Под покровом полярной ночи

Снег громко хрустел под ногами — не мягко, не пушисто, а именно хрустел, будто они шли не по замёрзшему берегу Баренцева моря, а по битому стеклу. Полярная ночь стояла над Териберкой плотной, чёрно-синей стеной, в которой тонули и берег, и море, и редкие огни посёлка. Илья шёл вдоль причальной линии, тяжело ступая по наледи, и на плечах у него, вцепившись крошечными варежками в воротник отцовского пуховика, восседал шестилетний Олег. Свесив голову, он лениво, нараспев, тянул колыбельную из старого советского мультика. Голос у него был тонкий, немного гнусавый — замёрз, но держался. — … спят твои соседи белые медведи спи и ты малыш! Илья шагал и, не сговариваясь, подхватывал в конце каждой строчки низким, грудным басом, и в морозном воздухе их голоса сплетались — высокий детский и глубокий отцовский. Олег завёл песню по третьему кругу, будто намереваясь спровоцировать у Ильи стройкую непереносимость к колыбельным, но внезапно осёкся на полуслове. Пальцы его на шапке Ильи сжались, он резко выпрямился и, тыча варежкой куда-то поверх головы отца, завопил: — Папа! Папа, смотри! Илья, удержав сына за ногу, чтобы тот не свалился от восторга, обернулся. Над сопками разворачивалось северное сияние. Огромное, во всё небо, оно текло и пульсировало, переливаясь из изумрудно-зелёного в бирюзовый, а по краям — в едва уловимый розовый. Словно сама Вселенная решила показать им, что и посреди беспросветной ночи есть место чуду. Олег замер с открытым ртом, забыв и про песню, и про холод. Илья медленно развернулся полностью, чтобы сыну было виднее, и задрал голову. — Красиво, да? — тихо спросил он. Олег только выдохнул облачко пара. Он смотрел во все глаза, в которых отражались зелёные сполохи — глаза у него были отцовские, голубые-голубые, как льдинки в солнечный день. Сейчас, под сиянием, они казались почти волшебными. Идиллия длилась недолго. Олег звучно шмыгнул носом. Потом ещё раз. А потом потянул носом так, что Илья, не поднимая головы, всё понял. — Замёрз? — строго спросил он. — Не-а, — буркнул Олег, вытирая нос варежкой и снова шмыгая. — Смотри мне, — Илья чуть повернул голову, и в его голосе прорезались те самые «отцовские» нотки: требовательные, но беззлобные. — А то твои сопли на меня покапают. Олег фыркнул, а потом заливисто расхохотался — прямо в отцовскую макушку. Илья, пряча улыбку в воротник, ускорил шаг. До снятого ими на период зимних каникул домика оставалось всего ничего. Дверь со скрежетом поддалась, и волна тёплого, густого, пряного воздуха ударила в лицо. Пахло топлёным маслом, зеленью, горячим хлебом и чем-то ещё — неуловимо домашним, уютным. В небольшой общей комнате, залитой мягким оранжевым светом торшера, на диванчике, свернувшись клубочком под пушистым пледом, спал Тим. Он лежал на боку, подложив ладошку под щёку, и в этой позе действительно напоминал тоненький стебелёк, который природа увенчала огромным, тяжёлым бутоном — его живот. Третий триместр превратил худощавого омегу в неповоротливого неваляшку, и Илья каждый раз замирал, глядя на него, — от умиления, страха и благоговения одновременно. Олег с грохотом ссыпался с отцовских плеч и, забыв про всякое уважение к спящим, завопил на весь дом: — Папа ! Папа просыпайся! Мы катались на оленях! Настоящих! И у них рога вот такие! — он размахнул руки в стороны, чуть не снеся с тумбочки вазу. - Бархатные! Тим вздрогнул, ресницы его затрепетали, и он с трудом разлепил глаза. Несколько секунд он смотрел на радостного Олега расфокусированным взглядом, а потом улыбнулся — тепло, сонно, всем своим существом. Приподнявшись на локте и притянув мальчика к себе, он поцеловал его в румяную щёку. — На оленях — это хорошо, — прошептал он охрипшим со сна голосом. — А про ужин вы не забыли? - Не забыли, поэтому и пришли, а так мы еще на собаках хотели прокатиться да, Олег Ильич? Олег, крикнув «ДА», сорвался с места и рванул к столу. — Э! — рявкнул Илья, стягивая ботинки. — А руки? А ну марш в ванную! Мальчик затормозил, развернулся и, виновато шаркая, поплёлся в ванную комнату, а Илья направился следом — проследить, чтобы мыло действительно касалось рук. *** Через пять минут все трое сидели за столом. Тим, поддерживая живот одной рукой, другой подкладывал Олегу в тарелку пюре и котлеты. Мальчик, болтая ногами, взахлёб рассказывал про оленью ферму, про то, как один олень попытался съесть его шапку, и про то, что пахнут олени - как-то по-лошадиному, но вкуснее… Илья почти не слушал — он смотрел на Тима. Его рука сама потянулась под столом и легла на округлый бок омеги, поглаживая, ощущая под тканью тёплое, тугое тепло. А потом, не удержавшись, он наклонился и мягко поцеловал Тима в шею. — А ты что сегодня делал? — спросил он, отстраняясь. Тим хмыкнул и кивнул на свои внушительные габариты. — Спал. Будто тут есть ещё чем заняться в такой холод, - с упреком отметил он, потому что идея отправиться на Кольский и ловить сияние под Новый год принадлежала не ему. Он хотел в Сверную Италию, а не на Русский Северный. Но к несчастью методом Цу-е-фа победили Илья и Олег, начитавшийся энциклопедий и горящий бурным желанием посмотреть на сияние и оленей. — Тут классно! — немедленно возмутился Олег с набитым ртом. - Тебе не нравится потому, что ты соня! — Вовсе нет, — отрезал Тим беззлобно и снова повернулся к Илье. — Мне не нравится потому что тут всегда темно и холодно! - Да, - подумав согласился Илья. - Правда всегда темно и холодно. Пап, - он обратился к Илье. - Светло и тепло когда будет? — Полярная ночь — это когда всегда темно, — спокойно пояснил Илья, пододвигая к себе тарелку. — Ещё два месяца будет ночь. Олег замер. Его голубые глаза округлились и стали размером с блюдце. — Два месяца ночь?! — он перевёл потрясённый взгляд с Ильи на Тимку и обратно. И разочарованно заключил, — Нет, мне так не подходит, давайте после того как на собаках покатаемся и китов посмотрим уедем назад в Новороссийск! Тим, не выдержав, хохотнул, авторитетно заявляяя: — Это мой сын, — проговорил он, сверкая золотисто-зелёными глазами. Илья ухмыльнулся и потрепал Олега по волосам. Мальчик нахохлился и, выпрямившись на стуле, гордо и даже немного оскорблено заявил: — Нет, я папин! Я же альфа! У меня глаза папины и волосы. А вот Элин, — он ткнул пальцем в живот Тима, — будет похож на тебя! Тим усмехнулся уголком губ и, переглянувшись с Ильёй. В его взгляде читалось: «Хотелось бы, что б уж кто-то на меня был похож!». За окном, над бескрайним морем, всё так же переливалось и танцевало северное сияние — зелёное, безмолвное, свидетельствующее о том, что даже под покровом самой глубокой и темной ночи есть место свету. *Конец*