Саша сразу заметил Генриха, курившего у одного из вагонов — даже позвал, но тот, конечно, не услышал. Он побежал еще быстрее, очень стараясь ни в кого по пути не врезаться. — Генрих! — крикнул он еще раз, и вот тогда Генрих, уже поднявшийся по ступенькам, его заметил. Поезд начал трогаться, а оставалось еще около пяти вагонов — и Саша очень надеялся, что ни за что сейчас не споткнется. Генрих на секунду пропал, потом снова появился на подножке. Саша вскочил на нее, когда поезд начал набирать скорость, качнулся назад из-за закружившейся головы, но Генрих успел его подхватить. — Я не смог, — признался Саша, прижимаясь лбом к его плечу. — Не смог тебя оставить. — Ты мог бы приехать на следующем поезде, зачем так бежать? Голова начала кружиться еще сильнее — сказывалось и волнение, и этот безумный забег по вокзалу. Генрих, кажется, это заметил, и втащил его внутрь вагона, обнимая сильнее. Нужно будет потом поговорить с проводником и все ему объяснить. — Я не мог вынести мысль, что ты будешь думать о том, что я тебя предал. — Я бы так не думал. — Глупости. Потому что я тебя чуть не предал, — Саша хмыкнул. — Обещал быть рядом, а тут... — А как же твоя работа? — Разберусь. — Это очень глупое решение, Саш. — Я знаю. Генрих вздохнул и пробормотал: — Ох, Сашенька, — прозвучало удивительно нежно и тепло. Интересно, откуда узнал, что его имя можно так сокращать? Хотелось сказать ему что-то особенное — важное и сокровенное. Признаться в чем-то, хотя Саша не очень представлял, в чем именно, учитывая, что Генрих и так знал его всего. — Я тоже полюбил тебя еще тогда, в Риге, — эти слова он произнес на русском. Не стоит Генриху пока знать — или, может быть, стоит, просто Саша боится это признать. — Просто оказался не готов. И потом тоже. И я... Если бы я мог изменить единственную вещь в своей жизни, я бы вернулся к самолету и признался бы тебе в ответ. — А потом бы долго удивлялся, что же на тебя нашло, — хмыкнул Генрих и отстранился. — Ты понял, — шокированно покачал головой Саша. Он не знал, что удивляло и пугало сильнее — то ли то, что Генрих понял его слова, то ли то, что в его глазах стояли слезы. — Я учил русский. Я... Не все понимаю, но часть точно да. — И не сказал мне. — Не дуйся, пожалуйста, — Генрих неловко улыбнулся. — Я не очень хотел, чтобы другие об этом знали. — Я не дуюсь. — Когда ты обижаешься, ты поджимаешь губы, как ребенок, у которого отняли конфету, ты знал об этом? А вот это нечестно! — И какую же ты часть понял? — Что ты дурак, который потратил десять лет на то, чтобы анализировать других людей и манипулировать ими, а в итоге не разобрался сам с собой. — Туше. Поезд уже выехал из города, и в проеме замелькал лес, в соседний вагон пробежал мальчишка, обнимающий огромного медведя, а они все стояли и смотрели друг на друга.