Под покровом полярной ночи

Солнце только начинало золотить край горизонта за окном, в комнате стоял сумеречный свет раннего утра — мягкий, серо-розовый, словно мир ещё не до конца проснулся и досматривал последние сны. Море за обрывом дышало мерно, с лёгкой хрипотцой накатывая на гальку. Илья проснулся первым — едва солнечный луч касался лица. Он сел на кровати, свесил босые ноги на прохладный пол и, ещё не до конца стряхнув с себя остатки сна, обернулся через плечо. Тимка спал. Он лежал на животе, слегка повернув голову набок, в этом положении — беззащитном, совершенно расслабленном — был прекрасен. Каштановые кудри разметались по подушке, прилипли к виску и щеке. Тонкие, изящные черты лица — острые скулы, точеный нос с маленькой пикантной горбинкой — сейчас казались почти девичьими. Пухлые, чётко очерченные приоткрытые губы , сквозь которые вырывалось тихое, мерное дыхание — влажное, чуть свистящее. Кожа его, и без того фарфоровая, в утреннем полумраке отливала голубоватой бледностью, и россыпь родинок на спине и плечах проступала особенно явственно. Илья смотрел, как мерно вздымается и опадает его грудная клетка, как под тонкой кожей едва заметно проступают очертания рёбер, и чувствовал, как внутри разливается тёплая, почти болезненная нежность. Простыня, сбившаяся за ночь, прикрывала его пах, но оставляла открытыми ягодицы — маленькие, округлые, по-юношески узкие и внутреннюю сторону бедра, на которой, подсыхая, белели следы вытекшего семени. Илья провёл ладонью по собственному животу, стирая засохшие разводы спермы которой его оросил Тим. Движение вышло машинальным, почти задумчивым, а взгляд так и остался прикован к спящему омеге. Он не мог налюбоваться. Не мог поверить, что этот прекрасный, нежный, сильный, невероятный омега — его. Что он спит в его постели, в его доме, и что прошлая ночь была не сном, не фантазией, а реальностью. В этот момент дверь спальни едва слышно скрипнула. Илья, мгновенно вынырнув из задумчивости, перехватил край простыни и натянул её на бёдра, прикрывая наготу. Он поднял ещё сонный, но уже сфокусированный взгляд на щель. В дверном проёме, стараясь не шуметь, стоял его папа — Николай. Вид у него был немного растерянный, домашний: в лёгком халате поверх пижамы, волосы взъерошены после сна. Он заглянул в комнату и, встретившись глазами с сыном, зашептал — едва слышно, почти одними губами: — Вы…спите ещё? Я завтрак приготовил... Илья качнул головой и так же, шёпотом, ответил: — Я сейчас встану. Николай бросил быстрый, неловкий взгляд на спящего Тимку — на его обнажённые плечи, на разметавшиеся волосы, — и виновато закусил губу, поняв, что помешал. Он кивнул, беззвучно, по-птичьи, и осторожно прикрыл дверь. Замок тихо щёлкнул, возвращая комнату в интимный полумрак. Тимка пошевелился. Сонно вздохнул, приоткрыл глаза — мутные, ещё не осознающие, где он и что происходит, — и тут же снова закрыл их, уткнувшись носом в подушку. Его пальцы слабо сжались на краю простыни, губы что-то беззвучно прошептали. Илья развернулся к нему всем корпусом. Наклонился и невесомо, едва касаясь губами, поцеловал в плечо — туда, где на бледной коже алел крошечный след от его ночных поцелуев. Затем скользнул губами ниже — по изгибу позвоночника, к пояснице. Тимка во сне капризно хныкнул и чуть дёрнул плечом, отмахиваясь от щекотки. Илья усмехнулся, выпрямился и встал с кровати. Босые ступни бесшумно ступили на дощатый пол. Он обернулся ещё раз, бросил последний взгляд на спящего омегу — такого хрупкого и домашнего в сбитых простынях, — и, всё ещё улыбаясь, шагнул навстречу новому дню.