Под покровом полярной ночи

Илья спустился во двор. Солнце, висевшее в зените месяц без передышки, заливало асфальт расплавленным золотом. Детская площадка гудела: малышня с визгом гоняла резиновый мяч, прыгала через скакалку, а на старой скамейке под разлапистым клёном, в тени, резались в домино мужики. Те самые — в лёгких рубашках, с закатанными по локоть рукавами, с кружками кваса и неизменными папиросами. Костяшки домино стучали по дереву с размеренностью метронома. Среди них сидел Олег — тот самый щербатый альфа, неизменный зачинщик всех карточных баталий. Увидев Илью, он заулыбался, обнажив щербину. — О! Илюха! — заорал он, откладывая костяшку. — Вернулся! Ну-ка, дай обниму! Илья подошёл, щурясь от яркого света, и на нём, ко всеобщему восхищению, красовались новенькие солнцезащитные очки — тяжёлые, с зеркальными стёклами, в чёрной оправе, отливающей дорогим пластиком. Не те жалкие пластмасски из универмага, а настоящие, заграничные. Мужики повскакивали, пожимая ему руку, хлопая по плечам. — Здорово! Как рейс? — Что привёз? — Загорел-то, загорел! Как негр! Илья, польщённый, снял очки и небрежно протянул Олегу. — «Поляроид», — сказал он с лёгкой, но всё же заметной гордостью. — Стекла поляризованные. В таких не щуришься вообще. — Ни хрена ж себе! — восхитился Олег, вертя очки в руках. — Это ж вещь! Можно померить? Он нацепил их на нос, оглядел двор сквозь зеркальные линзы и прищёлкнул языком. Очки тут же перешли к механику, потом — к молодому парню из прачечной, потом — ещё к кому-то. Каждый норовил взглянуть на мир сквозь дорогой импортный пластик, и Илья стоял, снисходительно наблюдая. Дождавшись, пока очки вернутся к нему, он наконец спросил — как бы невзначай, протирая обляпанные стекла рубашкой: — Слушайте, мужики. А куда делись Микаэловы? Я тут заходил — в их комнате новая девчонка живёт. Никто не знает, где их искать? Повисла пауза. Мужики переглянулись, и лица их, только что размягчённые весельем, вдруг стали серьёзными. Олег снял кепку, вытер лоб и первым нарушил молчание. — Ох, ну там такое дело было… И началось. — Самир, — заговорил Олег, — суд тот проиграл. В пух и прах. Но это ещё полбеды. Директор завода на него вызлился, ответный иск подал за кражу, до этого просто заставил писать заявление по собственному, а тут уж в позу встал, чтоб по статье, да с возмещением убытков. И так подал, что Самир попал на круглую сумму. Влез в долги по самое не могу. — Дак он же омегу своего устроил уборщиком в цех, — встрял механик, закуривая. — Сам же — ни дня не работал. Играл в карты да пил. Не просыхал совсем. Уж под конец они ходили вместе в переговорный пункт, Самир все заставлял Тимку родителям звонить и денег просить. Ну там тоже тертые куличи, ни рубля не выслали. — И вот, слушай дальше, — перебил его Олег, видя, как каменеет лицо Ильи. — Два месяца назад сидим мы в общаге, выпиваем, карты на столе. Самир, как всегда, в игре. И тут Валерка, слесарь с третьего этажа, замечает: у него из рукава карта выпала. Ловкость рук, понимаешь. Мухлевал. Мы все пьяные были, злые. Ну и накостыляли ему от души. В кровь. — А он что? — глухо спросил Илья. — А он пошёл к себе, и на омегу всю обиду выместил, — мрачно сказал Олег. — Так поколотил Тимку, крику стояло на весь этаж, что все перепугались, дверь ломали. Там кровищи было… Скорая приехала, полиция. Разнимали их. Орали все, бабы плакали… Выкидыш у Тимка был. Илья сжал челюсти. В груди похолодело. — Жалко мальчишку. — Да. Жалкий он, беззащитный. Еще и заявление-то из полиции забрал. Сказал, сам упал, ничего не было. — Да ладно забрал! — фыркнул кто-то. — В смысле, забрал — и что? — Ничего Самиру не было! — Да ну! — Вот зуб даю, ничего! — Ничего, — подтвердил Олег. — Тимка сказал, никаких претензий не имеет. И выселили их уже следом-то жалели, пока он беременный был, а тут уже дитя нет, можно и погнать за долги. Почти полгода не платили. — А где теперь искать их? — спросил Илья спустя пару минут переваривания услышанного. — Мне ведь… Мне заказ для них передать. Костюмчик для малыша. Заграничный. Мужики замолчали. И в этой тишине Олег тяжело вздохнул, почесал затылок и сказал: — Ну, где Самира искать, я тебе скажу. На Новом кладбище. Прилетело ему розочкой во время очередной пьянки и игры. Хоронили его какие-то знакомые из азербайджанской общины. Ну и мы с Петровичем пришли, все-таки собутыльники. Почти семья! Илья моргнул. — А Тимка? — спросил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Тимка где? Олег развёл руками. — А Тимка я не знаю где. Их как выселили, Самир назанимал у знакомых, сняли комнату. Он все с него половину оплаты требовал, колотил, выгонял. Вот так один раз выгнал, а тот и ушел. Не видели больше. Илья медленно перевёл взгляд на свои руки, в которых всё ещё держал модные очки, а потом поднял его на мужиков. — Выходит, — проговорил он глухо, — костюмчик пижонский для ребёнка я зря вёз? — нет, чер,т конечно, его волновала не судьба костюмчика, но сформулировать и обличать чувства, были в слова совершенно не выходило возможным — Что ж теперь с ним делать? Все разом переглянулись. Повисло тяжёлое, неловкое молчание. Кто-то кашлянул, кто-то потупился. И вдруг механик сказал тихо: — Знаете… Это как тот рассказ Хемингуэя. Самый грустный рассказ на свете. «Продаются детские ботиночки. Неношеные». Никто не засмеялся. Никто не улыбнулся. Солнце, заливавшее двор беспощадным полярным светом, вдруг показалось холодным. Илья вздохнул. Медленно, прерывисто, будто выпуская из себя что-то, что держал внутри слишком долго. Он надел очки — теперь уже чтобы спрятать глаза — и пошел вдоль аллеи, в сторону центра. Полярный день наступил, солнце светило, но внутри у Ильи — была всё та же беспросветная полярная ночь.