Спустя 2000 лет

Мама. Она сейчас дома. — Моя мама... — Моя мама сейчас дома... — слова вывалились сами собой, будто чужие. Взгляд расплылся, не цепляясь ни за лица, ни за камни под ногами. Я замер на миг посреди толпы, которая неслась куда-то, как вода после прорыва плотины. Потом развернулся и побежал обратно. Армин кричал мне вслед, но звук до меня не доходил. В голове билось одно: мама дома. Она одна, а отца дома нет. Улицы сходили с ума. Кто-то тащил мешки, кто-то ребёнка, кто-то просто бежал, с пустыми руками и ужасом в глазах, не выбирая куда. Дома дрожали, как живые. Черепица срывалась с крыш и сыпалась вниз каменным дождём. Где-то рядом грохнуло так, что воздух на миг стал твёрдым, ударил в грудь и швырнул меня на колени. Я вдохнул пыль и снова поднялся. Дом. Мой дом. Я увидел его издалека. Моё сердце сжалось раньше, чем разум успел понять, на что я смотрю. Нет. Нет. Нет... Только не это. Пожалуйста, только не это. Я влетел во двор, задыхаясь, спотыкаясь об обломки, и увидел её среди дерева, камня и черепицы, будто сам дом решил лечь на неё всей своей тяжестью. — Мама! Она была жива. Она подняла голову. И этого хватило, чтобы внутри коротко, предательски вспыхнуло: сейчас вытащим, и убежим. Я схватился за балку — обеими руками — и потянул со всей силы. Дерево было сырым, шершавым; щепки сразу впились в ладони. Балка не шелохнулась. Я перехватил ниже, упёрся ногами, подвёл под неё плечо таким образом, чтобы тянуть не руками, а всем телом. Считал про себя. На три. Раз. Два. Я рванул. Балка качнулась легонько, не больше и осела обратно. Микаса была рядом. Она стояла на коленях и выгребала обломки из-под завала — камень за камнем, доску за доской, быстро, молча. Руки у неё были уже в крови, содранные до мяса, но она не замечала, как и я. И тело, а не голова, поняло раньше меня то, чего голова принимать не желала: этого не сдвинуть. Не вдвоём. Не втроём. Не голыми руками. Голова отказывалась. И я тянул дальше, потому что перестать значило согласиться и смириться. — Ноги... — выдохнула мама. В голосе не было паники. Только факт. — Мне придавило ноги. Я не чувствую их. — Нет, — сказал я. Слишком громко — будто громкостью можно было сделать это неправдой. — Мы сейчас. Сейчас вытащим. Мы... Она посмотрела на меня так, как смотрят взрослые на упрямых детей, которые не понимают, что спорить уже поздно. — Беги, — сказала она. Твёрдо. — Нет. — Беги, Эрен. Я за тобой следом! — Голос сорвался почти на крик. — Нет. Ты врёшь. Я не уйду без тебя. — Когда ты начнёшь делать то, что тебе велят?! Хоть раз сделай, что велено. Уходи сейчас же! — Я не оставлю тебя здесь! — Микаса, прошу тебя... Но Микаса тоже отказывалась слушать. Ханнес. Он возник будто из дыма и пыли — солдат, который ещё вчера смеялся и пил, а сегодня должен был стать стеной. От него пахло вином даже сейчас — привычка цеплялась за человека крепче, чем страх. Но руки у него были сильные. Он опустился рядом. — Я... — начал он, глядя куда-то мне за плечо. Я обернулся и увидел. Титан. Тот самый, с улыбкой на лице. Он шёл не спеша. Торопиться ему было некуда. Пыль оседала на его коже. Ханнес выхватил мечи. — Я его завалю, — сказал он, и в голосе прозвучало то, что он сам хотел услышать: уверенность. — Нет! — Мама резко качнула головой. — Возьми детей. Бегите! Но Ханнес уже шагнул вперёд. — Ханнес! Постой! И сделал ещё шаг. И ещё. — Возьми детей и уходи отсюда! А потом остановился. Я видел, как опустились его плечи. Как потяжелели рукояти в руках. Как взгляд встретился с этой улыбкой, и он отступил. Он резко убрал мечи. Он не был трусом. На то мгновение он стал честным с собой: не смогу. Не успею. Не спасу. Но разве я мог понять это тогда? Он был для меня трусливым пьяницей, что не смог исполнить свой долг, да и только. Мама выдохнула. — Спасибо, — сказала она ему тихо. Ханнес сгрёб меня и Микасу разом, как мешки с зерном, как то, что нужно унести любой ценой. Я рванулся. Я бил его — кулаками, локтями, ногами, куда попадал. Кричал так, что рвал горло. Но он держал нас очень крепко. — Отпусти! — Каждый удар был не ударом по нему, а бессилием, которому некуда было деться. — Там мама! Мама ещё там! Ханнес нёс нас прочь, перекинув через плечи, и мир перевернулся вверх дном. Небо оказалось внизу, земля вверху, всё качалось и подпрыгивало в такт его бегу; я висел головой к его спине, вцепившись в плащ, и от плаща несло вином, потом и гарью. В ноздрях стояло вот это: перегар, дым, пыль и кровь. Так будет пахнуть моя жизнь отныне и до конца. Я смотрел назад. Я не мог не смотреть. Через плечо Ханнеса, вниз головой, сквозь тряску и слёзы, которых даже не чувствовал. Я смотрел на мою мать. — Эрен, Микаса, живите! — последнее, что я услышал от своей матери. Она крикнула это с таким отчаянием. Мама прикрыла рот рукой, и будто, произнесла что-то про себя. У меня в голове начало раскалываться. Два куска мира, которым нельзя было встретиться никогда, силой свели вместе. Вот моя мама — та, что ругала меня за драки, клала тёплую ладонь мне на макушку. А вот тварь, которая сейчас её съест. И эти два куска не складывались, не желали складываться. Разум метался, искал лазейку, любую: сейчас Ханнес одумается и повернёт; сейчас из-за угла выйдет отец; сейчас я вырвусь, добегу, сделаю хоть что-нибудь. Но лазейки не было. Ни одной. Мама прикрыла рот рукой, и будто, произнесла что-то про себя. Я был мал. Господи, до чего же я был мал. Руки — тонкие детские прутики. Ноги, которые побежали, едва им велели. Всё во мне было слишком маленьким для того, что от меня сейчас требовалось. И вот это — даже не титан, а вот это: что можно любить кого-то больше всего на свете и не мочь ничего, совсем ничего, было невыносимее самой смерти. Мир дал мне мать и забирал её обратно у меня на глазах, медленно, не потрудившись спросить, согласен ли я. Ему было всё равно. Ему всегда было всё равно, а я до этой минуты не знал об этом. А Ханнес бежал. Бежал и плакал — я чувствовал, как вздрагивает под моими руками его спина, как он давится собственным дыханием. Тогда я ненавидел его за это. Титан дошёл до неё. И тут пропал звук. Не знаю, как это вышло — может, отказали уши, может, разум. Но грохот, крики, топот, треск огня — всё разом отступило, и настала тишина, огромная, ватная, оглушительная. В этой тишине я видел, как громадная рука опускается к обломкам. Как пальцы размером с дом, смыкаются вокруг балки, что придавила её. Как поднимают эту балку легко. Как другая рука тянется к маме. Она подняла голову. В последний раз посмотрела на меня. Пыль лежала на её лице. И в глазах не было ни страха, ни мольбы — одна любовь, ставшая прощанием. Губы её шевельнулись — беззвучно в этой тишине, — и я не услышал, но прочёл: «Живи». — Нет, — сказал я тихо. Слово вылетело само. Нет. Нет. Нет. Воздух застрял где-то в горле. — Нет!.. Я рванулся вперёд. — Прекрати!! — заорал я изо всех сил. Тишина была разорвана моим криком. Я помню, как титан поднял её к своему лицу и как её тело согнулось там, где не должно было. Хруст я услышал сквозь глухоту. Воздух пропитался запахом — не только гари и пыли, но и её крови. Крови моей матери. Я узнал его сразу и не забыл никогда: у мира, который отнимает у тебя всё, оказывается имеет свой собственный запах. Титан сожрал её. И я почувствовал, как мой мир ломается вместе с ней с сухим, окончательным звуком, после которого уже не встают. В тот день я умер вместе с ней и возродился тем, кого не знал сам, но кого доведётся узнать этому миру.

***

На борту было тихо. Лодка шла к Стене Роза медленно, тяжело, переполненная людьми с пустыми лицами. Паровой двигатель бил где-то в её нутре — глухо, мерно, равнодушно: тук... тук... тук... — и этот звук отдавался во мне, будто там, в груди, кто-то тоже бил молотом, ровно и без спешки, по чему-то, что медленно остывало и твердело. Кто-то плакал. Кто-то сидел неподвижно и смотрел в воду, будто в ней можно было отыскать ответ. Дети жались к взрослым. Взрослые не двигались. С горизонта тянуло гарью — тонкий, едкий запах пепла, который ветер нёс за нами от самого дома, словно не желая нас отпускать. А по чёрной воде канала бежал багровый отсвет, далёкий и зловещий: это горела Шиганшина, и её огонь дотягивался до нас даже здесь. Он ложился дрожащими красными полосами на борт и на наши лица. Армин что-то говорил мне — тихо, осторожно, как говорят, когда боятся задеть чужую рану даже словом. Не помню что. Какие-то слова утешения, которые он собирал по крупицам и которые рассыпались, не долетев до меня. Да он и сам в них не верил. Я слышал, как дрожит его голос, и видел краем глаза, как он обнял себя. Ему было страшно, как всем на этой лодке, а может, и страшнее. Тем не менее, он был одним из немногих, кто уже считал наперёд — что дома больше нет, что впереди чужая теснота за чужой стеной, голод, неизвестность без дна. Он утешал меня, потому что не знал, чем ещё занять себя, чтобы не закричать самому. Микаса сидела слева от меня. Её взгляд ничего не выражал. В очередной раз, она потеряла близкого человека. Она не искала слов. Микаса одна понимала то, чего не понимал Армин: что слова сейчас ничего не стоят, что мне их не нужно, что я ушёл туда, куда за мной не пойти. Она чувствовала это чутьём, как чувствуют перемену погоды, и делала единственное, что могла: была рядом. Шиганшина горела. Я смотрел на дым над стенами. На то, что ещё утром было нашим домом. Теперь это был чёрный столб на горизонте, и ветер медленно размазывал его по небу. Я сидел на настиле. Меня всего трясло. Я плакал. Так сильно что не мог нормально вдохнуть. Воздух застревал где-то в горле и возвращался обратно судорожными всхлипами. Лицо горело, глаза жгло, слёзы текли без остановки, будто внутри что-то лопнуло и теперь никак не могло перестать вытекать наружу. Я не пытался вытереть их рукавом. Бесполезно. Они всё равно шли. Я поднялся. Мои ноги дрожали, но я дошёл до борта и вцепился в деревянные перила. Сильно, что пальцы сразу заболели. Дерево было холодным и мокрым. Я посмотрел на свои руки. Тонкие. В ссадинах и подсохшей крови — своей, чужой, я уже не различал. Этими руками я тянул балку — и не смог её сдвинуть. Этими руками держался за мать — и не смог её удержать. Эти руки не смогли ничего сделать. Ни-че-го. И я возненавидел себя за то, каким оказался слабым в единственную минуту, когда это было важнее всего на свете. Я не смог её спасти. Я сжал перила сильнее. Я смотрел на горящую Шиганшину — долго, не отрываясь, — и внутри что-то твердело, слой за слоем, как металл под молотом. Глубже. Холоднее. Направленнее. Тук... тук... бил двигатель. Тук... бил молот у меня в груди. И с каждым ударом это становилось твёрже, острее. Я не знал тогда, как это называется. Позже узнал. Ненависть. Чистая и без единой примеси. На мир, который берёт и не спрашивает. На стены, что притворялись защитой, а были лишь нашей клеткой. На собственное слабое тело. И самое главное, на тех, кто пришёл и отнял. Я их уничтожу. Я произнес это вслух. Всех. Я кивнул самому себе. Подтверждая и закрепляя в себе это чувство навсегда. Всех. Ещё один кивок. Всех. До единого.