Спустя 2000 лет

Я резко распахнул глаза в ужасе. Птицы вздрогнули. Вспархнули в небо, вспугнутые моим громким, судорожным вздохом. Я хватал ртом воздух. Жадно. Будто только что вынырнул из ледяной, глубокой воды, где едва не захлебнулся. Сердце билось где-то в самом горле, тяжёлыми, болезненными толчками. Где реальность, а где сон? Я не понимал. Не сразу. Вокруг стояла тишина. Мягкая. Ленивая. Солнце грело сквозь листву. Было так приятно. Я лежал под старым дубом на холме. Тонкая, острая рябь боли всё ещё дрожала в голове, пульсируя в висках. Но кошмар уже отступил. Он стремительно ускользал за самый край рассудка, таял в полуденном зное, оставляя после себя лишь неподъёмную, душную тяжесть в груди. Микаса стояла прямо надо мной. Наклонившись, она пристально, не отрываясь, смотрела мне в глаза. — Микаса? — мой голос прозвучал хрипло, чужой для меня самого. — Нам пора возвращаться домой, — тихо сказала она. Ее красный шарф слегка колыхался от ветра. Я приподнялся на локтях, растерянно оглядывая холм, траву, далекие очертания Стен. Было так спокойно. — Что я здесь делаю? — Ты так крепко спал, — ответила она. Микаса повернулась и принялась собирать оставшийся хворост. Сухие, серые ветки с тихим треском ложились одна к другой. Она двигалась методично, бережно. Обычное, привычное утро. Мать ждала нас дома. Печь требовала дров. Я сел, обхватив колени руками. Голова всё ещё раскалывалась, а изнутри поднималось странное, щемящее чувство потери. — У меня такое чувство... — медленно произнес я, всматриваясь в горизонт. — Будто мне приснился очень долгий сон... О чём же он был... Уже и не помню... Микаса закончила. Взяла аккуратно связанную, тяжёлую охапку хвороста, привычным движением надела её на спину за лямки. Она обернулась ко мне. Её движение вдруг замерло. Тёмные глаза расширились, и на её лице отразилось редкое, неподдельное удивление. — Эрен... — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Ты плачешь?

***

Шиганшина была маленькой. Не по размеру, а по горизонту. Куда ни взгляни, а кругом одна стена. Серая, вечная, настолько привычная, что большинство её не замечает, прямо как не замечают дыхание. Рынок по утрам, запах хлеба с угла, крики торговцев, телеги по булыжникам, дети на заборах. Жизнь продолжала идти своим чередом. Я смотрел вверх чаще, чем себе под ноги. И именно из-за этого постоянно врезался в людей, цеплялся ботинками за камни и выслушивал ругань прохожих. Я просто не мог не смотреть на стену и на небо, что уходит дальше наших стен. — Птицы. Так высоко, — тихо произнёс я, протягивая руку к небу. — Прилетают только в жаркое время. Там, за серым камнем, был целый мир, которого никто из нас никогда не видел. Равнины. Леса. Места с бескрайним горячим песком, которого хватило бы засыпать всю Шиганшину с головой. Об этом мне рассказывал Армин. Он сам узнал об этом из книги, которую таскал везде с собой и которую у него уже дважды отбирали местные — за то, что мечтает и говорит о глупостях. Я дрался за него все оба раза. Дома мама ругала меня за это, но я никогда не жалел. Я знал, что был прав. Мама говорила мне осторожно каждое утро, когда я уходил, и каждый вечер, когда возвращался домой. Будто хотела, чтобы это стало нитью, с помощью которой можно было бы держать беду подальше от нашего дома. Отец молчал. Он постоянно уходил впотьмах и приходил уже затемно. Иногда он смотрел на меня долго, чуть исподлобья — так смотрят, когда хотят что-то сказать, вот только не говорят, а продолжают хранить молчание. Тогда я не понимал почему. Да и не задумывался, ведь мало ли о чём молчат взрослые. Только позже стало понятно: у отца были свои секреты. Запертые тайны глубоко в подвале его собственного разума. Мы жили. Внутри стен, внутри своих дней и внутри того, что все считали нормальной жизнью. И, наверное, так бы и продолжалось — если бы в сентябре того года отец не взял меня с собой в дом к Аккерманам.

***

— Зачем я тоже должен идти? — спросил я. — У Микасы нет друзей, — сказал он. — Как и у тебя — не считая Армина. И я подумал, что было бы хорошо, если бы вы оба поладили друг с другом. Дорога была неинтересной. Я бы даже сказал, что очень скучной. Я был вынужден плестись следом за отцом и думал о своём — Армин обещал показать новые страницы из той книги. Дом Аккерманов был обычным, ничем не примечательным среди всех остальных. Отец постучал. Дверь открыла женщина с усталым, но добрым лицом — тёмные волосы до плеч, спокойный взгляд. — Гриша, это ты — сказала она и чуть улыбнулась. — Не стойте у порога. Проходите в дом. Это, должно быть, твой сын? — Эрен, — сказал отец. — Поздоровайся. — Здравствуйте, — сказал я. Из глубины дома вышел мужчина — светловолосый, со светлой щетиной, вытирая руки о тряпку. Он совсем не был похож на жену. Будто сделан из другого теста. — А, доктор. — Он пожал отцу руку широко, по-дружески. — Спасибо, что согласились выбраться в такую даль. — Потом глянул на меня с любопытством. — Мальчишка твой? Какой взгляд серьёзный. Хмурится, прямо как взрослый. — Я не хмурюсь, — сказал я. Мужчина усмехнулся и переглянулся с отцом. Заговорили они о своём — что-то про здоровье, про дорогу, про то, как тяжело стало добираться из-за непогоды. Я не стал дальше слушать, отошёл в сторону и стал разглядывать трещину в стене дома: длинную, ровную, как будто кто-то пальцем провёл. Внезапно из-за угла выскочила девочка. Её волосы были черными и длинными. Колено было в засохшей ссадине. Она остановилась и просто уставилась на меня без малейшего смущения, вот так, прямо, с открытым интересом в глазах, как смотрят на что-то, что уже решили изучить. — Это твой сын? — спросила она у отца, не поворачивая к нему головы. — Да. — Привет, — сказала она мне. — Привет, — сказал я, потому что что-то сказать было надо. Она легко улыбнулась, без предисловий, словно мы давно с ней знакомы и эта встреча просто очередная в ряду. Затем она тут же схватила меня за рукав и потянула в сторону. — Пойдём, я покажу тебе кое-что. — Эй, я тебя не... — начал я. Но она уже тащила меня за угол, и я шёл быстро перебирая ноги. Под навесом оказалось гнездо. Там было три яйца, серых, в крапинку. Она присела на корточки и смотрела на них с таким видом, словно нашла несколько золотых крон. — Я нашла это вчера, — сказала она. — Никому не говорила. — И зачем знать мне? Она подняла на меня глаза снизу вверх. — Я не знаю. Просто ты первый, кому я показала. Я не нашёл, что ответить на это. Посмотрел на гнездо, потом на неё. И она вновь мне улыбнулась. Я не мог долго выдержать её взгляд и посмотрел в сторону. Почему-то не ушел. Мне захотелось остаться чуть дольше.

***

Она нашла цветы где-то у забора. Они были мелкие и жёлтые, почти как сорняк. Я ведь даже и не заметил. Когда она только успела... Мы сидели близко. Трава кололась через ткань. Солнце стояло в самом зените и давило сверху так, будто ему тоже скучно, и оно решило прижать нас к земле. Её пальцы двигались быстро, без взгляда вниз. Руки знали сами. Я смотрел в другую сторону и делал вид, что мне неинтересно. — Что ты пытаешься сделать из этого, — сказал я. Я спросил потому, что молчание затянулось. Только из-за этого. — Ты же сам видишь. — Я вижу, что плетёшь ты какую-то ерунду из цветов. — И не ерунда это вовсе — возмущенно ответила она, не поднимая головы. Я вздохнул и прикрыл глаза. Жара утомляла. Воздух был густой, неподвижный. — А что это? — Венок, — сказала она. И добавила — Для тебя. Я открыл глаза и пристально посмотрел на неё. — Мне не нужен венок. — Ты хорошо будешь смотреться в нем. — Я буду смотреться в нем глупо. — А вот и нет. — А вот и да! Она подняла голову и посмотрела на меня — прямо, спокойно, с тем своим выражением, которое я уже начинал узнавать. Оно означало: ты можешь говорить что угодно, но я всё равно сделаю все по-своему. — Вот и готово, — сказала она и протянула мне венок. Жёлтый. Неровный, чуть перекошенный с одной стороны. От него пахло травой и чем-то горьким, полевым. Я посмотрел на него, а потом на неё. — Я не буду его надевать. Ты только время потратила. — Эрен. —  И цветы. — Эрен. —  И вообще...отдай его своей маме. — Эрен. — Что? Она ждала. Терпеливо держала венок и ждала. Это было уже невыносимо. — Надень его. Пожалуйста. Я уверена, что он очень тебе подойдет. Я взял его. Надел — медленно, с таким видом, будто это стоило мне больших усилий, и она должна это оценить по достоинству. Я выпрямился. Посмотрел на неё. — Довольна? — процедил сквозь зубы. Она разглядывала меня секунды три. Серьёзно, внимательно, чуть наклонив голову, как будто решала, правду сказать или пожалеть меня. — Я знала, что подойдёт... — сказала она наконец, и уголки губ дрогнули. — Но не думала, что будет так... мило. Ты стал ещё симпатичнее. У меня внутри всё сразу сжалось. — Что ты несешь.... —  мне вдруг захотелось исчезнуть — И сними с меня это уже. — Но ты и сам можешь это сделать. Она сказала это с искренним удивлением, будто даже не думала, что я вообще могу попросить ее об этом вслух. Совсем глупая. — Я не хочу трогать. Он хрупкий, — пробурчал я. — Я сломаю. А ты потом реветь будешь. — Тогда я сделаю ещё, — легко сказала она, как будто это решало вообще всё. Я открыл рот — и закрыл. Потому что у неё был такой голос, ровный и без единой трещины, что спорить с ним было примерно, как спорить с ослихой. Вроде бы слушает тебя, ушами дергает, но не слышит. Я не снял. Сидел с венком на голове и смотрел куда угодно — на забор, на траву, на пыльные доски, на тень от дома. Только не на неё. А она сидела рядом и смеялась — тихо, кротко, будто пыталась не разбудить кого-то. Где-то за домом кричали дети. Ветер шевелил траву, и венок чуть касался лба, щекотал. Потом она всё-таки сняла — сама, аккуратно, двумя руками. Положила рядом с собой на траву. Я покосился на неё. — Эрен. — М-м? — Приходи к нам в гости почаще. — Вот и приду. Она резко подняла на меня глаза — удивлённые, почти растерянные. Будто не ожидала, что я скажу "да" так просто. Я едва не усмехнулся. —  Отец говорил, что твоя мама хорошо утку запекает. Она выдала странный звук — то ли смешок, то ли писк, и отвернулась, пряча лицо. Я не стал больше ничего не говорить.

***

Их было трое, хотя я думал, что двое. Мы пришли к Аккерманам через несколько дней — отец по делу, а я следом. Я заметил тишину ещё с дороги. Не ту, которая бывает, когда все спят или ушли по делам — другую, плотную, неправильную. Двор пустой, ставни закрыты, и только начинающийся дождь монотонно бьёт по крыше и раскисшей земле под ногами. Мы постучали в дверь. Подали голоса. Нам никто не открыл. Отец толкнул дверь — и выставил руку, не давая мне войти. — Эрен. Назад. Но я уже увидел. Секунду я просто стоял и дышал. Потом что-то внутри щёлкнуло. Микаса. Где она? — Эрен, — сказал отец тихо и твёрдо, — иди домой. Не выходи никуда, пока я не вернусь. Я приведу помощь. Передай матери, что вернусь как только смогу. — Хорошо, — сказал я. Я подождал немного, пока его шаги не стихнули за поворотом. Потом обошёл дом со двора. На раскисшей земле у задней стены я увидел то, что искал: грязные следы, влажные, свежие подошвы тяжёлых сапог. И они вели от задней двери в сторону деревьев. Значит, пошли туда. Дождь уже шёл по-настоящему. Следы на траве ещё не размыло. Я пошёл по ним быстро, почти бежал, и думал на ходу: сколько их? двое? надо войти тихо, чтобы не спугнуть раньше времени. А что дальше? Я остановился. Оглянулся и только тогда заметил сарай с приоткрытой дверью. Инструменты висели на стене, на верстаке валялся всякий хлам. И я смог найти то, что может подойти: два ножа — широкий, для разделки, и второй поменьше, и метлу с длинной крепкой рукоятью. Один нож примотал к черенку обрывком бечёвки, что нашёл тут же — туго затянул, и в несколько витков, проверил, держится ли. У меня получилось что-то вроде короткого копья. Второй нож сунул себе за пояс. Этого должно хватить. Лачуга стояла за деревьями — низкая, тёмная, с тусклым светом в щели под дверью. Я остановился и прислушался. Голоса — мужские. Как и думал, их двое. Копьё я прислонил к стене у самой двери — таким образом, чтобы дотянуться одним движением. Нож из-за пояса взял в руку и спрятал себе за спину. Постучал свободной рукой в дверь. — Эй! — крикнул я, придав голосу ту интонацию, которую умел делать — растерянную, немного испуганную, совсем детскую. — Есть кто? Я заблудился в лесу, уже темно, пустите погреться! Мне так страшно... Пауза. Дверь отварилась.