После отбоя

Гермиона Грейнджер, если честно, никогда не понимала людей, которые жаловались на ночные патрули так, будто это было самое тяжёлое наказание из всех возможных. Да, конечно, бродить по холодным коридорам Хогвартса после отбоя, когда нормальные ученики уже должны были спать, а ненормальные — хотя бы делать вид, что спят, было не совсем тем занятием, о котором она мечтала после длинного дня, полного уроков, домашних заданий, слишком громкого Рона и Гарри, который последние недели смотрел на любую тень так, будто она могла оказаться личным посланием Волдеморта. Но в патрулях всё-таки была своя странная честность. Коридор либо пуст, либо нет. Ученик либо нарушает правила, либо нет. Факел либо горит, либо его кто-то зачем-то погасил, и тогда, скорее всего, за ближайшим поворотом обязательно найдётся пара идиотов, которые решили, что полночь — подходящее время для свидания, дуэли, спора, проверки нового заклинания или, что тоже бывало, для попытки украсть из кладовой профессора Слизнорта ингредиенты, название которых они даже не могли выговорить без ошибки. С правилами было проще, чем с людьми. Люди постоянно пытались объяснить, что всё “не так однозначно”, что они “всего на минуту”, что “это не то, что ты подумала”, и каждый раз Гермионе приходилось делать вид, что она верит хотя бы в саму возможность подобной глупости. Правила, по крайней мере, не обижались, не смотрели на неё с этим уизлиевским выражением “ну ты опять всё усложняешь”, не ждали от неё, что она одновременно будет умной, удобной, понимающей, правильной, весёлой, не занудой и, желательно, вообще не человеком, а каким-то отлично организованным приложением к расписанию. Она шла по третьему этажу медленнее, чем обычно, потому что где-то внизу всё ещё гудела школа: не голосами, нет, голоса давно стихли, а каким-то остаточным дневным шумом, который Хогвартс не умел сразу отпускать. Камень держал тепло чужих шагов, портреты ворочались в рамах и тихо ругались во сне, из щелей у плинтусов тянуло сквозняком, пахло воском, пылью, старой древесиной и чем-то сладковатым из кухни — видимо, домовые эльфы опять готовили что-то на утро, и от этой мысли почему-то стало почти обидно. Внизу кто-то будет есть булочки, спорить о квиддиче, ронять ножи, смеяться с набитым ртом, и всё будет выглядеть так, будто мир нормальный. Хотя он уже давно не был нормальным. Просто Хогвартс очень старался притворяться. Гермиона поправила значок старосты на мантии, хотя он и так сидел ровно. Это было глупое движение, почти нервное, но она делала его каждый раз, когда мысли начинали расползаться не туда. Значок холодил пальцы. На нём не было ничего особенного — буква, металл, школьная власть в миниатюре, смешная, если подумать, и всё равно Гермиона почему-то цеплялась за неё сильнее, чем хотела бы признавать. Может быть, потому что значок хотя бы ясно объяснял, зачем она здесь. Почему идёт по коридору. Почему может остановить любого ученика после отбоя и спросить, какого чёрта он делает возле закрытой галереи в половине двенадцатого. Она уже собиралась свернуть к лестнице, когда услышала звук. Не громкий. Даже не шаги сначала — скорее короткое шуршание, будто кто-то быстро отодвинул ткань или задел мантию о каменную стену. Потом приглушённый голос, мужской, ленивый, слишком довольный собой для человека, который в это время должен был лежать в постели и видеть учебно одобренные сны. — Я же сказал: не тряси его. Гермиона остановилась. В другом конце коридора, за поворотом, где висел потемневший гобелен с каким-то древним охотником, которого она всегда считала неприятным даже для средневекового изображения, мелькнул свет. Очень слабый, будто кто-то прикрыл люмос ладонью. Потом второй голос, более резкий: — Забини, если ты пролил хоть каплю на мою мантию… — На твою мантию, Малфой, пролить что-либо — это почти благотворительность, — спокойно ответил третий голос. — Она выглядит так, будто её гладили слуги, которые тебя ненавидят. Гермиона медленно выдохнула через нос. Конечно. Ну конечно. Она должна была догадаться ещё по первой интонации, по этой наглой лёгкости, с которой некоторые люди нарушали правила так, будто это не нарушение, а фамильная привилегия. Ей даже не нужно было видеть их, чтобы понять: слизеринцы. И не какие-нибудь второкурсники, которым можно было строгим голосом приказать вернуться в гостиную и потом ещё полчаса чувствовать себя ужасно взрослой. Нет, судя по голосам, это были старшекурсники. И, что было хуже всего, знакомые старшекурсники. Гермиона могла бы сразу окликнуть их. Так было бы правильно: громко, уверенно, с расстояния, чтобы они не успели ничего спрятать. Она уже даже открыла рот, но почему-то передумала и пошла тише, прижимаясь ближе к стене. Не потому что ей было интересно. Разумеется, нет. Просто если они что-то делали у закрытой галереи, а не просто бродили без дела, лучше было сначала увидеть, что именно. Это было разумно. Это было ответственно. Это вообще-то входило в обязанности старосты, если смотреть широко. Она свернула за угол и почти сразу увидела их. Трое стояли у высоких дверей старой галереи, которую закрыли ещё в прошлом году после того, как один из портретов начал орать на учеников неприличности на латыни и, кажется, пытался подговорить четверокурсников к незаконному пари. Двери были тяжёлые, тёмные, с потускневшими медными ручками, и на них висела цепь — не настоящая, скорее декоративная, потому что Хогвартс любил делать вид, что умеет что-то запирать обычными способами. На деле любой достаточно умный ученик мог понять, что дело не в цепи, а в заклятии, которым Макгонагалл запечатала вход. Драко Малфой стоял ближе всех к двери. Белёсые волосы, чёрная мантия, привычно прямые плечи, будто даже нарушение правил он считал сценой, на которой ему необходимо выглядеть безупречно. В руке у него была палочка, и он убрал её слишком быстро, когда заметил Гермиону. Вот именно слишком быстро: не естественно, не небрежно, а с этим мерзким чистокровным умением превращать виноватое движение в оскорблённое достоинство. Блейз Забини держал в руках чайник. Большой, пузатый, фарфоровый, с нарисованными по бокам глупыми голубыми цветочками. Чайник выглядел так невинно, что Гермиона почти сразу поняла: ничего хорошего в нём быть не может. Тем более от него пахло не чаем. От него пахло огневиски — густо, сладковато, с острым обжигающим хвостом, который цеплялся за горло даже на расстоянии. Забини заметил её взгляд, посмотрел на чайник, потом снова на неё и улыбнулся так, будто их обоих только что пригласили на очень смешную шутку. Теодор Нотт стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к каменной стене. Из всех троих только он не дёрнулся. Вообще. Даже не попытался сделать вид, что занимался чем-то законным. Просто поднял глаза на Гермиону, спокойный, бледный, с таким выражением лица, будто она не поймала его после отбоя около закрытой галереи, а пришла на заранее назначенную встречу и, возможно, слегка опоздала. И это, если честно, раздражало сильнее всего. — Добрый вечер, Грейнджер, — сказал Нотт. — Уже почти ночь, — автоматически поправила она и тут же разозлилась на себя за то, что вообще ответила. Забини тихо фыркнул. Малфой скривил рот. — Какая неожиданность, — протянул он. — Грейнджер и уточнения. Я думал, после отбоя ты складываешь их в коробку и ставишь у кровати. — А я думала, после отбоя ты хотя бы пытаешься не выглядеть виноватым, Малфой, — Гермиона шагнула ближе, и каблук её туфли слишком громко стукнул по каменному полу. Звук ушёл по коридору, задел спящий портрет, тот недовольно шевельнулся, но не проснулся. — Хотя, признаю, это было наивно с моей стороны. Малфой улыбнулся. Не широко, нет, он вообще редко улыбался по-настоящему; скорее обозначил улыбку, как подпись под письмом, которое заранее собирался сделать неприятным. — Староста Грейнджер на службе порядка. Как трогательно. — Десять баллов со Слизерина за нарушение отбоя, — сказала Гермиона. — О, сразу? — Забини посмотрел на Нотта с притворным ужасом. — Без предупреждения? Без воспитательной беседы? Мне казалось, у гриффиндорцев есть обязательная вступительная речь про совесть. — Ещё десять за алкоголь, — добавила она, глядя прямо на чайник. Забини прижал чайник к груди, будто его необоснованно оскорбили. — Это травяной настой. — От него пахнет огневиски. — Очень сильные травы. — Забини. — Ладно, — он вздохнул, но глаза у него смеялись. — Возможно, это не совсем травы. Хотя если подумать, огневиски ведь тоже из чего-то делают. Гермиона очень не хотела улыбаться. Правда не хотела. Это было бы неправильно, неуместно и, главное, дало бы им понять, что она вообще способна реагировать на их идиотизм иначе, чем заслуженным возмущением. Поэтому она только крепче сжала в руке палочку, которую достала ещё на повороте, и посмотрела на дверь. — Что вы делали у галереи? — Гуляли, — сказал Малфой. — С чайником. — Забини привязан к домашнему уюту. — У закрытой галереи. — Романтичное место, — вмешался Забини. — Пыль, запрет, старая древесина, ощущение, что тебя сейчас отчислят. Девушки любят такое, насколько я слышал. — Не те девушки, с которыми ты обычно разговариваешь, — сухо сказала Гермиона. Блейз приложил руку к груди. — Это было почти больно. — Недостаточно, — сказала она и снова повернулась к двери. — Малфой, ты пытался снять защиту? — Осторожнее с обвинениями, Грейнджер. Не все, кто стоит рядом с дверью, пытаются её открыть. Иногда дверь просто… находится рядом. — С палочкой в руке? — У меня много привычек. — Плохих, — сказала Гермиона. — Дорогих, — поправил Малфой. Тео тихо усмехнулся, и Гермиона, сама не понимая почему, перевела взгляд на него. Он всё ещё стоял почти расслабленно, хотя в этой расслабленности было что-то неправильное. Не лень, не скука, не равнодушие. Скорее точный расчёт человека, который уже понял, что будет дальше, и теперь просто ждёт, насколько аккуратно остальные сыграют свои роли. Гермионе это не понравилось. Она привыкла, что люди, которых ловят на нарушении, хотя бы немного суетятся: оправдываются, краснеют, врут слишком быстро, злятся, угрожают, паникуют, смотрят на неё с ненавистью. Это было неприятно, но понятно. Нотт не суетился вообще. — Вы все трое пойдёте со мной, — сказала она. — Сейчас. — Куда? — спросил Забини. — Если в гостиную Гриффиндора, то я не уверен, что одет достаточно бедно. — К профессору Макгонагалл. Вот это подействовало. Не на Нотта, конечно. На Забини — немного: его улыбка стала уже, хотя не исчезла. Малфой напрягся сразу, и Гермиона заметила это прежде, чем он успел спрятать. Плечи остались прямыми, подбородок поднятым, но пальцы на палочке сжались сильнее, и в этом коротком движении было столько злости, что Гермиона почти физически почувствовала, как воздух между ними стал плотнее. — Не драматизируй, Грейнджер, — сказал он. — Мы стояли в коридоре. — После отбоя. С алкоголем. У закрытой галереи, которую пытались открыть. — Ты не можешь доказать последнее. — Зато могу доказать первое, второе и третье, — Гермиона посмотрела на чайник. — И мне этого вполне хватит. — Мерлин, — выдохнул Забини. — Она считает пунктами. Это даже хуже, чем я думал. — Забини, ещё слово — и я добавлю персональное взыскание за попытку быть невыносимым. — Попытку? — Блейз чуть повернулся к Тео. — Слышал? Я недорабатываю. — Ты всегда недорабатываешь, — ответил Нотт, не сводя глаз с Гермионы. Гермиона почувствовала, как раздражение поднимается выше, к лицу, к вискам, к челюсти, которую она сжала так сильно, что зубы неприятно скользнули друг о друга. Ей не нравилось, что они не воспринимают её всерьёз. Нет, хуже: ей не нравилось, что они воспринимают, но делают вид, будто нет. В этом была какая-то особая слизеринская наглость — не прямой отказ подчиниться, а постоянное скольжение по краю, где каждую фразу можно было вывернуть шуткой, каждое действие — случайностью, каждую вину — недоразумением. — Хватит, — сказала она тише, и, возможно, именно поэтому они наконец замолчали. — Вы нарушили правила. Я староста. Я обязана сообщить. — Обязана, — повторил Тео, будто пробовал слово на вкус. — Это, наверное, утомительно. Гермиона повернулась к нему полностью. — Что именно? — Постоянно быть обязанной. Малфой резко посмотрел на Нотта, почти предупреждающе. Забини, наоборот, заинтересовался, даже чайник опустил чуть ниже. Гермиона заметила оба движения, и это только сильнее её насторожило. — Не пытайся перевести разговор на меня, Нотт. — Я и не пытаюсь. Разговор уже о тебе. — Нет. Разговор о трёх слизеринцах, которые решили, что школьные правила существуют для всех, кроме них. — Они действительно существуют не для всех, — лениво сказал Малфой. — Драко, — произнёс Нотт, не повышая голоса. И Малфой, что было очень странно, замолчал. Не сразу, конечно. Сначала его лицо стало таким, будто он собирался сказать что-то ещё более мерзкое, чем обычно, но потом он всё-таки сжал губы и отвернулся к двери. Гермиона отметила это про себя. Не потому, что ей было интересно, кто из них кого слушается. Просто это могло пригодиться. В теории. Нотт оттолкнулся от стены и сделал шаг к ней. Не слишком близко — ровно настолько, чтобы разговор перестал быть общим и стал каким-то неправильно личным, хотя вокруг всё ещё стояли Малфой с Забини, пахло огневиски из дурацкого чайника, и за дверью галереи, если прислушаться, что-то тихо поскрипывало, будто старые рамы двигались сами по себе. — Хорошо, — сказал Тео. — Веди нас к Макгонагалл. Гермиона моргнула. — Что? — Ты сказала, что обязана. Значит, веди. Она прищурилась. Это было слишком просто. Люди, которые действительно готовы идти к Макгонагалл, не говорят об этом таким голосом. Они ворчат, ругаются, пытаются договориться, огрызаются, в крайнем случае изображают раскаяние. Нотт же произнёс это почти вежливо, и от этой вежливости Гермионе захотелось проверить, нет ли у неё за спиной открытого люка. — Ты думаешь, я не поведу? — Я думаю, ты поведёшь, если решишь, что это правильно, — сказал Нотт. — И не поведёшь, если поймёшь, что это бессмысленно. — Нарушение правил не бессмысленно. — Наказание иногда бывает бессмысленным. — Удобная мысль для человека, которого только что поймали. — Удобные мысли тоже могут быть правдивыми. Малфой раздражённо выдохнул. — Нотт. — Тебя никто не заставляет слушать, — не поворачиваясь, сказал Тео. — К сожалению, заставляет ситуация. — Тогда страдай молча. Забини тихо засмеялся, и чайник в его руках опасно качнулся. Гермиона автоматически глянула на него — и увидела, как под крышкой блеснуло что-то красноватое, не отражение факела, а будто маленькая искра. Она подумала, что если этот идиот сейчас прольёт огневиски на пол, коридор провоняет так, что Филч сбежится быстрее, чем сова на бекон. Почему именно на бекон — она не знала. Мысль была странная, усталая, совершенно не к месту, и от этого раздражение стало ещё сильнее. — Я всё равно отведу вас к профессору Макгонагалл, — сказала она, но уже слышала, что голос звучит не так уверенно, как минуту назад. Это было ужасно. Она ненавидела, когда её собственный голос предавал её раньше, чем она успевала решить, что думает. Нотт, конечно, услышал. — Можешь, — сказал он. — И завтра утром Слизерин потеряет баллы, мы получим взыскание, Макгонагалл будет недовольна, Снейп сделает вид, что это личное оскорбление, Филч начнёт ходить по коридорам чаще, галерею проверят, дверь усилят, и через неделю всё равно кто-нибудь найдёт другой вход. — Что значит другой вход? Блейз прикрыл глаза, как человек, который только что услышал, как друг сказал лишнее, но не собирается его спасать, потому что слишком интересно посмотреть, чем это закончится. Малфой процедил: — Нотт, ты идиот. — Нет, — Тео чуть наклонил голову. — Я просто устал делать вид, что Грейнджер глупая. Гермиона застыла. Это было неприятно не потому, что прозвучало как комплимент. Комплименты от слизеринцев, особенно от таких, всегда нужно было брать щипцами и сначала проверять на яд. Неприятно было потому, что она вдруг поняла: он действительно не играет с ней в обычную игру. Малфой пытался разозлить, Забини — рассмешить или сбить с толку, а Нотт… Нотт предлагал ей что-то другое. Не уважение, нет, это было бы слишком простое слово. Скорее признание факта: она способна понять больше, чем ей собирались показать. И это почему-то задело. — Ты хочешь сказать, что здесь есть другой вход? — медленно спросила она. — Я хочу сказать, что ты собираешься запрещать вещь, о которой ничего не знаешь. — Я знаю достаточно. — Нет, — сказал Тео. Спокойно. Даже мягко, что оказалось хуже. — Ты знаешь, что мы стоим у двери после отбоя. Ты знаешь, что у Блейза чайник с огневиски, хотя он будет отрицать это ещё минут десять из чувства стиля. Ты знаешь, что Малфой пытался снять защиту, потому что он не умеет стоять рядом с запертой дверью и не выглядеть виноватым. Но ты не знаешь, что за дверью. — Запрещённая галерея. — Сегодня — да. Гермиона смотрела на него, и в голове у неё неприятно быстро складывались кусочки. Закрытая галерея. Огневиски. Трое старшекурсников, которые явно не собирались просто сидеть на пыльном полу и рассказывать друг другу страшные истории. Другой вход. “Сегодня — да”. И ещё то, как Малфой всё сильнее злился не на неё даже, а на Нотта, будто тот нарушал не школьное правило, а какое-то их внутреннее, гораздо более важное. — Что происходит после отбоя? — спросила Гермиона. Забини улыбнулся шире. — О, вот теперь разговор стал интереснее. — Ничего, что касается её, — резко сказал Малфой. — Вообще-то, — Нотт наконец повернулся к нему, — сейчас как раз касается. Она нас поймала. — Потому что ты решил тащить чайник через главный коридор. — Это был не главный коридор. — Ты понимаешь, что она Грейнджер? — Да, Драко. Я узнал её по тону. — Она сдаст нас. — Возможно. — Нотт. В голосе Малфоя появилось что-то такое, от чего Гермиона вдруг перестала думать только о баллах и нарушениях. Там была не просто злость. Страх? Нет, не совсем. Скорее ярость человека, у которого из рук вытаскивают то, что он считал спрятанным. Малфой вообще плохо переносил, когда кто-то кроме него решал, что должно быть показано, а что нет. Это Гермиона знала слишком хорошо: он мог быть наглым, жестоким, высокомерным, но больше всего он ненавидел выглядеть не хозяином положения. И сейчас он не был хозяином положения. Эта мысль была мелкой, злорадной и совершенно не старостинской. Гермиона отогнала её, но не очень далеко. — Я не собираюсь участвовать ни в чём незаконном, — сказала она. — Поздно, — Блейз поднял чайник чуть выше. — Ты уже стоишь рядом с нами после отбоя. Если нас сейчас поймают, тебе тоже придётся объяснять, почему ты не закричала сразу. — Я исполняю обязанности старосты. — С палочкой, в тёмном коридоре, разговаривая с тремя слизеринцами у закрытой галереи, — Блейз сделал сочувственное лицо. — Звучит подозрительно. Я бы тебе не поверил. Гермиона смерила его взглядом. — Какое счастье, что твоё мнение не учитывается в дисциплинарных вопросах. — Пока нет. Но я открыт к реформам. Нотт снова посмотрел на неё, и в этот раз в его лице появилось что-то почти весёлое. Не улыбка Забини, не мерзкая усмешка Малфоя, а едва заметное движение у рта, будто Гермиона сказала именно то, что он ожидал услышать, и, к своему раздражению, не разочаровала его. — Сделка, — сказал он. — Нет. — Ты даже не услышала условия. — Потому что любые условия, которые начинаются со слова “сделка” в тёмном коридоре после отбоя, обычно заканчиваются отработкой, травмой или статьёй в школьных правилах, которую потом называют чьей-то фамилией. — Не всегда. Иногда они заканчиваются хорошей историей. — Меня не интересуют хорошие истории. — Врёшь, — сказал Тео. Гермиона почувствовала, как лицо стало горячее. Не от смущения — от злости, конечно. От возмущения. От того, что какой-то Нотт, с которым она за все годы учёбы едва ли разговаривала больше пяти раз, вдруг позволял себе говорить с ней так, будто имел доступ к её мыслям, к этим нелепым, неудобным мыслям, которые она сама старалась не трогать. — Осторожнее, — сказала она. — Я всегда осторожен. — Не заметно. — Это потому, что ты смотришь на Малфоя. Он портит общую картину. — Пошёл ты, Нотт, — тихо сказал Драко. — Видишь? — Тео даже не повернулся. — Никакой эстетики. Забини всё-таки засмеялся — не громко, но достаточно, чтобы один из портретов на стене открыл глаз, раздражённо пробормотал что-то про “молодёжь без воспитания” и снова отвернулся. Гермиона машинально подняла палочку, готовая наложить заглушающие чары, и только потом поняла, что делает это не для того, чтобы поймать нарушителей, а чтобы их не услышали. Она опустила руку. Мерлин. — Условия, — сказал Нотт, будто ничего не заметил, хотя, конечно, заметил всё. — Ты не ведёшь нас к Макгонагалл сегодня. Не снимаешь баллы. Не задаёшь вопросов Филчу, портретам, привидениям и кому бы то ни было ещё. А мы показываем тебе, что происходит после отбоя на самом деле. — Нет, — сказал Малфой одновременно с Гермионой. На секунду это было почти смешно. Настолько почти, что Забини поднял брови и посмотрел между ними, как зритель на теннисном матче. — У вас уже получается, — сказал он. — Не знаю что, но получается. Гермиона не удостоила его ответом. — Я не собираюсь идти с вами неизвестно куда. — Сегодня и не надо, — ответил Тео. — Сегодня уже поздно. И ты слишком злая, чтобы быть внимательной. — Я внимательная всегда. — Нет. Когда ты злая, ты начинаешь доказывать, что права, и пропускаешь детали. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, и закрыла, потому что, к её огромному неудовольствию, это было… не полностью неправдой. Она действительно могла пропускать детали, когда была занята тем, чтобы удержать позицию. Особенно если напротив стояли люди, которые всеми силами пытались сделать так, чтобы она выглядела занудой, истеричкой или школьным приложением к Макгонагалл. Малфой заметил её короткую паузу и, конечно, решил в неё ударить. — Потрясающе. Нотт сказал две туманные фразы, и ты уже задумалась. Гриффиндорская принципиальность, видимо, дешевле, чем я думал. Гермиона повернулась к нему так резко, что мантия ударила по ногам. — А твоя смелость, видимо, заканчивается там, где начинается разговор без оскорблений. Малфой побледнел. То есть нет, он и так был бледный, но теперь лицо стало каким-то совсем холодным, восковым в свете факела, и на секунду Гермионе показалось, что она сказала больше, чем собиралась. Не грубее. Просто точнее. Это ощущение было странным: как будто она не врезала ему по лицу, а случайно задела синяк под одеждой, о котором не знала. Он шагнул к ней. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — Тогда объясни, — сказала Гермиона. И вот тут Малфой остановился. Не потому, что не мог придумать очередную гадость. Мог. У него, наверное, был целый внутренний шкаф с гадостями, отсортированными по факультетам, происхождению и степени публичного унижения. Но объяснить — нормально, прямо, без яда — он не мог. Или не хотел. Или не умел. Гермиона вдруг подумала, что это, возможно, почти одно и то же. — Не трать на него честные вопросы, — сказал Нотт. — Он их пугается. — Я стою здесь, Нотт. — Да. Поэтому я говорю достаточно громко. Забини медленно покачал головой. — Сегодня вы оба особенно невыносимы. Грейнджер, пожалуйста, соглашайся быстрее, пока они не начали выяснять, кто из них драматичнее смотрит в темноту. У меня чайник тяжёлый. — Я не соглашалась, — сказала Гермиона. — Но уже не отказалась так быстро, как в первый раз. Гермиона посмотрела на него с искренним желанием превратить чайник в жабу. Чайник, не Забини. Хотя, если быть совсем честной, второе тоже имело определённую привлекательность. — Если вы думаете, что я позволю втянуть себя в какую-то слизеринскую игру… — Это не слизеринская игра, — сказал Нотт. — Тогда чья? — Ночная. Это слово прозвучало глупо. Даже театрально. Гермиона должна была закатить глаза, сказать, что он слишком много общается с портретами романтических идиотов, и на этом закончить разговор. Но почему-то не сказала. Может быть, из-за того, как он это произнёс — не красиво, не таинственно, а просто. Будто речь шла о вещи, которая действительно существовала где-то рядом с обычным Хогвартсом, за его расписанием, правилами, факультетскими столами, списками домашнего задания и всеми этими дневными ролями, в которые они входили каждое утро, даже если ночью успевали из них выбраться. Гермиона не хотела думать о ролях. Совсем. Она была Гермионой Грейнджер. Отличницей. Старостой. Лучшей подругой Гарри Поттера. Человеком, который проверял, все ли сделали домашнее задание, даже когда никто его об этом не просил. Человеком, который всегда знал, что правильно. Или, по крайней мере, должен был знать. И вот трое слизеринцев стояли перед ней с чайником огневиски, запертой дверью и предложением посмотреть на то, что она собиралась запретить, не понимая. Это было возмутительно. И, к сожалению, интересно. Именно “к сожалению”, потому что интерес был не тем чувством, которое можно было удобно оправдать. Возмущение — можно. Долг — можно. Подозрение — прекрасно, даже полезно. А интерес… интерес означал, что какая-то часть её, маленькая, усталая, раздражающе живая, действительно хотела узнать, что за дверью. Не чтобы участвовать. Разумеется, нет. Чтобы понять. Чтобы убедиться, что это опасно. Чтобы потом остановить. Чтобы иметь основания. Да, именно так. — Я не доверяю вам, — сказала она. — Разумно, — ответил Тео. — Вообще-то, я имела в виду, что это причина отказаться. — А я — что это причина прийти. Малфой резко усмехнулся. — Ты правда хочешь пустить её туда? — Я хочу, чтобы она перестала стоять снаружи и делать вид, что знает, что внутри. — Она Грейнджер. — Ты уже говорил. — Повторяю, потому что ты, кажется, не понял. — Я понял. Просто не вижу проблемы. — Конечно не видишь, — Малфой посмотрел на Гермиону так, будто она была не человеком, а заклинанием, которое вот-вот выйдет из-под контроля. — Ты не будешь потом разгребать. — А ты будешь? — спросил Нотт. Это было сказано тихо, почти небрежно, но Малфой замолчал так резко, что Гермиона снова почувствовала: здесь есть что-то большее, чем школьная вечеринка. Или ей хотелось так думать, потому что обычная школьная вечеринка не объясняла этого напряжения. Хотя, возможно, она просто слишком привыкла искать смысл там, где подростки были обычными идиотами с алкоголем. Забини вдруг вздохнул и переставил чайник из одной руки в другую. — Предлагаю практическое решение. Грейнджер, ты сейчас уходишь и делаешь вид, что нас не видела. Мы делаем вид, что ты не заставила нас испытать коллективный нравственный кризис. Завтра в без четверти двенадцать ты приходишь сюда. Или не приходишь. Если не приходишь — прекрасно, Малфой будет счастлив, Нотт сделает вид, что ему всё равно, я выпью твою порцию чего-нибудь не слишком отвратительного. Если приходишь — смотришь сама и потом уже решаешь, хочется тебе продолжать быть школьной совестью или иногда можно взять выходной. — У школьной совести нет выходных, — сказала Гермиона. — Вот именно, — Блейз улыбнулся. — Звучит ужасно. Гермиона ненавидела то, что он не ошибался. Не полностью. Конечно, она бы никогда не признала этого вслух, особенно в тёмном коридоре перед тремя слизеринцами, один из которых смотрел на неё как на проблему, второй — как на забаву, а третий — как на задачу, которую уже начал решать. Но где-то глубоко, под правильными словами, под списками причин, под ощущением долга, сидела неприятная усталость. От себя тоже. От необходимости каждый раз быть человеком, который говорит “нет”, пока все остальные живут. Глупо живут, опасно, неправильно, с последствиями, но живут. — Я не собираюсь пить, — сказала она. — Никто не просит, — ответил Нотт. — Не собираюсь играть в ваши игры. — Посмотришь. — Не собираюсь покрывать нарушения правил. — Сегодня уже покрываешь. Гермиона вскинула голову. — Я ещё ничего не решила. — Нет, решила, — сказал Тео. — Если бы ты собиралась вести нас к Макгонагалл, мы бы уже шли. Коридор на секунду стал слишком тихим. Где-то далеко скрипнула лестница, видимо, опять меняя направление для какого-нибудь несчастного первокурсника, хотя первокурсников после отбоя на лестницах быть не должно было. Один факел слева затрещал, и тень от чайника в руках Забини дернулась по стене так нелепо, что Гермиона поймала себя на мысли: если Филч сейчас выйдет из-за угла, вся эта сцена будет выглядеть совершенно идиотски. Трое слизеринцев. Она. Чайник. Закрытая галерея. И разговор, который слишком быстро перестал быть простым нарушением. Она должна была сказать: “Идём”. Должна была. Вместо этого Гермиона медленно убрала палочку в рукав. Малфой заметил первым. Конечно. — Ты шутишь, — сказал он. — Нет, — ответила Гермиона, глядя на него. — Я просто решила, что сегодня у меня нет времени слушать, как профессор Макгонагалл читает вам лекцию, которую вы всё равно не поймёте. — Удобно. — Да, Малфой. Я специально строю свою жизнь вокруг твоего удобства. Блейз тихо присвистнул. — Мне начинает нравиться этот вечер. — Закрой рот, Забини, — одновременно сказали Гермиона и Малфой. На этот раз Тео улыбнулся. По-настоящему, хоть и коротко. Гермиона увидела это краем глаза и почему-то почувствовала себя так, будто проиграла не спор, а какую-то первую маленькую партию, правил которой ещё не знала. — Завтра, — сказал Нотт. — Без четверти двенадцать. — Я не сказала, что приду. — Разумеется. — И если я увижу хоть одного младшекурсника, опасное заклинание или что-нибудь, что может навредить школе… — Ты произнесёшь очень длинную речь, — подсказал Забини. — Я сдам вас всех. — Тоже вариант. — И чайник, — добавила Гермиона. Блейз посмотрел на чайник с почти настоящей нежностью. — Он не переживёт Азкабан. — Ему будет полезно подумать о своих ошибках. Малфой всё ещё смотрел на неё зло. Не как обычно, не с привычным отвращением, которое он доставал для неё в Большом зале или на уроках, а с какой-то более личной яростью. Будто её согласие, даже такое условное, раздражённое, не настоящее согласие вовсе, было для него хуже, чем если бы она действительно потащила их к Макгонагалл. — Не приходи, Грейнджер, — сказал он тихо, когда она уже сделала шаг назад. Гермиона остановилась. — Это предупреждение? — Это совет. — От тебя? Как щедро. — Я серьёзно. Вот это было ошибкой с его стороны. Потому что он и правда сказал серьёзно — без привычного яда, без театрального презрения, почти грубо, но не насмешливо. И Гермиона, которая уже собиралась уйти, вдруг почувствовала, как любопытство снова шевельнулось внутри, мерзкое, живучее, совсем не к месту. Она повернулась к нему. — Тогда скажи почему. Малфой сжал челюсть. Забини отвёл взгляд к чайнику, будто тот внезапно стал невероятно интересным. Нотт молчал. Гермиона ждала. Одна секунда. Вторая. Третья. Малфой ничего не сказал. Ну конечно. Она усмехнулась — не весело, скорее устало. — Так я и думала. — Ты всегда так думаешь, — бросил он. — А ты всегда даёшь для этого достаточно причин. Она развернулась и пошла обратно по коридору, чувствуя их взгляды у себя между лопаток. Это было глупое ощущение, физически глупое: взгляды не могли касаться, не могли оставить след, не могли заставить кожу под мантией стать слишком чувствительной к холодному воздуху. И всё равно она шла чуть быстрее, чем хотела, будто боялась передумать, вернуться, сказать что-то ещё, потребовать нормального объяснения, забрать чайник, снять баллы, сделать хоть что-нибудь правильное и окончательное. За спиной послышался голос Забини: — Грейнджер? Она остановилась, но не обернулась. — Что? — Если всё-таки придёшь, не надевай школьные туфли. Они скрипят так, будто ты пришла арестовывать мебель. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Забини? — Да? — Если завтра я всё-таки приду, первым делом я превращу твой чайник в ботинок. Он рассмеялся. Тихо, довольно, почти тепло, и это почему-то окончательно разозлило её. Она пошла дальше. Коридоры обратно к гриффиндорской башне казались длиннее, чем обычно. Гермиона несколько раз проверила пустые классы, хотя прекрасно понимала, что делает это уже скорее для вида, чем по необходимости. Ей нужно было вернуть себе ощущение нормальности: вот дверь, вот запертый кабинет, вот портрет, который храпит, вот список правил в голове, вот она сама — человек, который знает, что правильно. Но мысль о галерее всё равно шла рядом, не отставала, как назойливый кот миссис Норрис, только без светящихся глаз и с голосом Тео Нотта: “Ты собираешься запрещать вещь, о которой ничего не знаешь”. Наглость какая. Совершенная, невозможная наглость. Она не собиралась приходить. Конечно, нет. Это даже обсуждать было смешно. У неё были обязанности, домашнее задание по древним рунам, эссе для Слизнорта, Гарри, которому явно нужна была помощь с чем-то, о чём он опять не хотел говорить прямо, Рон, который с утра наверняка будет возмущаться, что она “слишком серьёзно относится к старостинству”, хотя если бы она не относилась серьёзно, он же первый сказал бы что-нибудь вроде “ну ты же староста”. У неё была нормальная жизнь. Сложная, да. Утомительная. Иногда тесная. Но нормальная. Ей не нужны были слизеринские ночные игры. Ей не нужен был Малфой, который вдруг говорил серьёзно и тут же прятался обратно за мерзость. Ей не нужен был Забини с чайником и улыбкой человека, которому всё слишком легко сходит с рук. И уж точно ей не нужен был Нотт, который смотрел на неё так, будто она уже сделала выбор, просто ещё не получила официального уведомления от собственной головы. К Полной Даме она подошла злая, уставшая и почти уверенная, что завтра напишет Макгонагалл записку о подозрительной активности у закрытой галереи. Не обо всём, конечно. Просто о галерее. Просто чтобы проверили. Это было бы разумно. Осторожно. Правильно. — Пароль? — сонно спросила Полная Дама, открыв один глаз. На ней была ночная шапочка с таким огромным бантом, что Гермиона даже в своём состоянии на секунду отвлеклась. — Вишнёвый трюфель. — Как скучно, — пробормотала Дама, но портрет всё-таки отъехал. В гостиной было почти темно. В камине догорали угли, на столе кто-то оставил раскрытый учебник по трансфигурации, рядом валялся пергамент с незаконченным рисунком снитча, на диване лежал забытый красно-золотой шарф. Всё было таким знакомым, таким гриффиндорским, что Гермиона вдруг почувствовала не облегчение, а странную усталую тесноту. Будто комната стала чуть меньше, чем вечером. Или она сама пришла не совсем той, какой уходила. У лестницы в спальню она задержалась, прислушалась. Сверху доносилось ровное дыхание девочек, тихий скрип кровати, где кто-то перевернулся во сне, и очень слабый запах лавандового мыла. Нормальная ночь. Обычная. Правильная. Гермиона поднялась наверх, стараясь не шуметь. В спальне было прохладно; окно кто-то оставил приоткрытым, и занавеска слегка шевелилась от сквозняка. Лаванда спала, раскинувшись так, будто занимала не одну кровать, а всю башню, Парвати свернулась под одеялом, на тумбочке у неё мигал крошечный зачарованный браслет. Гермиона переоделась быстро, аккуратно сложила мантию на стул и только тогда услышала тихий металлический звук. Что-то упало из кармана и покатилось по полу. Она замерла. Маленький предмет остановился у ножки кровати, блеснув в лунном свете. Гермиона наклонилась, подняла его двумя пальцами и нахмурилась. Пуговица. Серебряная, круглая, чуть выпуклая, с крошечным узором по краю, похожим то ли на лавровые листья, то ли на змеиную чешую — в полумраке было не разобрать. Она точно не принадлежала её мантии. Не могла. У Гермионы не было одежды с такими пуговицами, да и вообще подобная вещица выглядела слишком дорогой, слишком аккуратной, слишком… слизеринской, если у пуговиц мог быть факультет. Она сжала её в ладони. Холодная. Обычная. Гермиона резко выдохнула, почти рассмеялась над собой и положила пуговицу на тумбочку рядом с часами. Ну конечно. Кто-то из них подбросил её. Нотт, скорее всего. Или Забини, если у него были настолько ловкие руки, что он мог сделать это, пока держал чайник. Малфой вряд ли. Малфой скорее бросил бы её ей в лицо и сказал, что она украла фамильное серебро. Это была просто очередная глупая игра. Гермиона легла, натянула одеяло до плеч и закрыла глаза. Она не пойдёт. Разумеется, не пойдёт. Она просто утром отдаст пуговицу Нотту, желательно при свидетелях, чтобы он понял, что его дешёвые фокусы на неё не действуют. Или выбросит. Или отдаст Макгонагалл как вещественное доказательство. Хотя вещественное доказательство чего? Серебряной наглости? Незаконного оборота пуговиц после отбоя? Глупость. Она повернулась на бок, уткнулась щекой в прохладную подушку и попыталась думать о чём-нибудь другом: о рунах, о завтрашнем расписании, о том, что надо напомнить Рону переписать эссе, потому что Снейп точно не примет лист, на котором три раза зачёркнуто “зелья — это издевательство”. Но мысли всё равно возвращались к галерее. К чайнику. К Малфою, который сказал “не приходи” так, будто на секунду забыл, что она должна его ненавидеть. К Нотту, который вообще слишком много понимал для человека, с которым она почти не разговаривала. Гермиона открыла глаза и посмотрела на часы. 23:44. Она раздражённо отвернулась. Нет. Даже думать не надо. На тумбочке что-то тихо щёлкнуло. Не громко. Почти незаметно. Как будто металл чуть расширился от тепла. Гермиона медленно повернула голову. Стрелка часов сдвинулась. 23:45. Серебряная пуговица лежала рядом с ними и едва заметно светилась изнутри — не ярко, не красиво, не как украшение, а так, будто в холодном металле кто-то разбудил маленькую упрямую искру. Гермиона не сразу взяла её в руку. Несколько секунд просто смотрела, чувствуя, как раздражение, усталость, любопытство и совершенно идиотское предчувствие смешиваются в одно неприятно живое чувство. Потом всё-таки протянула пальцы. Пуговица была тёплой. Не горячей. Просто тёплой — как чужая ладонь, которую она не просила. Гермиона сжала её в кулаке, закрыла глаза и почти беззвучно выругалась. Завтра она не пойдёт. Наверное.