Спустя 2000 лет

Земля дрожала даже здесь. Мы были далеко от них. Так далеко, что колоссов было не разглядеть, только тонкую тёмную кромку у горизонта, где земля встречалась с дымом. И всё равно дрожь доходила. Она шла через камень, через подошвы, через кости, и внутри у меня всё отзывалось на неё мелким непрерывным гулом, к которому я уже успела привыкнуть, как когда-то привыкла к тишине после смерти родителей. К плохому привыкаешь быстро. И я знала это лучше многих. Армин сидел рядом. Он не спал, хотя должен был, ведь была его очередь. Никто из нас не мог нормально спать. Я поправила шарф. Он был со мной. Всегда был со мной, все эти годы, вытертый почти до дыр, перештопанный столько раз, что от старой ткани осталась, наверное, половина. Я не помнила себя без него. И вот это меня и мучило теперь, в эти ночи, сильнее дрожащей земли и сильнее того, что ждало нас впереди. Потому что шарф мне повязал он. Тот, кто шёл сейчас там, у горизонта, и топтал мир. Я думала об этом каждую ночь. Не о том, как его остановить, об этом думал Армин, думали все, кто ещё остался. Я думала о другом, о том, о чём стыдно было думать, когда под чужими ногами гибли миллионы: знала ли я его вообще. Того, кого любила всю жизнь. Или я любила кого-то, кого сама себе придумала, а настоящий всё это время шёл вот к этой цели, а я просто не смотрела. — Ты опять не спишь, — сказал Армин. Не вопрос. Он даже не повернул головы. — И ты. — Я не в счёт. Мне и раньше не спалось. — Он слабо усмехнулся, и в темноте я скорее услышала эту усмешку, чем её увидела. — А ты спала всегда. Как убитая. Эрен даже злился, что тебя из пушки не разбудить. Армин назвал это имя просто, буднично, будто ничего не случилось, будто тот Эрен, из-за которого злился, тот Эрен, всё ещё где-то есть. Мы оба это заметили. Армин чуть сжался. — Прости, Микаса, я не.. — сказал он. — Не надо. Мне даже легче, когда его называют. Как будто он все ещё человек, а не то, что происходит сейчас там. Армин долго молчал. Потом сказал тихо, осторожно, тем голосом, каким он всегда говорил, собираясь сказать то, что мне не понравится: — Микаса то, что делает Эрен...Это просто ужасно. Я не могу понять его, как бы не пытался. Я стараюсь. Я только и делаю, что думаю о нем, пытаюсь дать здравую оценку его действиям, но я... просто не могу... не могу его понять. Не знаю о чем он только думал, решившись пойти на такой дьявольский шаг. Тем не менее, он пошел против мира и грозится уничтожить весь оставшийся мир по ту сторону. Стен больше нет. Мы должны остановить его. Я знала, что он прав. Он почти всегда был прав, ещё с тех пор, как был тощим мальчишкой, которого мы с Эреном отбивали у половины Шиганшины. Я закрыла глаза, и земля под нами качнулась снова, и эта качка откуда-то из глубины вытащила совсем другой день. Тёплый. Тихий. Мне было девять. До того дня, как во мне что-то захлопнулось, я была самой простой девочкой на свете. Я смеялась. Я находила в траве гнёзда и цветы, набивала карманы всякой ерундой и тащила все это домой. У меня были мама и папа, и по вечерам мама расчёсывала мне волосы у печки, и весь мой мир был тёплым и целым. Я и подумать не могла, что все изменится так. Теперь мне известно, что стоит ценить мир, который можно потерять. В тот день к нам пришел доктор Йегер, и с ним был мальчик. Он был хмурый и колючий, и смотрел так, словно его сюда силком притащили, что, наверное, так действительно и было. Мне он сразу понравился. Не знаю почему. Может, потому что не заискивал, как взрослые, что приходили к отцу, не сюсюкал, не гладил по голове. Он разглядывал трещину в стене и делал вид, будто ему всё равно. Я решила показать ему гнездо, которое нашла накануне и о котором не сказала никому. Сама не понимала зачем. Просто он оказался первым, кому мне захотелось показать. В следующий раз я сплела ему венок. Цветы были так себе, мелкие, жёлтые, почти сорняк, других у забора просто не росло. Я плела и краем глаза следила, как он сидит, отвернувшись, и делает вид, что ему скучно и что он вот-вот уйдёт, хотя не уходил. Он вообще много чего делал вид. Я это быстро поняла, и почему-то от этого он нравился мне ещё больше. — Мне не нужен венок, — сказал он, когда я протянула. — Ты будешь хорошо в нём смотреться. — Я буду смотреться в нём глупо. Мы поспорили немного, для порядка. Потом он надел его с таким лицом, будто я попросила вынести что-то тяжёлое. И сидел, красный, и смотрел куда угодно, только не на меня, и был в этом кривом жёлтом венке до того милым, что у меня внутри что-то сжалось. Первый раз в жизни вот так, тепло и незнакомо. Я тогда не знала, что это. Теперь я знаю слишком хорошо. Я попросила его приходить почаще. Сама не ожидала, что скажу это вслух. А он пожал плечами и сказал: вот и приду, так просто, будто это ничего ему не стоило, будто у меня не заходилось внутри всё от одного этого «приду». И добавил что-то про мамину утку, чтобы не выглядело, будто согласился слишком легко. Я отвернулась, чтобы он не увидел моего лица. У меня появился друг. Первый настоящий друг. Я была так счастлива в тот вечер, что даже не поблагодарила за это судьбу, потому что была слишком мала и слишком счастлива, чтобы знать, как быстро судьба забирает то, за что её не поблагодарили. Я открыла глаза. Кромка у горизонта чуть сдвинулась. Стала ближе. Когда-то я плела ему венки из полевых цветов. Казалось, нет ничего естественнее, чем смотреть, как он недовольно морщится, терпеливо позволяя мне поправить выбившийся стебель. Тогда весь мой мир умещался в нескольких шагах вокруг него. Теперь всё было иначе. Те же руки, что когда-то вплетали ромашки и одуванчики, крепко сжимали рукояти клинков. Теперь я шла в одном строю с теми, кто поклялся остановить Эрена любой ценой. Между нами лежало десять лет и целый умирающий мир, а я не понимала, в какую минуту одна стала другой. И самым страшным было не это. Самым страшным было то, что та девочка, и женщина с клинками — это всё ещё была я. Тот день, когда всё кончилось, я помню не целиком. Память милосердна. Она выжигает середину и оставляет края. Я помню утро, тёплое, обыкновенное. Помню, что мама что-то напевала. А дальше только куски, острые, как осколки стекла, и между ними чернота. Помню чужих мужчин в дверях. Помню, что папа шагнул вперёд, заслонить, и что это не помогло. Помню, что после этого во мне что-то выключилось. И это было не от страха. Просто мир, в котором мама и папа пели на кухне, и мир, в котором их больше нет, не помещались вместе в одну голову, и голова выбрала не быть ни в одном. Я перестала чувствовать. Меня несли, куда-то везли, во что-то связывали, а я смотрела перед собой и была не там. Я ушла глубоко внутрь себя, туда, где не больно, и, кажется, решила не возвращаться. Я лежала на грязном полу этой чужой, Богом забытой хижины, и в моей голове крутилась одна дурацкая, детская мысль: "Почему птицы на улице всё еще поют?". Наш дом был уничтожен. Мой мир сгорел. А за окном всё так же шумел ветер, и природа оставалась равнодушной к нашей крови и моей боли. Ей было плевать. Точно, ведь если вспомнить...если обратить внимание я жила в теплом, изолированном коконе родительской любви. Мир казался безопасным, а природа вокруг — мирной. Вид мертвых тел отца и матери мгновенно сорвал эту пелену. Тепло моего дома было лишь случайной аномалией в мире, где сильный всегда пожирает слабого. Тогда я впервые увидела мир таким, каким он был на самом деле. Его настоящее лико. Этот мир не был добрым. Он не был злым. Он был просто голодным. Мне вспомнился богомол, которого я видела прошлым летом на кусте дикой малины. Он медленно, почти лениво откусывал голову другому живому богомолу, пока тот еще дергался. Тогда я заплакала и отвернулась. Мне показалось это несправедливым. Какая глупость... Богомол просто хотел есть. Мужчины, которые стояли надо мной и спорили о моей цене, были точно такими же богомолами. Для них я не была человеком. Я была добычей. Редким куском мяса, который можно выгодно продать. Я смотрела в одну точку, где штукатурка пошла трещинами. Я разглядывала эти трещины и думала, что если смотреть на них достаточно долго, то можно уйти в них совсем и уже просто перестать быть. Голоса я слышала будто сквозь толщу воды. Мужские. Они торговались обо мне, как о вещи, но меня это не касалось, потому что меня там уже почти не было. Потом пришёл он. Сначала был стук в дверь и тонкий испуганный детский голос, просивший пустить погреться. Потом коротко вскрикнул один из тех, кто меня сторожил. Потом стало шумно, коротко и страшно, и я не поворачивала головы. И тем не менее, мой взгляд скользнул в ту сторону и я увидела Эрена. Эрен бил снова и снова, сидя сверху, и кричал что-то, чего я не могла разобрать. Он был весь покрыт кровью. И его вот-вот должны были убить, потому что позади него был ещё и третий, которого он не сразу заметил. Я видела. Я смотрела, как мужчина схватил Эрена за шею и отрывает от земли. Как он хрипит и дёргается. Как он умирает, прямо сейчас, из-за меня, а я сижу в углу и смотрю на это так же, как смотрела на трещины в стене. Со стороны. Издалека. Оттуда, где не больно. А потом он посмотрел на меня. Задыхаясь, багровея, с чужими руками на горле, он нашёл меня глазами и вытолкнул из себя, из последнего своего воздуха: — Борись! Если проиграешь — умрёшь. Если победишь — выживешь! Не знаю, как объяснить, что случилось со мной в ту секунду. Я думала об этом тысячу раз и так и не подобрала слов, а теперь, наверное, и не подберу вовсе. Голос Эрена ворвался в этот кошмар как удар молнии. "Борись!" Этот крик сорвал замок с чего-то темного и древнего внутри меня. Моё тело вдруг перестало быть моим — оно превратилось в идеальное оружие, созданное только для одной цели. Для убийства. Я почувствовала, как тепло покидает мои пальцы, уступая место звенящему, ледяному спокойствию. Страх исчез. Осталось только кристально чистое понимание: если я упущу этот нож, этот мир сожрет и Эрена тоже. А этого я не позволю. Даже если мне придется вырезать сердце самой природе. Случилось вот что: он вернул мне контроль над моим собственным телом. Я ушла глубоко, туда, где меня не достать, и осталась бы там навсегда, я правда собиралась остаться. А его голос смог дотянутся до меня. Прошёл сквозь воду, сквозь черноту, сквозь всё, чем я себя завалила, нашёл меня на самом дне и сказал: борись. И я вдруг снова оказалась в своём теле. Почувствовала верёвку на запястьях, холод, боль, страх, всё разом, всё, от чего пряталась. Он втащил меня обратно в мир, из которого я уже уходила. Я сделала вдох, первый за целую вечность, будто вынырнула из-подо льда, будто родилась заново. И чтобы защитить то, что осталось, мне нужно было самой стать хищником. Нож лежал у моих ног. Я взяла его и ударила. Потом был дождь. Мы стояли у порога хижины, и меня трясло. Не от холода, хотя было довольно холодно. Меня трясло оттого, что я вернулась, а возвращаться было некуда. Дома больше не было, моих родителей не было, всё моё кончилось за одно утро. Я стояла под дождём и впервые за этот день чувствовала, и лучше бы не чувствовала, потому что чувствовать было невыносимо. Эрен подошёл и что-то снял с себя. Я не сразу поняла что. А потом на плечи мне лёг шарф, его шарф, тёплый ещё от его шеи, великоватый. Не знаю, что он хотел этим сказать. Наверное, ничего. Наверное, просто увидел, что я замёрзла. Мальчишки не думают о таком, когда делают такое. Но для меня в ту секунду этот кусок тёплой шерсти был больше, чем шарф. Он был крыша, дом, руки, которые снова обняли меня, всё, что у меня отняли и чего я уже не ждала обратно. Я подняла концы, прижала к лицу и вдохнула. От него пахло им, и дождём, и чем-то живым, и я держалась за этот запах, как держатся за край, чтобы не сорваться. С того дня я не снимала его. Даже сейчас он был со мной, вытертый в тряпку за десять лет, и я всё так же держалась за него, стоя на краю совсем другой пропасти. Ребята смотрели на меня осуждающе. Они не понимали. Для них это был кусок поношенной, выцветшей ткани, который я упрямо таскала за собой сквозь грязь, пот и кровь бесчисленных сражений. Нелепый, неуместный каприз девчонки, которая никак не хочет повзрослеть. Их взгляды кололи спину сильнее, чем ледяной ветер, гулявший над этой новой, незнакомой пропастью. В этих глазах читался негласный упрек: "Мир рушится, Микаса. Мы стоим на пороге конца света, а ты всё еще цепляешься за Эрена?". И мне впервые стало по-настоящему стыдно. Стыдно за то, что в момент, когда человечество замерло в шаге от гибели, моя единственная вселенная всё еще сжималась до размеров этой шерстяной нити. Я не смогла выбросить его. Вместо этого я бережно, словно хрусталь, сложила его и спрятала глубоко под куртку, прижав к самой груди. Туда, где под ребрами глухо и тяжело билось сердце. Сквозь плотную ткань формы я почувствовала, как застарелое, едва уловимое тепло шарфа коснулось кожи. Тепло, которое у меня отняли, вернул мне он. Дважды за один вечер, сначала тело, потом этот шарф. Как тут было не сделать его целым своим миром. Как тут было не пойти за ним куда угодно.

***

Армин принёс мне воды и снова сел рядом, не спрашивая, сплю ли я. Мы давно перестали задавать друг другу подобные вопросы. За эти годы мы стёрлись, притёрлись друг о друга настолько, что научились понимать чужую тишину без слов, как понимают её старые супруги или солдаты, слишком долго простоявшие в одном ледяном окопе. — Задумалась о чём-то? — тихо спросил он. — Да. Вспоминала наше детство. — Хорошее дело, — Армин слабо кивнул. — Одно из немногих чистых воспоминаний, что у нас вообще остались. Я повернула голову и посмотрела на него в тусклом полумраке. Армин изменился за эти годы сильнее нас всех, во всяком случае, внешне. Хрупкий мальчишка, которого в Шиганшине вечно били за его безумные мечты, вырос в человека, к чьему слову теперь прислушивались суровые командующие. Но глаза его оставались прежними. И свои тонкие руки он держал точно так же, как в детстве, когда ему было до смерти страшно, а показать этого было нельзя: крепко сцепив пальцы в замке, чтобы унять дрожь. — Ты ведь его понимаешь, — сказала я. Это не было обвинением. Констатация того, что я знала уже давно, но о чём мы никогда прежде не решались говорить вслух. Армин долго молчал. Слышно было только, как на горизонте ворочалась и стонала сытая земля. А затем он тяжело, прерывисто выдохнул, будто сбрасывая маску, за которой прятался всё это время. — Я соврал тебе тогда, Микаса, — тихо произнёс он, и я физически ощутила, какого колоссального труда ему стоило это признание. — Сказал, что не могу его понять, что это выше моих сил... Но это была ложь. Попытка защититься от самого себя. На самом деле в этом и кроется мой личный ад: я мучаюсь оттого, что слишком хорошо его понимаю. Я ментально следую по его мыслям, шаг за шагом, и на каждом изломе вижу: вот здесь я, возможно, поступил бы точно так же. И здесь. И тут. Прости. Он опустил взгляд на свои побелевшие пальцы. — Я не могу со всей уверенностью назвать его безумцем, потому что отчётливо вижу: он пугающе трезв. Эрен просто прошёл до самого конца ту дорогу, на которую мы все когда-то ступили вместе, там, в Шиганшине. У нас с тобой не хватило духу сделать последний шаг. Но у Эрена хватило. Армин оборвал себя. А потом заговорил снова, ещё тише, и его голос надломился на середине фразы, словно он отчаянно пытался, но так и не смог удержать эти слова внутри себя: — И знаешь, что самое паскудное, Микаса? Бывают секунды, когда я почти... почти хочу, чтобы у него всё получилось. Я резко повернулась к нему. Армин не поднял глаз, продолжая упорно разглядывать затоптанную землю под ногами. — Чтобы весь наш кошмар оказался не напрасным, — заговорил он торопливо, лихорадочно, будто сорвал последнюю плотину и теперь не мог остановиться. — Чтобы там, на той стороне, и правда не осталось вообще никого, кто желал бы нам смерти. Чтобы наши дети росли в абсолютном мире. Иногда я ловлю себя на этой мысли, Микаса... буквально на мгновение. И она кажется такой тёплой, такой спасительной, такой... Он вдруг осёкся, будто испугавшись звука собственного голоса. Медленно, тяжело провёл дрожащей ладонью по лицу. — Господи. Ты слышала, что я сейчас наговорил? Там гибнут миллионы невинных людей. Миллионы! А я на долю секунды захотел, чтобы это все было не зря. Он замолчал, глубоко потрясённый собственным внутренним уродством. Лицо его побледнело, а вид был такой, будто его сейчас стошнит от самого себя. — Вот что Эрен делает с нами, — прошептал он в пустоту. — Даже находясь там, на краю земли. Он заставляет нас хотеть того же, чего жаждет сам. Я всю жизнь боялся титанов, Микаса, но теперь понял: бояться нужно было другого. Того, что однажды я пойму его настолько, что перестану уже от него отличаться. Я не нашла, что ему ответить. Слова потеряли всякий смысл. Я просто придвинулась ближе и крепко прижалась своим плечом к его плечу, точно так же, как мы делали это в детстве на ступенях разрушенных переулков. Мы сидели неподвижно, и чужая, судорожная дрожь в его теле под моим теплом понемногу унималась. Это был наш давний, негласный ритуал: когда кому-то из нас становилось невыносимо, мы не тратили слов. Мы разделяли тяжесть плечом к плечу. Его упоминание о старой книге утянуло мою память ещё дальше, в глубокое прошлое. В тот дом, где я обрела приют после кровавой бойни в лесной хижине. В дом Йегеров. Они забрали меня к себе, и я долго не могла понять, чем я заслужила такую доброту. Я была чужой, с ног до головы испачканной в чужой крови. Девочкой, на чьих глазах растерзали родителей и которая после этого хладнокровно зарезала взрослого мужчину. Я судорожно цеплялась за свой новый шарф и отказывалась снимать его, даже когда меня пытались отмыть. Меня нужно было сторониться, меня можно было до смерти бояться. Но она не испугалась. Карла. Она не задала мне ни одного вопроса. Ни о брызгах крови на моем лице, ни о том, что именно я совершила в той хижине, ни о том, кем я стала после этого. Она просто молча грела воду на печи. Меняла её в тазу, когда та становилась пугающе-розовой, грела снова и терпеливо, невероятно нежно отмывала мою грязь всю ночь напролёт, бережно обходя этот несчастный шарф, из которого я отказывалась выпускать пальцы. А наутро Карла просто поставила на стол ещё одну тарелку. Между своей и Эреновой. Пододвинула мне дымящуюся кашу точно таким же будничным движением, каким пододвигала сыну, и коротко улыбнулась: «Ешь». И всё. Я стала её дочерью так же естественно и просто, как на стол ставится лишняя глиняная тарелка. Однажды, незадолго до того, как наш мир разлетелся на куски, Карла усадила меня во дворе перед собой и принялась заплетать мне волосы. Для этого не нужен был никакой повод. Когда-то так же, сидя у печи, мои волосы заплетала родная мама. В тот миг я замерла. Боялась лишний раз вдохнуть, боялась пошевелиться, словно одно неосторожное движение могло спугнуть это хрупкое, обжигающее тепло, и оно растаяло бы, как утренний туман. — Ты приглядывай за Эреном, хорошо? — тихо попросила Карла, осторожно перебирая прядки моих волос. — Он у меня славный. Вот только сердце у него слишком большое для нашего маленького, тесного мира. Такие, как он, всегда лезут туда, где опаснее всего. Им внутри этих стен нечем дышать. Я лишь надеюсь, что мой мальчик вырастит порядочным и добрым человеком. Для матери большего счастья и не нужно. Я тогда лишь послушно кивнула. Я была слишком глупа и не поняла истинного значения её слов. Я просто запомнила этот момент, потому что её ладони гладили мою голову, и мне впервые за долгое время было по-настоящему спокойно. А теперь, спустя годы, я понимаю: она всё знала. Не про грядущую катастрофу и титанов, конечно, откуда ей было знать. Но она знала своего сына. Материнское сердце всегда раньше остальных угадывает, каким уродится её ребёнок. «Сердце слишком большое для такого маленького мира». Карла говорила это с грустной нежностью, почти с затаённой гордостью. Она и подумать не могла, что сейчас с поразительной точностью описывает чудовище, которое однажды решит, что вселенная для его сердца слишком мала, он разочаруется в ней и просто разломает этот мир на части. Я полюбила Карлу быстро и как-то пугающе сильно. Страшно, потому что вместе с этой любовью во мне поселился липкий, непрекращающийся страх. Я уже на собственном опыте знала, как устроена эта жизнь: вот у тебя есть мама, которая уютно напевает на кухне, а через мгновение её мирное тело остывает на полу. Я знала эту истину. И поэтому каждый вечер, засыпая в тепле, в абсолютной безопасности и сытости, я лежала с открытыми глазами и покорно ждала, когда у меня отнимут и это. Потому что всё, что этот мир милостиво дарует тебе, он рано или поздно забирает обратно. Я разучилась быть счастливой. Я караулила беду каждую секунду своего мнимого благополучия, и это предчувствие катастрофы отравляло любую радость. Нас было трое. Эрен, Армин и я. Я даже не помню, в какой конкретно момент это произошло. Всё сложилось само собой, будто так и должно было быть от сотворения мира. Там, где был Эрен, неизменно оказывался Армин. А там, где дышал Эрен, отныне всегда стояла я. Наш нерушимый треугольник. В этой компании я всегда больше слушала, чем говорила. Армин с придыханием пересказывал нам свои теории о внешнем мире — о воде, которая горит, о бескрайних полях льда и огненном песке. Эрен загорался от этих сказок так неистово, что на него порой становилось больно смотреть. Но это была странная, хорошая боль, от которой глубоко в груди разливалось и тепло. Мне, честно говоря, не было никакого дела до далёких пылающих морей и ледяных пустынь. Мне было дело лишь до его лица в те минуты, когда он о них слушал. Я могла созерцать это упрямое, живое лицо часами. Однажды Армин так поймал мой взгляд. Мы сидели втроём на зелёном берегу старого канала. Эрен ушёл ближе к кромке воды и со злостью швырял плоские камни, раздражаясь оттого, что они упрямо тонут, отказываясь прыгать по глади. А мы с Армином остались сидеть на траве. Я смотрела Эрену вслед, наверное, слишком долго, открыто и беззащитно, потому что внезапно ощутила на себе чужой взор. Армин внимательно наблюдал за мной. — Что? — спросила я, возможно, чуть резче, чем следовало. — О, ничего, — ответил он, смутившись. — Просто ты на него так смотришь. Я тут же отвернулась, уставившись на свои колени. Внутри всё болезненно сжалось, так происходило всегда, когда кто-то пытался подойти слишком близко к тому, что я тщательно прятала ото всех под кожей. — Как — «так»? Армин ненадолго задумался. Он вообще всегда тщательно взвешивал свои слова, даже в сущих мелочах. — Будто кроме него вокруг вообще никого нет, — произнёс он наконец. Тихо, без тени насмешки, удивительно бережно. Я отвела взгляд. — Не говори ерунды. — Это не ерунда. — Армин пожал плечами. — Я давно заметил. Он улыбнулся уголком губ. — Не переживай, я никому не скажу. Да и незачем. Он перевёл взгляд на удаляющуюся спину Эрена. — Хотя... думаю, это и так все видят. Короткая пауза. — Кроме него самого. Мне отчаянно хотелось возмутиться, накричать на него, сказать, что он всё выдумывает от скуки. Но Армин смотрел на меня так по-доброму, с таким искренним сочувствием, что лгать ему в лицо стало бы настоящим преступлением. И я просто промолчала, признавая его правоту, а он не стал дальше лезть мне в душу. Он вообще никогда не бередил чужие раны, если видел, что человеку действительно неприятно. Именно за эту черту я и любила его особенной, ровной и спокойной любовью так, как любят родного брата. Армин и был мне братом все эти долгие, страшные годы. Единственным человеком на земле, с которым было так же легко, как и с Эреном. — Кроме него, — одними губами повторила я, возвращаясь взглядом к воде. И мы оба молча уставились на Эрена, который всё продолжал и продолжал упрямо швырять свои тяжёлые камни в тёмную гладь канала. Разозлённый, упрямый, он ни разу не обернулся в нашу сторону. Он и близко не догадывался, что мы сейчас говорим о нём. Он вообще слишком многого не замечал из того, что годами происходило у него за спиной. Таков уж он был. Всегда смотрел только вперёд.