Три дороги

Мальчик убежал обратно в туман, и его босые пятки простучали по мокрой земле, как барабанная дробь. Я стояла в дверях и смотрела в темноту, туда, где клубился туман и где, по словам ребёнка, ждал человек, назвавший себя братом Новака. — Закрой дверь, — сказал Новак. Его голос был ровным, но я уже научилась слышать то, что скрывается под этой ровностью. Сейчас там был лёд. — Ты ему веришь? — спросила я. — Нет. — Почему? — Потому что у меня нет брата. Я повернулась к нему. Он стоял у очага, и пламя бросало тени на его лицо. Без повязки его глаза были видны полностью — серые, глубокие, с чёрными крапинками, которые сейчас казались особенно тёмными. Его руки были сжаты в кулаки. — Ты не помнишь, — сказала я. — Может быть... — Я не помню ничего. Но я знаю. — Он прижал ладонь к груди, туда, где под туникой пульсировали чёрные метки. — Когда мальчик сказал это имя, здесь стало больно. Это не память. Это предупреждение. Дрекавак играет со мной. Я хотела что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали. Стук был размеренным, спокойным — три удара, пауза, ещё три. Так стучат не те, кто просит помощи. Так стучат те, кто знает, что им откроют. — Я открою, — сказала я. Новак шагнул вперёд и встал у меня за плечом. Я открыла дверь. На пороге стоял мужчина. Он был чуть ниже Новака, но шире в плечах. Русые волосы, тронутые сединой на висках, были зачёсаны назад. Глаза — светло-карие, почти янтарные — смотрели тепло, с лёгкой улыбкой, как у человека, который нашёл то, что долго искал. На нём был дорожный плащ и добротные сапоги — не простые и бедные, а хорошие. — Артур, — сказал он, глядя на Новака. — Сколько лет. Новак не шелохнулся. — Ты ошибся, — сказал он. — Ошибся? — Мужчина улыбнулся шире. — Я бы узнал тебя где угодно. Даже с этой тряпкой на глазах, которую ты, как я вижу, наконец снял. Можно войти? Там холодно, а я шёл долго. Я переглянулась с Новаком. Он едва заметно кивнул. — Входи, — сказала я. Мужчина переступил порог и с интересом оглядел избушку. Его взгляд скользнул по пучкам трав под потолком, по глиняным горшкам, по огню в очаге. И остановился на мне. — А ты, должно быть, Лада, — сказал он, и его улыбка стала другой. Более... личной. — Мне говорили о тебе. Дочь Морока. Прекрасная и опасная. Но мне не говорили, что ты настолько прекрасна. — Кто ты? — спросила я прямо. — Я — Эрик, — он прижал руку к груди. — Старший брат этого молчуна. Мы потерялись много лет назад, когда наш отец увёл нас в туман. Я выбрался. Артур — нет. Я искал его всё это время. И вот... нашёл. Он снова посмотрел на Новака с теплотой. Слишком тёплой. Слишком правильной. — Ты не похож на меня, — сказал Новак. — Мы сводные братья. Разные матери. Но отец у нас один. — Эрик пожал плечами. — Он любил нашу мать. Мою — не очень. Но это не делает нас менее родными. Я слушала и пыталась понять, что не так. Его история звучала правдоподобно. Его голос был искренним. Но что-то было не так. Что-то в том, как он смотрел на Новака — не как на потерянного брата, а как на добычу, которая наконец попалась в силки. Что-то в том, как его взгляд возвращался ко мне — слишком часто, слишком пристально. — Ты можешь остаться на ночь, — сказала я. — Но завтра ты уйдёшь. — Конечно, — Эрик поклонился — слишком изящно для простого путника. — Я благодарен за гостеприимство. Мы сидели у очага втроём. Эрик говорил — много, легко, перескакивая с одного на другое. Он рассказывал об их детстве: как они играли у реки, как отец учил их охотиться, как мать Новака пекла хлеб с тмином. Детали были яркими, живыми. Слишком живыми для человека, который якобы провёл годы в тумане. Новак молчал. Он сидел напротив Эрика и смотрел на него, не отрываясь. Его руки лежали на коленях, но я видела, как напряжены пальцы — он был готов вскочить в любой момент. — А ты, Лада, — Эрик повернулся ко мне, — ты живёшь здесь одна? С моим братом? — Это мой дом, — сказала я. — Он мой гость. — Гость? — Эрик улыбнулся. — Мне показалось, что вы ближе, чем хозяйка и гость. Я не ответила. Он продолжал смотреть на меня, и в его светло-карих глазах плясали искры огня. Или не огня. — Ты очень красивая, — сказал он. — У моего брата всегда был хороший вкус. Помню, в детстве он влюбился в дочку мельника. Она была рыжая, как белка. А ты... ты другая. Ты похожа на туман. Загадочная. Холодная. Но под холодом — огонь. Я чувствую его. — Довольно, — сказал Новак. — Что? — Эрик поднял брови. — Я просто делаю комплимент. Ты всегда был собственником, Артур. Даже в детстве. Помнишь, как ты не давал мне играть с твоими игрушками? — Я не помню. И ты это знаешь. Эрик вздохнул и покачал головой. — Да, мне говорили. Дрекавак забрал твою память. Это ужасно. Но я здесь, чтобы помочь. Мы можем вместе... — Ты не брат мне, — перебил Новак. Он встал. — Я не знаю, кто ты. Но я чувствую тебя. — Он прижал ладонь к груди. — Метки Дрекавака болят, когда ты рядом. Они узнают тебя. В избушке повисла тишина. Эрик смотрел на Новака, и его улыбка медленно гасла, как закат. — Ты всегда был догадливым, — сказал он. Но теперь его голос изменился. Он стал ниже, глубже, и в нём зазвучала древняя, холодная сила. — Жаль. Я надеялся поиграть подольше. Он повернулся ко мне, и его глаза вспыхнули — не карие, а чёрные, как бездна. — А ты, Лада, мне понравилась. Правда. Я не лгал. Ты особенная. Мой господин будет рад тебя видеть. — Он шагнул ко мне, и его рука потянулась к моему лицу. — Может быть, ты передумаешь? Сделка с Мороком через меня может быть очень... выгодной. Я могу дать тебе больше, чем этот молчун. Власть. Знание. Силу. Всё, что захочешь. — Не трогай её, — сказал Новак. — Или что? — Дрекавак даже не обернулся. Его чёрные глаза смотрели только на меня. — Ты убьёшь меня, Артур? Ты не можешь. Я — часть тебя. Я — твоя сделка. Убьёшь меня — умрёшь сам. А она... — он провёл пальцем по моей щеке, и прикосновение было ледяным, — она останется одна. Снова. Как всегда. Новак схватил его за плечо и развернул к себе. — Я сказал: не трогай. Дрекавак улыбнулся — и исчез. Его фигура растворилась в воздухе, оставив после себя только запах гнилых цветов и тихий, скрежещущий смех. — Ты не спасёшь её, Артур, — прошептал голос из ниоткуда. — Она придёт ко мне сама. Рано или поздно. Все приходят. И тишина. Я опустилась на лавку. Мои руки дрожали — не от страха, а от холода, который оставило прикосновение Дрекавака. Новак стоял ко мне спиной, тяжело дыша. Его плечи вздымались, а кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. — Он не вернётся, — сказала я. — Прямо сейчас — не вернётся. Новак молчал. Потом резко развернулся, подошёл ко мне и опустился на корточки перед лавкой. Его руки легли на мои плечи — не грубо, но крепко. Он осматривал меня — лицо, шею, — как будто искал раны. — Он коснулся тебя, — сказал он. Голос был низким, напряжённым. — Где? Где он коснулся? — Щека. Просто щека. Я в порядке. — Ты дрожишь. — Это от холода. Его прикосновение было ледяным. Новак поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся моей щеки — того самого места, где секунду назад были пальцы Дрекавака. Его ладонь была горячей. Она жгла — но это было приятное тепло, которое разгоняло холод. — Он не тронет тебя, — сказал он. — Я не дам. — Ты не можешь обещать этого. Он — часть тебя. Ты сам сказал. — Значит, я уничтожу эту часть. — Его глаза встретились с моими. — Я лучше умру, чем позволю ему подойти к тебе. В его голосе было столько ярости и решимости, что я не нашла слов. Мы смотрели друг на друга. Его ладонь всё ещё лежала на моей щеке. Моё дыхание сбилось — и я не знала, от чего именно. От страха? От холода? От того, как близко он был сейчас? — Новак... — прошептала я. И он поцеловал меня. Это вышло быстрее, чем он подумал. Быстрее, чем я успела осознать. Его губы накрыли мои — жёстко, отчаянно, как будто он боялся, что я исчезну. Его пальцы скользнули по моей скуле и зарылись в волосы на затылке. От него пахло дымом, хвоей и чем-то диким, как ветер над болотом. Я замерла на одно мгновение — а потом ответила. Мои руки легли на его плечи, сжали грубую ткань туники. Его губы были тёплыми и требовательными, но в их движении не было грубости — только голод, который копился слишком долго. Он целовал меня так, будто хотел стереть прикосновение Дрекавака, заменить его своим. Будто хотел сказать то, что не мог выразить словами. Когда мы отстранились, его лоб прижался к моему. Мы дышали часто, неровно. Его пальцы всё ещё были в моих волосах. — Я не должен был, — сказал он хрипло. — Прости. — Нет, — ответила я. — Не извиняйся. Он открыл глаза. Сейчас, так близко, я видела каждую крапинку, каждый оттенок. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это не от холода. Он смотрел на меня долго. Потом его губы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое. — Ты не боишься, — сказал он. — Даже сейчас. — Я же говорила. Ты — не то, чего стоит бояться. Он ничего не ответил. Но его рука, всё ещё лежавшая на моём затылке, чуть сжалась — как будто он боялся, что я растворюсь в тумане, как всё, что было ему дорого.