Под покровом полярной ночи

Они сидели в небольшом ресторанчике на втором этаже аэропорта, за пластиковым столиком, с которого открывался вид на бесконечный поток пассажиров, спешащих к своим гейтам. Где-то внизу гудела толпа, пищали сканеры, монотонный голос объявлял посадки, но здесь, за стеклянной перегородкой, было относительно тихо — только приглушённый гул и звяканье посуды с далёкой кухни. Перед ними стояли две чашки кофе. Нетронутые. Давно остывшие. Пенка на поверхности давно опала, оставив по краям белёсый след. Ни он, ни Тимка не сделали ни глотка с того момента, как официантка поставила их на стол и, улыбнувшись, удалилась. Они сидели друг напротив друга, но оба корпусами были вытянуты вперёд до такой степени, что, казалось, ещё немного — и они столкнутся лбами. Если бы кто-то проходил мимо и бросил взгляд на них, он бы без сомнений решил: воркующая парочка, или двое, секретничающие о чём-то глубоко личном, что не предназначено для чужих ушей. Так оно и было. Илья говорил восторженно, всё ещё не веря, качая головой: — Абрау — это всего пятнадцать километров от меня. Я туда частенько приезжаю на выходные. Мы с друзьями на парусных яхтах катаемся, там озеро отличное. Тимка усмехнулся, и в его глазах блеснули те самые золотисто-зелёные искры: — Богатенький Буратино. Илья лишь дёрнул бровью — спокойно, без вызова: — Могу себе позволить. Он помолчал, потом добавил, будто вспомнив: — Там ещё ресторан на берегу хороший. С террасой. Вид — на озеро и горы. — Вилла Роз? — тут же отозвался Тимка, чуть наклонив голову набок. Илья кивнул: — Да. Точно она. — Мы тоже с коллегами иногда туда ходим, — губы Тимки дрогнули в лёгкой улыбке. — По праздникам. Или когда премии дают. Илья откинулся на спинку стула и шокировано покачал головой. Новость о том, что они столько времени кружили по одним и тем же местам, но не пересекались, никак не укладывалась в голове. — Так рядом всегда были, — выдохнул он. — Сколько ты там уже? Лет? Тимка задумался, его взгляд рассеянно ушёл куда-то в потолок. Губы беззвучно шевелились, подсчитывая. Потом кивнул сам себе: — Почти восемь. — Восемь, — повторил Илья, и в голосе его прозвенела горечь. — А сначала куда уехал? Тимка опустил глаза. На мгновение его лицо омрачилось тенью — лёгкой, едва уловимой, но Илья её заметил. — Сначала в Краснодар, — тихо сказал он. — Там мой двоюродный брат с семьёй. Они помогали первое время освоиться. Я пару лет там работал… а потом в Абрау переехал. В Абрау лучше. Горы, лес, море, озеро. — Ну да, — кивнул Илья, — но Новороссийск лучше. Тимка фыркнул — легко, беззлобно: — Цементный завод и порт. Чего хорошего? — Большой город, — парировал Илья. Тимка скривился: — Это не особо важно. Он помолчал, словно что-то прикидывая в уме, а потом вдруг поднял глаза и сказал с той особой, серьёзной интонацией, какая бывает, когда человек долго носит в себе слова и наконец решается их произнести: — Я, кстати, чтоб до Краснодара добраться, у тебя триста рублей взял. Илья усмехнулся: — Я разрешил. Всё в порядке. Но Тимка уже не слушал. Он нахмурился, его губы зашевелились, взгляд стал сосредоточенным — он явно что-то высчитывал в уме. — Так, — бормотал он, загибая пальцы, — триста рублей в девяностом… курс был примерно… инфляция… если пересчитать на сегодняшние… это примерно тысяч пять с половиной. Или шесть. Он поднял глаза на Илью и сказал совершенно серьёзно: — Я могу отдать. Илья усмехнулся и впервые за весь разговор потянулся к своей чашке. Поднёс к губам, сделал глоток — кофе был холодным, горьким, с неприятной кислинкой, — и, поморщившись, поставил чашку обратно. — Не выдумывай. Не нужны мне эти копейки. — Хочется отдать долг, — тихо, но настойчиво сказал Тимка. — Я правда очень благодарен. Ты был очень добр ко мне и очень помог. Илья посмотрел на него долгим, странным взглядом. Уголки его губ дрогнули в усмешке: — Принимаю только натурой. Тимка смутился. Опустил глаза, потянулся к своей чашке и тоже отпил — быстро, нервно, будто пытаясь спрятаться за этим глотком. Когда он опустил чашку, над верхней губой у него осталась тонкая полоска молочной пенки. Илья замер. Он смотрел на эту белую полоску над пухлой, чуть приоткрытой губой — и не мог отвести взгляд. Что-то в этом было такое трогательное, такое щемяще-домашнее, что у него перехватило дыхание. Он медленно протянул руку и кончиком пальца — осторожно, почти невесомо — провёл по верхней губе Тимки, стирая пенку. Тимка замер. Не отстранился но и не дышал, будто остолбенев от неожиданности и непонимания, как следует себя вести. Илья, не отрывая от него взгляда, поднёс палец к своим губам и слизал пенку — быстро, без кокетства. — Сводишь меня в ресторан как-нибудь? — прошептал он. Тимка выдохнул — шумно, прерывисто: — Заметано. Он помолчал, словно собираясь с духом, а потом спросил — как бы невзначай, но Илья услышал в его голосе ту самую, тщательно скрываемую тревогу: — Ты семьёй не обзавёлся? Илья прищурился. На его губах заиграла лукавая усмешка. — С какой целью интересуетесь? Тимка дёрнул плечом : — Просто интересно. Странно, если ты один. Ты всегда был такой… — Какой? — перебил Илья. — Угрюмый? Мрачный? Недовольный? — Нет-нет, наоборот! — Тимка даже руками замахал. — Предприимчивый, надёжный, хозяйственный, серьезный. Илья хмыкнул. Сделал паузу. А потом сказал — спокойно, веско: — У меня высокие стандарты. Повисла короткая пауза. Илья посмотрел на Тимку — прямо, изучающе. — А ты? Тимка моргнул: — Я? — В браке? Тимка издал нервный смешок — слишком резкий, слишком громкий для такого вопроса. — Нет. Спасибо, был там. Больше не хочется. Илья медленно покачал головой: — Не нужно ставить крест на себе. У тебя был паршивый партнёр. Вокруг много хороших альф. — Да у паршивых на лбу не написано, какие они, — тихо, но твёрдо ответил Тимка. — Так что ну его. Больше ни от кого зависеть не хочу. Как вспомню Мурманск с его вечной беспросветной ночью — страшный сон. Я учусь, у меня много дел, не до этого. — Угу, — кивнул Илья, и в его голосе послышалась тёплая, почти гордая нотка. — Работаешь в винотеке «Абрау-Дюрсо» и ещё учиться успеваешь. Тимка кивнул: — Да, на вечернем. Илья с любопытством наклонил голову и протянул — мягко, почти ласково: — И кем же ты будешь, когда вырастешь? Тимка усмехнулся, и усмешка эта вышла удивительно лёгкой, почти беззаботной: — Мне осталось учиться год. Я буду филологом. Илья поджал губы и кивнул с тем выражением, какое бывает у людей, когда они слышат слово вроде бы понятное, но не до конца: — М-м-м… любопытно. Филологи — это у нас кто? Учителя в школах? Тимка чуть выпрямился, и в его голосе прорезалась певучая интонация, с какой он когда-то говорил на чужом языке с отцом: — Филолог — это не обязательно учитель. Это человек, изучающий язык и литературу. Не просто слова и правила, а то, как язык живёт, как он меняется, как через него люди выражают себя, свою культуру, свою историю. Это наука о слове. И о смыслах, которые за ним стоят. Илья слушал молча, и в его голубых глазах читался искренний, почти детский интерес. — Я сначала хотел, но уже не планирую работать по специальности, — продолжил Тимка. — Но этот базис мне пригодится, уже пригождается. Когда ты начитан, обладаешь знаниями, у тебя подвешен язык, ты можешь рассказать не просто о товаре, а связать это с историей, с этимологией, с легендами — это половина успеха. Люди потом рассказывают друзьям, друзья приезжают, спрашивают как консультанта именно тебя. Сарафанное радио — лучшая реклама. Проценты с продаж. Карьерный рост. Илья смотрел на него — на то, как горят его глаза, как он увлечённо жестикулирует, как в голосе появляется живая страсть, которой десять лет назад в нем забитом, запуганном ребенке еще не было — и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Хобби какие есть? — Ну на яхтах не катаюсь, столько не зарабатываю, — неловко улыбнулся Тим. — В походы хожу. Читаю. Рисую — посредственно. — Ммм, — медленно протянул Илья. — А еще готовишь вкусно. И убираешься. Выходит, ты идеал! То, что надо для моих высоких стандартов. Тимка вдруг замолчал. Опустил глаза. На его щеках проступил лёгкий румянец. — Я сто лет не готовил, — пробормотал он. — Ненавижу готовку! Илья нахмурился: — Как так? Ты же… то блюдо, которым ты меня угостил в первый день, когда случилась вся эта баталия у плиты… — он даже глаза прикрыл на мгновение, вспоминая. — Эти нежнейшие тефтели в бульоне, с лимоном и кинзой, с этой тонкой, тающей текстурой… они до сих пор у меня в памяти. Я такое нигде больше не пробовал. Ни в одном ресторане. Ни в одном порту. Нигде. Тимка слушал, и с каждым словом его лицо становилось всё более смущённым, почти испуганным. — Самиру всегда всё не нравилось, — тихо сказал он. — Что бы я ни приготовил — всё было не так. Недостаточно вкусно. Я старался, учился, пробовал новые рецепты… а он всегда находил, к чему придраться. И в какой-то момент я понял, что сам процесс — стоять у плиты, резать, мешать, пробовать — вызывает у меня тошноту. Буквально. Как я сбежал от него — так и перестал готовить. Вообще. Только самое простое, что не требует ни времени, ни души. Кашу там, яичницу. И с уборкой то же самое. Я могу неделями не убирать, пока комната совсем не зарастёт грязью. Не могу себя заставить. Как представлю, что кто-то придёт и будет оценивать каждый угол — руки опускаются. Илья слушал, и желваки на его скулах напряглись. Не от злости — от боли. От понимания того, как глубоко можно ранить человека, если бить не только кулаками, но и словами. День за днём. И тогда даже приятное дело станет отравой. — Комнату снимаешь? — спросил он, чтобы сменить тему. Тимка кивнул: — Ну да. Я откладываю на квартиру, но тут, на побережье, цены конские на жильё. Так что пока комната. Он поднял глаза на Илью и вдруг спросил: — А ты? Тебе же квартиру обещали, помнишь? Ты говорил. — Да, было, — Илья махнул рукой. — Я продал её уже давно. У меня двушка рядом с Малой Землёй. И дача в районе Мысхако, недалеко от берега. — Круто, — выдохнул Тимка, и в его голосе прозвенело искреннее восхищение. — Всё ждёт моего принца, — усмехнулся Илья и медленно, очень осторожно, уложил свою ладонь поверх ладони Тимки. Пальцы у Тимки были прохладными, тонкими, и они дрогнули под этим прикосновением. — Восточного, — добавил Илья чуть слышно. Тимка усмехнулся. Он не отдёрнул руку — но и не перевернул её, чтобы ответить на прикосновение. Вместо этого он потянул ладонь к себе — медленно, едва заметно, почти выводя её из-под тёплой, тяжёлой руки Ильи. Но не вывел до конца. Остановился. Замер. И спросил — тихо, глядя Илье прям в глаза: — Ты вспоминал обо мне? Илья выдохнул. Долго, прерывисто, будто выталкивая из себя слова, которые слишком долго лежали внутри. — Не то чтобы целенаправленно, — признался он. — Но фоном — да. Всегда. Он помолчал, потом добавил — глухо, почти с трудом: — Я искал тебя. Тимка вскинул глаза. — После того, как вернулся и узнал, что случилось с ребенком. Но нашёл только Самира. Тимка опустил взгляд. Его ресницы дрогнули. — Да, — выдохнул он, признаваясь, — Я, когда узнал о нём, даже поплакал. Илья удивлённо приподнял бровь: — Серьёзно? После всего, что он тебе сделал? Тимка дёрнул плечом — легко, почти незаметно: — Жалко было. — Ну, он тебя не жалел, — мрачно отозвался Илья. Между ними повисла тишина. Не неловкая — скорее, задумчивая, глубокая. Оба опустили глаза. Каждый думал о своём — и об одном и том же одновременно. Илья снова взял свою чашку. Холодный кофе горчил, но он сделал ещё глоток — просто чтобы чем-то занять руки. И в этот момент по громкой связи раздался голос — чёткий, женский, с той особой, почти металлической интонацией, какая бывает только у диспетчеров аэропортов: — Уважаемые пассажиры отменённых рейсов двести семнадцать, триста четыре и пятьсот двенадцать сообщением Шереметьево — Геленджик! Просьба проследовать в стерильную зону, выход номер четырнадцать. Ожидается объединение рейсов и посадка на борт широкофюзеляжного самолёта. Повторяю… Илья, не глядя, поднял руку, подзывая официанта. — Счёт, пожалуйста. Тимка проводил взглядом удаляющегося официанта и спросил — тихо, но без колебаний: — Мы вместе? Наши рейсы объединили? Илья посмотрел на него. Долго. Внимательно. А потом кивнул.