Под покровом полярной ночи

Илья как раз вышел из зоны умывальников — влажный, с мокрой щетиной, в одной майке и спортивных штанаж, на плече болталось полотенце, в руке — зубная щётка и паста. Он ещё не успел вытереть лицо, капли стекали по шее за ворот, когда в дверном проёме душевой, ведущем к ряду раковин, появился Тимка. Сначала Илья увидел только таз — большой, эмалированный, до краёв забитый замоченным бельём. Руки, державшие таз, были тонкими, с побелевшими костяшками, и только потом взгляд скользнул выше — на впалую грудь, на плечи, ссутуленные под тяжестью ноши, на лицо, бледное и отрешённое, с огромными глазами, которые смотрели куда-то сквозь пространство. А затем — ниже. Живот. Он был ещё маленьким — едва заметный под плотной футболкой. Футболка натягивалась на нём, обрисовывая небольшую округлость, которая раньше казалась немыслимой на этом худом, мальчишеском теле. Илья замер на секунду, и в груди что-то кольнуло — не ревностью, не злостью, а странной, щемящей нежностью пополам с горечью. Они разминулись в дверях. Не столкнулись — просто шагнули в разные стороны, как два корабля, расходящихся в тумане. Тимка опустил глаза, увидев Илью, словно обжёгся. Илья тоже отвернул голову, однако будто против воли затормозил, прислушиваясь к плеску воды, которую спустя пару минут Тимка включил, чтобы прополоскать одежду. Его накрывало. «Надо что-то сказать. Сделать. Что-то, пока не поздно». Но он одёрнул себя, стиснул челюсти и шагнул в коридор, оставляя за спиной мерный шум воды. *** Илья стоял у себя в комнате, глядя на собранную сумку, и чувствовал, как внутри зреет глухое, невыносимое беспокойство. Он выругался сквозь зубы, сунул руку в карман куртки, нащупал запасной ключ от своей комнаты, — и, не давая себе времени передумать, вышел обратно. В душевой было влажно и душно. Тимка стоял, согнувшись над умывальником, и тёр рубашку. Вода стекала по его рукам, капала с локтей на пол. Он не услышал шагов, и когда Илья положил ключи на край умывальника, рядом с куском хозяйственного мыла, Тимка вздрогнул и выпрямился. В его зеленых глазах мелькнула тревога — настороженный, почти испуганный вопрос. Илья посмотрел на него стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Я ухожу в рейс сегодня. Вот… ключи от моей комнаты, запасные. Если что — можешь там укрыться. Или если понадобится деньги взять — в жестяной банке из-под печенья, в тумбочке у кровати. Тимка смотрел на ключи, потом на Илью. Его губы дрогнули, и он мотнул головой — медленно, но решительно. — Нет. Не надо. У нас… налаживается, — выдохнул он, и голос его прозвучал глухо, будто он сам не верил в свои слова. Илья сделал шаг назад, поднимая руки ладонями вперёд, как бы сдаваясь. — Пусть будут. Просто пусть лежат, — он указал на ключи. — Можешь под ковёр мне положить, если не хочешь брать. Но пусть будут. На всякий случай. Тимка ничего не ответил. Только опустил глаза и снова взялся за мокрую рубашку, сжимая её в побелевших пальцах. --- Он вернулся летом. Полярный день встретил его неожиданной, почти ослепительной яркостью. После четырёх месяцев трансатлантического рейса — качки, соли, узких кают и бесконечной синевы, которая к концу плавания начала казаться серой, — он ступил на мурманский перрон, щурясь от солнца, которое стояло в зените глубоко за полночь. Всё цвело. Березки у вокзала, ещё в феврале голые и чёрные, теперь шумели изумрудной листвой; на клумбах пылали яркие, неестественно крупные цветы — в этом краю солнце жадно брало своё за короткое, бешеное лето, выжимая из земли всё, что могло. Илья шёл по знакомой дороге, и каждый шаг отдавался в груди странным, ноющим чувством. В море он почти забыл Тимку. Не нарочно — просто так выходило: вахты, смены, шторма, портовая суета. Образ омеги размылся, стёрся, стал бледной тенью, которую он уже не мог восстановить в деталях. Иногда, засыпая в каюте, он напрягал память, пытаясь вспомнить его лицо — но видел только общее: размытую картинку, будто поплывшую от воды: тонкая фигурка, кудрявая копна темных волос. И переставал пытаться припомнить детали. Зачем бередить рану, если её уже почти затянуло? Но сейчас, идя по улице среди пышной зелени, он почему-то снова подумал о нём. И вспомнил. В деталях. Его портрет. Выразительные глаза. Длинные ресницы. Веснушки, родинки. Острые скулы и маленький подбородочек. Тонкую блинную шею. Все. Каждую черточку, каждую деталь…. Общежитие выглядело почти уютным в свете дня. Серые стены казались не такими унылыми, окна открыты настежь, из них доносились голоса и смех. На детской площадке, под огромным клёном, носилась ватага ребятни — голопузая, загорелая, с мячом. Чуть поодаль мужики — всё те же пьянчуги, неузнаваемые в лёгких рубашках, — резались в шашки на старой скамейке, попивая квас из стеклянных банок. Илья задержался взглядом на детях. Младший, с рыжими кудрями, гонял мяч, а старший, в кепке, что-то кричал ему. Илья вдруг поймал себя на мысли: «Тимка сейчас, наверное, уже на сносях. Ребёнок должен родиться… летом? Или осенью?» Он попытался прикинуть сроки — Новый год, февраль, — и понял, что точно не знает. Грудь сдавило, но он одёрнул себя, поправил лямку сумки, где среди прочих заказов лежал тот самый пижонский костюмчик — заказ Самира, который он купил, кажется просто для мимолетной возможности заглянуть в соседскую комнату. Он скосил взгляд на окна общежития, поджал губы и шагнул внутрь. В подъезде пахло летом — разогретым деревом, пылью, краской. Кто-то, перекинув полотенце через плечо, нёс пластмассовые круги — на речку. Из открытых окон второго этажа свешивались женщины в ситцевых халатах, лузгали семечки и болтали, обсуждая цены на рынке. Илья поднимался по лестнице, и каждый пролёт воскрешал в памяти зимние картины: снег, фонари, скрип половиц и тихие всхлипы за стеной. На его этаже, в коридоре, играли дети. Мяч, резиновый, с яркими полосками, полетел прямо в Илью. Он ловко принял его, остановил ногой, потом, поддав ладонью, вернул мальчишке. Мальчик замер, уставившись на него большими глазами, и Илья сказал, стараясь, чтобы голос звучал строго, но доброжелательно: — На лестницу с мячом не ходите, а то грохнетесь. Ступайте вниз, там площадка есть. На улице лето! Чего вы тут! Дети, засмеявшись, рванули вниз по лестнице, и Илья остался один в длинном коридоре, залитом ярким, уже почти круглосуточным светом. Он дошёл до своей двери. У неё он остановился, перевёл дыхание. Потом взгляд сам собой скользнул вправо — на соседскую дверь. Ту самую, обитую дерматином, где раньше жили Самир и Тимка. Из-за двери доносилась музыка — весёлая, танцевальная, что-то из модных в этом году, с синтезатором и ритмичным басом. Илья занёс руку и постучал. Дверь открылась сразу. На пороге стояла девушка — румяная, светловолосая, с ясными голубыми глазами и озорной улыбкой. Волосы её были перехвачены повязкой, на плече висела футболка с логотипом какой-то группы. Она с любопытством оглядела Илью с ног до головы и сказала приветливо: — Здрасьте. Илья на мгновение растерялся, потом кивнул, поправляя сумку. — Здравствуйте. Я сосед. Из этой комнаты, — он указал на свою дверь. — Илья. Девушка просияла. — А, Илья! Я слышала о вас. Мне соседи рассказывали. Я — Весна. Илья усмехнулся, и в голосе его прозвучала лёгкая, почти неловкая шутка: — Как магнитофон? Девушка закатила глаза, но беззлобно, и поправила: — Как время года. Весна. Илья смутился, махнул рукой: — Ааа… Точно. Извините. Тут раньше жила пара… азербайджанцы. Я им кое-что привёз, — он похлопал по сумке. — Не знаете, где их искать? Девушка понимающе кивнула, и в её голосе послышалась лёгкая, будничная нотка: — Не, не знаю. До меня они тут жили, их выселили. — Давно? — Илья почувствовал, как внутри что-то напряглось. — Месяца два назад, — пожала плечами Весна. — Но я тут только месяц живу. Они, как я поняла, неблагополучные были, дебоширили и задолжали за несколько месяцев, ну и их выселили. Вроде они куда-то в другой район переехали, я не знаю точно. Илья проглотил ком. Сумка на плече вдруг показалась непомерно тяжёлой. — Понятно, — сказал он глухо. — Вы, наверное, к Олегу зайдите, он в триста девятой живёт, он вроде с этим альфой азербайджанцем в карты играл, может, знает, — Доброжелательно улыбнулась Весна. — Хорошо, — кивнул Илья. Они помолчали секунду, и девушка добавила с кокетливой, почти кошачьей ноткой: — Приятно было познакомиться, Илья. Илья неловко улыбнулся в ответ, попятился к своей двери. — Взаимно. Извините, что побеспокоил. Он открыл дверь, шагнул в свою комнату — и первым делом снял с плеча сумку, поставил её на пол. В комнате было душно, жарко и пахло пылью. Он подошёл к окну, распахнул его настежь, и впустил в комнату летний, звенящий воздух. А потом долго стоял у подоконника, глядя на улицу. Позже он проверил свой нз. Не хватало трехсот рублей.