Под покровом полярной ночи

Вечер превратился в калейдоскоп. Не успевала закрыться дверь за одним визитёром, как в коридоре уже звучали шаги следующего. Илья принимал гостей чётко, быстро, без лишней суеты, но с тем особым вниманием к каждому, которое и создавало ему репутацию человека надёжного и своего в доску. Первым, ещё затемно, поскрёбся в дверь Митрич — уже отставной морской волк, в прошлом боцман их судна, избалованный за жизнь, как и любой моряк, импортными продуктами, он пришел за джинсами для внука, сигаретами для себя и необходимыми как воздух историями с рейсов, напоминавшими ему о той части жизни, что безвозвратно осталась позади, но все также будоражила душу. Следом, цокая каблучками импортных сапожек, впорхнула Лера — переводчица из «Интуриста», яркая блондинка с вечно прищуренными, словно оценивающими глазами. Она была из тех женщин, что умели превратить дефицит в искусство. Её интересовала не джинса и не сигареты — ей нужна была тушь «Maybelline» определённого оттенка и каталог нижнего белья «Victoria's Secret», который она просила привезти ещё в прошлый рейс, чтобы на следующий раз заказать чего-то приятного, для того, чтобы побаловать… нет не супруга. Начальника! — Илья, солнце моё, — пропела она, стряхивая несуществующую пылинку с его стола, — если ты меня подвел, я не знаю, что сделаю. Повешусь на собственных колготках. — Привёз, — Илья усмехнулся и выложил на стол небольшой свёрток. — Но колготки всё равно береги. Лера рассмеялась, забрала товар, сделала заказ на следующий раз, сунула деньги и, поцеловав его в щёку, исчезла так же стремительно, как появилась, оставив за собой шлейф французских духов, что Илья привозил ей пару лет назад — бережливая. Третьим пришёл Славик — молодой физик из Политеха, с вечно всклокоченными волосами и отсутствующим взглядом человека, мысленно пребывающего где-то в области квантовой механики. Ему нужны были не шмотки и не косметика, а книги — конкретный выпуск «Physical Review» за прошлый год и, по возможности, в следующий раз он попросил «Фейнмановские лекции по физике» в оригинале. Илья хлопнул его по плечу и пообещал, что в следующий рейс обязательно заглянет в университетский книжный в Бостоне. Славик просиял и ушёл, чуть не забыв на стуле собственный портфель с черновиками. Уже ближе к полуночи в дверь снова постучали — на этот раз тихо, но настойчиво. Илья открыл и пропустил внутрь Колю. Коля был омегой редкой, выбивающейся из ряда красоты — той, что называют "с чертовщинкой". Высокий для омеги, поджарый, с коротким ежиком светлых волос и пронзительными темными глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь. Острые скулы, чётко очерченный большой, улыбчивый по-милому лягушачий рот, тонкий нос и шея, на которой трогательно выступал кадык. Учитель английского, он одевался подчёркнуто небрежно. — Ну что, морячок, — Коля привалился плечом к дверному косяку, поигрывая бровями, — есть чем порадовать бедного учителя, нуждающегося в практике чтения? Илья молча достал из ящика стопку книг. Два романа в мягких обложках «The Dead Zone» и «The World According to Garp». Коля ахнул. Глаза загорелись голодным, почти осязаемым восторгом. — Ирвинг… — выдохнул он, проводя пальцами по обложке, как по святыне. — Боже мой, Илья. Ты волшебник. Ты знаешь, что ты волшебник? Он полез в карман за деньгами, протянул смятые купюры — но Илья вместо денег перехватил его за запястье и дёрнул на себя, затягивая в комнату. Коля охнул, но губы уже были накрыты жёстким поцелуем, а спина прижата к стене. *** Он скакал на Илье, упираясь ладонями в широкую, поросшую светлым волосом грудь, и кусал губы до красноты, пытаясь сдержать стоны. Учитель английского, интеллигент, любитель Джона Ирвинга — сейчас он был дик и раскован. Кровать предательски скрипела, и Коля давился смехом, закатывая глаза. Из-за стены в унисон раздавался такой же скрип. И непрекращающиеся болезненные, сдавленные стоны. Коля замер на мгновение, прислушался, а затем наклонился к уху Ильи и прошептал с озорной, влажной от пота улыбкой: — Он переигрывает да? Может, посоревнуемся? Илья шлёпнул его по упругой заднице, оставляя красный след. — Вперёд, — рыкнул он. И Коля принялся стонать, передразнивая соседей. *** Спустя время Коля лежал расслабленный, раскинувшись на смятых простынях. Илья поднялся, завязал использованный презерватив узлом и метко отправил в мусорное ведро. Из-за стены по-прежнему доносились сдавленные, ритмичные стоны — теперь уже монотонные и какие-то надсадные. Коля повернул голову в сторону звуков и нахмурился. — Чет долго они, да? Илья покосился на него через плечо. — Тебе мало было? — Да не, — Коля мотнул головой, и в голосе его прорезалась незнакомая, трезвая нотка. — Я не с завистью. Как-то он… больно ему, что ли? Илья дёрнул плечом и достал сигарету. — Да хрен их знает. Он стоял голый посреди комнаты — высокий, широкоплечий, с перекатывающимися под кожей мышцами, которые были слеплены океаном, швартовыми и многолетней работой. Коля, приподнявшись на локте, рассматривал его с откровенным, влюблённым восхищением — этот взгляд Илья знал хорошо, он грел его изнутри, как глоток спирта на холоде. — Иди сюда, — Коля протянул руку, и пальцы его поманили маняще. Илья, не убирая сигареты, забрался обратно, и они снова начали целоваться, прерываясь на затяжки — медленно, лениво, со вкусом, уже без спешки, изучая друг друга языками и ладонями. Но за стеной вдруг что-то изменилось. Скрип стал агрессивным — не ритмичным, а рваным, злым. Панцирная сетка заходила ходуном так, что, казалось, вибрирует стена. И сквозь этот скрип прорвался раздражённый, полный яда голос Самира: — Да блядь! Сука! Ты можешь…? И следом — глухой звук удара, то ли ладонью по телу, то ли чем-то ещё. Стоны стали приглушёнными, словно человеку зажали рот подушкой, но от этого они сделались только страшнее — более сдавленные, более болезненные, похожие на скулёж раненого зверя. Илья и Коля замерли. Поцелуи и затяжки оборвались. Оба, не сговариваясь, повернули головы к стене и застыли, вслушиваясь. В комнате повисла тишина — только за стеной продолжался этот жуткий, надсадный ритм, похожий теперь не на секс, а на изнасилование. — Может, надо пойти постучать? — тихо спросил Илья, стряхнув пепел на пол, до пепельницы было тянуться далеко. Коля схватил его за плечо — цепко, требовательно. — Не надо, — прошептал он. — Может, им так нравится. Чужая семья — потёмки. Кто у тебя там живёт? Илья вздохнул, сделал еще затяжку выдохнул дым и коротко рассказал. Сухо, без красок. — Сосед, Самир. Азербайджанец. Техник по холодильным установкам, хотя строит из себя невесть что. Ничего из себя не представляет, а гонору — на троих. Таким, как он, нельзя давать в руки ничего живого. Ни собаку, ни тем более человека. Если человек сам по себе ноль, он из того, кто слабее, будет веревки вить, пока не порвет. Я таких повидал — и на флоте, и на берегу. Им дай волю над живой душой — они ее сожрут и не подавятся. Недавно притащил омегу откуда-то из своих краёв... А этот мальчишка, Тимка, он же беззащитный совсем — ни языка, ни денег, ни своих людей. Идеальная жертва, — Илья говорил, а сам смотрел в потолок, но видел там не паутину, что наросла за время его отсутствия, а тот самый взгляд исподлобья, полный затаённой тревоги. — Забитый, напуганный, растерянный. По-русски говорит плохо, всего боится. Даже поздороваться без разрешения мужа не решается. Он помолчал, подбирая слова, и голос его зазвучал жестче — не зло, но с той сдержанной оценкой, которая даётся только опытом. — Я видел, как он с ним разговаривает — как с собакой, честное слово. И то, что там сейчас за стеной… — Илья кивнул в сторону глухих, болезненных звуков. — Я сильно сомневаюсь, что это «нравится» обоим. Не знаю, может, сходить, объяснить ему, что у нас тут так не положено с омегами? Коля слушал спокойно, но когда Илья дернулся, намереваясь встать, лицо его резко помрачнело. Он покачал головой, наваливаясь на Илью и сказал тихо, но твёрдо: — Не, Илья, лучше не лезть. Вообще другой народ. Другая культура. Ты, как у них положено, не знаешь, со своим самоваром в их уклад не суйся — только хуже сделаешь. Ворвешься сейчас к ним, будешь стыдить, он ему потом еще хуже сделает. Захочет — сам уйдёт, свободный человек. А нет — значит, его выбор. Илья ничего не ответил. Он лежал и слушал, как за стеной затихают — уж не стоны, а какое-то загнанное, частое дыхание, как будто человек пытался не разрыдаться. Когда за стеной стало совсем тихо, Илья, посмотрев на Колю, понял что все желание куда-то утекло, он повернул лицо в сторону Коли и спросил: — Тебя проводить? Сам дойдешь? Коля нахмурился и качнул головой отрицательно, натягивая одеяло на плечо и укладываясь Илье на грудь. — Холодно на улице. И я спать хочу. Утром пойду. — А мужу что скажешь? — Вышел проветриться, сел на скамейку, уснул. — В минус сорок? Он поверит? — А не поверит — пусть катится к черту. Что это за семья, где люди друг другу не доверяют.