Под покровом полярной ночи

Илья возвращался домой. Ступал тяжело, по-флотски широко расставляя ноги, и под подошвами его утробно хрустел снег. Хруст был такой громкий и острый, что, казалось, разрезал тишину спящего города. Снег здесь, на Кольском, был не таким, как в южных портах, — не влажным и податливым, а колючим, сухим, как битое стекло. Он скрипел не от тепла, а от мороза, вгрызавшегося в лицо мельчайшими ледяными иглами. Фонари горели в полнакала, выхватывая из кромешной тьмы только самих себя да белесые вихри поземки. В этом желтушном, больном свете длинная тень Ильи то вытягивалась уродливым гигантом, то ломалась о сугробы. В свои двадцать семь, после четырех месяцев тяжелого трансатлантического рейса, он чувствовал себя не героем-покорителем морей, а выжатым цитрусом. Высокий, широкоплечий, с крупными, но породистыми чертами лица, он был до неприличия хорош собой: тяжелая челюсть с характерным подбородком и красиво очерченный рот, светлые, зачесанные назад волосы, выбивающиеся сейчас из-под вязаной шапки, прямой нос и усталые, голубые, как безоблачное небо глаза, они смотрели исподлобья, вобрав в себя соль и холод всех широт, по которым его носило. Он шел и думал. Старпом, мужик битый и тертый, как-то сказал, глядя в черную воду: «Илюха, дом — это не стены. Это там, где тебя ждут. Иначе все наши рейсы — пустая беготня за длинным рублем, который и потратить-то не на кого». И сейчас, в этой гнетущей полярной ночи, когда горизонт слился с небом, и пространство потеряло смысл, Илья чувствовал правоту этих слов особенно остро. Пустота была не снаружи, она была внутри, и холод лишь подчеркивал ее. Родители жили в Тюмени, брат по распределению уехал в Уссурийск, где уже обзавелся семьей, а Илья уже третий год жил и ходил в море отсюда, до сих пор не обзаведясь тем, кто встречал бы его после рейса. Вот и общежитие. Серая девятиэтажка, похожая на гигантский, усталый улей. Над подъездом — тусклая лампочка, забранная ржавой сеткой. Внутри, после ледяной стерильности улицы, ударил в нос густой коктейль запахов. Пахло сыростью, подгоревшим луком, хлоркой из туалета в конце коридора и вездесущим запахом стираного белья. Где-то плакал ребенок, истерично и безнадежно, а перекрывал его плач звук работающего телевизора. Илья поднимался по лестнице, и жизнь общаги разворачивалась перед ним, как кинопленка. На общей кухне было столпотворение. Дородные тетки в застиранных халатах, с бигудями на головах, галдели, перекрикивая друг друга, обсуждая дефицит и последние сплетни. Одна, укачивая на руках младенца, помешивала что-то в огромной кастрюле. Другая, яростно жестикулируя, что-то доказывала соседке, держа в руке эмалированный чайник с облупившимся боком. Их лица были красны от жара плит, в воздухе висела мелкая масляная взвесь. Пройдя кухню, Илья поравнялся с душевой. Дверь была приоткрыта, и оттуда валил пар. В этом влажном мареве, в тусклом свете, он увидел его. Молодой омега купал в тазу карапуза. Тонкая, хрупкая кость, изящный изгиб шеи, длинные, мокрые ресницы и пепельные волосы, прилипшие к высокому лбу. Черты лица — сплошные плавные линии и мягкие акварельные тени, как у тех моделей, что мелькали в заграничных журналах. Он был похож на ожившую картину, совершенно чужеродную в этом царстве облупленного кафеля и проржавевших труб. Омега ловко и нежно поливал хохочущего малыша из ковшика, и что-то в этом жесте, в наклоне его головы, в трогательной заботе, поразило Илью прямо в сердце. Вот такого бы ему. Чтобы ждал. Чтобы встречал на пороге и смотрел этими огромными светлыми глазами. Парень, словно почувствовав прожигающий взгляд, резко повернул голову. Их глаза встретились. В серых глазах омеги мелькнуло не испуг, но легкое замешательство, а затем отчужденная холодность, граничащая с вызовом: мол, что уставился, морячок, не видишь, занято? Илья смутился как школьник. Понял, что пялился слишком откровенно, слишком голодно, раздевая взглядом. Он резко отвернулся, чувствуя, как к щекам прилила кровь, и зашагал дальше по коридору, ускоряя шаг. На лестничной площадке между этажами гудела своя жизнь. Трое мужиков, явно успевших принять на грудь, толкались и гоготали. От них разило дешевым портвейном и сигаретами. Они загораживали проход, цепляясь друг за друга. — О! Илюха! Вернулся, бродяга! — радостно заорал один, с багровым лицом и в тельняшке под расстегнутым ватником. — Здорово, — кивнул Илья. — Ну, как там, за бугром? Порядок? — начал было второй, но первый уже снова толкнул его плечом, и они, забыв про моряка, опять завозились, как медведи, глухо матерясь и топая сапогами. Илья перешагнул через чью-то выставленную ногу и дошел, наконец, до своего коридора, в конце которого, за поворотом, уже ждала его дверь, обитая дерматином, с проступающими желтыми пятнами ватина. Он достал ключи, продолжая верное движение. Со стороны двери, чуть не доходя до поворота, послышались стоны. Это были не стоны боли. Ритмичный, болезненно-страстный мужской вскрик, а затем протяжный, низкий скрип продавленной панцирной сетки. Ритм был узнаваем до тошноты. Скрип становился все быстрее, громче, сливаясь в одну надсадную ноту. Илья повернул голову и мрачно уставился на тонкую стену, оклеенную дешевыми обоями в мелкий цветочек. Казалось, она сейчас вибрировала. Он представил там, за стеной, все это действо: спертый воздух, чужой пот, совершенно безрадостную механику тел в комнатушке, где даже некуда поставить вторую кровать. «И этот уже повязался, — с тяжелым, циничным чувством подумал Илья. — Плодятся как тараканы. Условий для жизни никаких, из удобств только общий сортир на этаже, а туда же… любовь крутят». Пальцы, в которых он держал ключи, замерзли и плохо слушались. Он повернул за угол и заметил в коридоре пару фигур в пальто. — А светло когда будет? — тревожно прозвучал незнакомый голос. — Светло? Смеешься, что ли? Полярная ночь тут, ты что, книги не читаешь! Илья прищурился, подходя. "Умно голосящего" он, конечно, узнал — Самир, его сосед справа собственной персоной. Высокий, тощий как жердь, с резким профилем, будто вырубленным топором, — длинный нос с горбинкой нависал над узкими губами. Услышав шаги, он прервал беседу и повернул голову в сторону Ильи. Глубоко посаженные темные глаза посмотрели с той особой, чуть презрительной хитрецой, что свойственна людям, умеющим виртуозно пускать пыль в глаза. Восточная порода, подумал Илья, с налетом красочного базара. Одет Самир был, как всегда, с иголочки: драповое пальто, блестящие туфли, стрелки на брюках — залюбуешься. Настоящий начальник транспортного цеха, а не скромный техник по холодильным установкам, кем он на самом деле был. Мысли Ильи потекли привычным циничным руслом: "Шегол. Вырядился, как на прием в ЦК. А сам-то — пшик. Игрок и выпивоха, каких поискать. В карты режется, портвейном дышит, а туда же — костюмчик, запонки. Хотя… язык у него был подвешен будь здоров. Хитрый, как черт — умеет лапши на уши навешать". За спиной Самира, будто прячась в тени, маячил… теперь уж Илья рассмотрел… молодой омега. И стоило Илье вглядеться, как внутри что-то предательски дрогнуло, хотя лицо его осталось непроницаемым. Совсем юный. Экзотически красивый. Не этих мест, дрожащий, одетый в легкое пальто без утепления, совсем не по погоде. Как если бы на поле с подснежниками неожиданно расцвела роза. Его красота била по глазам, как вспышка солнечного света в момент выхода из тьмы. Тонкая, хрупкая нежность: копна темных, вьющихся волос, спадающих на высокий лоб, огромные, влажно блестящие в тусклом свете лампочки глаза цвета темного янтаря и острые, точеные скулы. Кожа — бледная, почти прозрачная, как фарфор, на котором неожиданно ярко выделялись пухлые, четко очерченные губы и нос с горбинкой. Он был похож на ангела. И запах… даже сквозь табачную гарь и сырость Илья уловил его — свежий, сладкий, фруктовый. То ли персик, то ли… Омега взглянул на Илью коротко, исподлобья, и тут же опустил глаза, словно обжегшись. В этом взгляде читалась не скромность даже, а глубокая, затаенная тревога. Будто он ждал от любого встречного не добра, а подвоха. — О! Илюха! — радостно оскалился Самир, заметив соседа. — Какими судьбами? Вернулся, дорогой! Здорово, морской волк! Самир поставил тяжелую клетчатую сумку на пол и протянул свою руку. Илья пожал ее, чувствуя сухое, цепкое пожатие. Рукопожатие у Самира было крепким, не вальяжным, несмотря на всю его щеголеватость. — Здорово. — Ну, рассказывай! — Самир расцвел, демонстрируя ряд ровных зубов. Речь его лилась плавно, грамотно, с той особой обволакивающей интонацией, которой он, видимо, гордился. — Где был? Что видел? Как океан? Нет, я вот смотрю на тебя и поражаюсь. Романтика! Соль на губах… А мы тут, на земле, как кроты, в этой полярной ночи квасимся. Даже позавидовал тебе. Илья усмехнулся про себя. Знал бы он эту «романтику» — мозоли от швартовых, хронический недосып и тоска по твердой земле. Но Самир умел красиво оплетать даже самое дерьмо кружевами слов. Пока Самир распинался, Илья сунул руку в карман куртки и неспешно выудил смятую пачку иностранных сигарет. Щелкнул по донышку, выбивая одну. Глаза Самира мгновенно загорелись интересом. — О! Это что, «Marlboro»? — он тут же выхватил из внутреннего кармана пиджака зажигалку и с готовностью поднес огонек, прикрывая его ладонью от сквозняка. — Из рейса везешь? Из Америк? — Ага, — Илья прикурил, глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону. — Слушай, угости одной, а? — масляно улыбнулся Самир. — От «Примы» уже в глотке першит. А тут такой случай… Илья молча протянул ему пачку. Самир взял сигарету с элегантностью факира, достающего монету из воздуха, неспешно прикурил от своей же зажигалки и с удовольствием затянулся. — Божественно, — выдохнул он дым через нос. — Уровень! Не то что наша махра. Так о чем я?.. Ах да, рейс. Ты был в Штатах? Что там сейчас? Говорят, у них в магазинах такое, что нам и не снилось. Насколько все хорошо? Я, знаешь, читаю «За рубежом», пытаюсь анализировать, но одно дело строчки, а другое — свидетельства очевидца. Он задавал вопросы не как праздный зевака, а так, словно брал интервью. Демонстрировал кругозор. Илья отвечал коротко, лениво, стараясь не поддаваться на его словесные крючки. Вся эта ситуация его уже начинала утомлять, особенно потому, что краем глаза он видел, как фигурка позади Самира переминается с ноги на ногу от холода и неловкости. — Слушай, — Илья кивнул подбородком в сторону омеги, — может, представишь? А то человек мнется, а мы тут как сычи, расселись на ветке. Самир, будто только что вспомнив о присутствии спутника, небрежно махнул рукой. — А, это… Мой омега. Повязался я недавно, — он произнес это без особого удовольствия, скорее как констатировал факт, не самый значимый и приятный. — Там, на родине в Айзербайджане. Родители настояли, ну ты знаешь, как это бывает. «Самир, пора остепениться, и непременно, чтобы свой был, чтобы дом, чтобы уют, язык, традиции». Ну, я и привез. Будем жить. Илья перевел взгляд на омегу. Тот стоял, по-прежнему опустив глаза, пока его обсуждали как предмет мебели. Ни протеста, ни смущения, только глухая, покорная отрешенность. Илья вдруг почувствовал укол странной, необъяснимой злости на Самира. Он шагнул чуть в сторону и, глядя прямо на омегу, протянул ему раскрытую ладонь. Голос его прозвучал мягче, чем обычно: — Я Илья. Сосед ваш. Омега вздрогнул. В его глазах мелькнул почти животный страх. Он посмотрел на Илью, потом на Самира, будто спрашивая разрешения. Самир криво усмехнулся и бросил через плечо скороговоркой, с оттенком издевки: — Ну? Руку подай. Тебя что, вежливости не учили? Это тебе не Мардакян, тут у русских принято здороваться. Давай-давай, ты же теперь городской. Омега неловко, будто деревянными пальцами, вложил свою ладонь в руку Ильи. Илья сжал ее — осторожно, почти нежно. Ладонь была узкая, прохладная, с нежной, как у ребенка, кожей. Пальцы — длинные, тонкие, музыкальные. На мгновение Илья ощутил их легкую дрожь и с неожиданным для себя удовольствием отметил, как приятно касаться этой шелковистой кожи. Он задержал рукопожатие чуть дольше положенного. Омега тихо, едва слышно, пискнул что-то неразборчивое. — Тимаушелиа, — повторил Самир с усмешкой, покачав головой, Илья моргнул, попытавшись запомнить, но ничего не вышло. - Тиму… - попытался безуспешно воспроизвести Илья. — Это старое имя. Язык сломать можно. В городах уже сто лет так детей не называют. Если что, просто не морочься, я зову его просто Тимка, Тимофей, Тимур, да как захочешь. Он из деревни, по-русски говорит плохо, так что ты особенно не жди от него остроумной беседы. Манеры соответствующие… дикие. Ну что мы все обо мое да обо мне. Давай о тебе! Я вот хочу узнать… Самир снова затянулся сигаретой, готовый продолжить допрос о рейсе. Но Илья, глядя на то, как омега беззвучно втягивает голову в плечи, не выдержал. — Слушай, — перебил он очередную тираду Самира, — неудобно как-то. Холодно. Может, ты его в дом заведешь, а потом наговоримся? Человек с дороги замерзший, вижу. Самир проследил за его взглядом, и на его лице мелькнула досада. Будто ему указывали на отсутствие манер у него самого. — Да, ты прав. Пара минут, — он повернулся к Тимке, как к несмышленому ребенку, и заговорил громко, с расстановкой. — Смотри сюда. Это дверь. Вот это — замок. Вот ключ. Вставляем вот так, поворачиваем. Давай, открывай. Посмотри пока нашу комнату, осваивайся. Омега неуверенно принял ключ. Его пальцы чуть подрагивали. — А если… кто-то уходит? — спросил он тихо, с сильным акцентом, глядя на дверь. — Ключ — под ковер класть? Самир закатил глаза и рассмеялся наигранно-веселым смехом, обращаясь к Илье за поддержкой, как заговорщик: — Нет, дорогой мой. Это тебе не кишлак. Здесь у каждого свой ключ. Каждый носит с собой. Понял? Свой ключ. В кармане. Усек? Дверь надо закрывать! Тут людей тьма, пропадет что —ищи потом виноватого! Он распахнул дверь и легонько подтолкнул омегу внутрь. — А тут… только комната? — донесся изнутри потерянный голос омеги, осматривающего тесную, полупустую клетушку с одной кроватью и столом. — Только комната, — отрезал Самир уже с порога, берясь за ручку. — А ты думал, хоромы султана? Посмотри пока, осваивайся. Я с товарищем пообщаюсь и продолжим с тобой потом. Он захлопнул дверь и, повернувшись к Илье, снова рассмеялся, но теперь уже тихо, по-свойски с небольшой неловкостью. Хитрый прищур его глаз сверкнул в полумраке. — Представляешь? — он затянулся. — Спрашивает про ключ под ковер. Я думаю, он с ума сойдет, когда узнает, что туалет не на улице, и что кухня и душ общий, на этаже. Такая деревня… Он хлопнул Илью по плечу, будто ожидая, что тот разделит его веселье по поводу «дикости» собственного омеги. Но Илья смотрел на закрытую дверь. В горле стоял ком. Слова Самира о «деревне» резанули по живому, но он не знал, как реагировать. Ввязываться? Учить жизни? Это не его дело. Семья — это личное болото каждого. Он лишь сухо кивнул в ответ на шутку и отвел взгляд, затягиваясь горьким американским табаком, который вдруг показался ему безвкусным. — Слушай, сигареты — класс, а ты на продажу не привез? Сигареты, джинсу. Я б купил чего-нить! — Да, заглядывай завтра, сигареты найду. — А дорого просишь? — Нормально. — А джинсы не прикупал? — Прикупал, но под заказ. Для тебя не будет. — Эх, жалко я бы заказал. Когда у тебя следующий рейс будет скажи, я закажу. — Не знаю еще, но январь и февраль точно на берегу, а там как получится. Надеюсь уйду в рейс. — Совсем не жалеешь себя. А жить когда? Все в рейсах и рейсах! Илья усмехнулся. — Ну вот денег поднакоплю, в ЖСК вступлю, и можно будет жить. А тут не особо хочется находиться, — Илья очертил сигаретой окружающее пространство. — Лучше уж в рейсы. — Ну да, ну да, понимаю, чего тут торчать, если там Европа, Америки. Вот в каких городах ты за этот рейс побывал? Илья нахмурился, почесав лоб и пытаясь припомнить. — Гамбург, Роттердам, Нью-Йорк, Сантьяго-де-Куба, Монреаль, Лиссабон. Да не так уж много было в этом рейсе! Самир рассмеялся, а после присвистнул. — Да, уж, немного! Мне бы хоть краем глаза увидеть всё, что видишь ты, не на то я учился! Слушай, а вот на Кубе…