Под покровом полярной ночи

С того самого дня в аэропорту Илья закрутил вокруг Тимки такую орбиту, что удивился сам себе и внезапно обнаруженной романтичности собственной натуры. Он просыпался с мыслью о нём, засыпал с мыслью о нём, и каждый день, проведённый порознь, казался потерянным временем. Их встречи стали калейдоскопом — быстрым, ярким, переливающимся. Илья водил Тимку по своему Новороссийску. Набережная, где он привык бегать по утрам, вдруг обнаружилась оказалась испещрена скамейками, на которых так хорошо сидеть вдвоём, попивая фруктовый чай и соприкасаясь плечами. Ресторан на крыше с видом на Цемесскую бухту стал не просто местом для деловых встреч, а сценой, где Тимка, закатывая глаза, учил его разбираться в оттенках вкуса красного вина. Илья кивал, старательно втягивал носом воздух и честно отвечал: «Чувствую, что когда ты рядом — мне вкусно всё». Тимка краснел и прятал улыбку за бокалом. Они оба работали, у обоих была насыщенная жизнь, и Тимка, кроме того, ещё и учился на вечернем. Его комната в Абрау-Дюрсо — крохотная, с заваленным книгами столом — была его крепостью. Илья никогда не напрашивался туда без приглашения. Когда Тимка говорил: «Сегодня я готовлюсь к зачёту, давай завтра», Илья не дулся, не давил. Он просто соглашался и терпеливо, а иногда не очень ждал завтра. Они начали интегрироваться в жизнь друг друга не спеша, как прорастают друг в друга корни двух близстоящих деревьев. Первый поход к Утришу был инициативой Ильи, но идею подал сам Тимка, как бы случайно, а может, и вправду случайно обмолвившись как-то, что идет на выходных в поход с друзьями и, если Илья хочет, то он может присоединиться. Илья на следующий день купил рюкзак, палатку и спальник, а потом весь поход старательно делал вид, что всё это для него не в новинку. Тимка, конечно, раскусил его сразу — по тому, как Илья воевал с дугами палатки, тихо матерясь сквозь зубы. — Давай помогу, — Тимка подошёл сзади и ловко, двумя движениями, вставил дугу в пазы. Палатка встала как надо, а Тимка, улыбнувшись, шлёпнул Илью по плечу: — Городской. Ночью они сидели у костра на берегу в большой компании, кто-то играл на гитаре, все пели, запекая картошку на огне, Тимка читал вслух стихи какого-то поэта, которого Илья не знал, но слушал завороженно, потому что голос Тимки в темноте, под стрекот цикад и шум моря, звучал приятнее музыки. Не с первого раза, но Илья убедил Тима разделить с ним палатку, ссылаясь на страх медведей и первой самостоятельной ночевки в горах. Они лежали в одной палатке. Илья боялся даже дышать громко, лежал на спине и слушал, как рядом засыпает Тимка — дыхание омеги становилось ровным, тихим, — и Илья чувствовал, как внутри разливается такое щемящее счастье, что хотелось зажмуриться и замереть навсегда в этом мгновении. В следующий раз уже Илья ввел Тимку в своё хобби — парусный спорт. День на лодке выдался солнечным, но ветреным. Обучение шло приятно и весело, пока резкий порыв ветра не качнул лодку, и Тимка, потеряв равновесие, потянул румпель на себя. Илья мгновенно среагировал — одной рукой выровнял курс, другой обхватил Тимку за талию, прижимая к себе. Лодка выровнялась. Тимка стоял в кольце его рук, тяжело дыша, и смотрел на собственные руки. Илья медленно убрал прядь волос с его лица и заглянул в глаза. — Испугался? Тимка кивнул, поднимая взгляд — полный не испуга, а какого-то оглушительного доверия. Их лица оказались слишком близко. Илья наклонился и коснулся губами его губ — мягко, почти невесомо. Тимка выдохнул ему в губы, потянувшись с ответным коротким, ни крепким поцелуем. За ним последовал еще один, и еще, и еще и так до следующего резкого рывка ветра. С того дня поцелуи стали частью их жизни — при встрече, при прощании, посреди разговора. Но было в них что-то, что Илья заметил не сразу, а заметив — крепко задумался. Тимка целовался с ним охотно, но стоило Илье позволить рукам скользнуть ниже плеч — к талии, к бёдрам, — как Тимка почти неуловимо напрягался. Не отстранялся, не говорил «нет» — просто замирал, будто давая себя трогать, но сам не включаясь в это прикосновение. Его тело, тёплое и живое в поцелуе, вдруг становилось каменным, напряженным. Они знакомились с друзьями друг друга, тянулись друг к другу с неумолимой силой, и Илья чувствовал, как желание скручивается в тугую пружину. Но каждый раз, когда поцелуи становились глубже, когда руки Ильи сжимали Тимку чуть крепче, тот не отвечал тем же. Он принимал ласку, но не возвращал её — не запускал пальцы под рубашку, не прижимался бёдрами. Словно для него существовала невидимая черта, за которую он не мог или не хотел переступать. Илья дал себе слово не торопить. Тим сам должен был захотеть. --- Однажды вечером, в середине лета, они стояли на набережной в Абрау. Солнце садилось за горы, окрашивая озеро в розовый и золотой. У них в руках был кулёк с семечками, и они лузгали их, кидая шелуху через парапет на траву, где уже собралась толпа пернатых — голуби, воробьи. Илья и Тимка облокотились о парапет, соприкасаясь плечами. — Глянь, — Илья кивнул на сизого голубя, который распушился и носился кругами вокруг скромной бежевой голубки. — Как хорохорится. Сизарь, издавая гортанные звуки, запрыгнул на бежевую, сделал несколько быстрых, почти неуловимых натаптывающих движений лапками — и через мгновение уже стоял рядом, деловито клюя семечку. — Так быстро, — хмыкнул Илья. — И всё? — Да, круто,— усмехнулся Тимка и посмотрел на него. — Не то что у людей. — В смысле? — У людей это долго, муторно, — Тимка пожал плечами. — А тут — раз, и готово. И выглядит симпатично. Интересно, а как они это делают-то? Технически. У голубя есть член? Илья задумался. — Понятия не имею. Наверное, есть. Ну, или что-то вроде того. Тимка хмыкнул и снова отвернулся к озеру. --- Следующее свидание случилось через пару дней. «Вилла Роз», пятничный вечер. Ужин был почти съеден, вино — почти допито. Илья разливал остатки по бокалам, когда Тимка вдруг сказал: — Я, кстати, прочитал про голубей. Илья нахмурился, пытаясь вспомнить, и вдруг его осенило к чему это: — А! — Ага. Я полез в орнитологическую энциклопедию для этого. — Ну и как они занимаются сексом? — У большинства птиц нет никакого члена. У них есть клоака — универсальное отверстие для всего. И у них это называется «клоакальный поцелуй». Самец забирается на самку, они соприкасаются клоаками, и семя переходит. Всё длится несколько секунд. Мне кажется, это супер. Не то что у людей. Илья поднял бровь: — А у людей что не так? Тимка нахмурился будто ему приходилось объяснять что- то очевидное: — Ну… всё не так. — Что конкретно? — Ну, мне не нравится, когда об меня трутся, потеют на меня, дышат прямо в лицо. Я не вижу в этом ничего притягательного. Особенно проникновение. Сама мысль, что одна часть тела заходит внутрь другой. Фу. Илья даже растерялся от такой информации. Чего фу то? Будто другие способы есть? - … и мне неприятно, когда меня трогают везде, лижут, кусают, когда в меня пытаются что-то совать, когда наваливаются, прижимают, дергают. Мне от этого некомфортно и тяжело дышать. Я не таю, как в песнях поют, я просто терплю и думаю: когда это закончится. Когда на меня и в меня попадают жидкости, это просто... мерзко. И когда всё это происходит одновременно — не знаю, как у других, но у меня, честно, одно желание: чтобы меня оставили в покое. И я не понимаю культ секса. Получать от этого удовольствие и делать это объектом повышенного интереса странно. И смотреть и участвовать, как по мне, такое себе. Он говорил это, и в голосе его звучала глубокая, застарелая брезгливость. Илья слушая такие откровения как то совсем опечалился, а после осторожно спросил: — Тебе со мной хоть целоваться нравится? Тимка замер, будто споткнулся о собственные мысли, немного растерялся. — Нет, с тобой нравится. Но это другое. Я не про нас, я про секс в целом. Мне это… — он снова запнулся, подбирая слово, — неинтересно что ли. И немного противно даже, если честно. Он выдохнул последние слова почти с облегчением, будто сбросил груз. Илья молчал, понимая, что любое стандартное возражение сейчас будет бестактным. — Ты спал с кем-то после Самира? - осторожно спросил Илья. Тим скривился, ответ ртом был лишним. Илья вздохнул. — Тим, — начал он медленно, — я не знаю до конца, что ты переживал в своем браке. Но я знаю одно: секс не обязан быть таким, каким ты его запомнил. Когда это с человеком, который тебе нравится, которому доверяешь, — это приятно. Наверное, это даже моя любимая часть в отношениях, — признался Илья. Между ними повисла тишина. — У меня это не любимая часть, — спустя минуту честно и ровно сказал Тимка. — По крайней мере сейчас. — Я тебя услышал, — кивнул Илья. — Все хорошо, нам некуда торопиться.