После отбоя

Утром пуговица была холодной. Гермиона проверила это сразу после пробуждения, хотя, конечно, не собиралась проверять. Она вообще не собиралась больше думать о дурацкой серебряной пуговице, о закрытой галерее, о Малфое с его “не приходи” и тем более о Теодоре Нотте, который каким-то образом умудрился за десять минут разговора в тёмном коридоре вывести её из себя сильнее, чем многие люди за целый учебный год. Но рука всё равно потянулась к тумбочке раньше, чем она успела нормально проснуться, и пальцы сами нащупали маленький круглый металл рядом с часами. Холодный. Совершенно обычный. Даже неприятно обычный, потому что ночное свечение теперь казалось чем-то вроде сна, глупого полубреда от усталости, патруля, недосыпа и чрезмерного количества слизеринцев в одном коридоре. Гермиона села на кровати, прижала пуговицу к ладони и несколько секунд смотрела на неё так, будто та была обязана объясниться. Пуговица, разумеется, молчала. Из соседней кровати донеслось сонное бормотание Лаванды. Парвати, уже почти проснувшаяся, на ощупь искала под подушкой заколку, и занавески вокруг её кровати были приоткрыты настолько, что Гермиона видела торчащую наружу босую пятку. За окном светало серым, сырым, неприятным светом, который в Хогвартсе почему-то особенно хорошо подходил к двойному зельеварению. Комната пахла лавандовым мылом, холодным камнем и девичьими духами, которые Лаванда брызгала так щедро, будто собиралась не на уроки, а на свидание с человеком, у которого полностью отсутствовало обоняние. Обычное утро. Нормальное. И именно поэтому вчерашний вечер выглядел ещё глупее. Гермиона положила пуговицу обратно на тумбочку, потом тут же передумала, взяла её снова и спрятала в карман мантии. Не потому что собиралась ею пользоваться. Нет. Просто оставлять неизвестный зачарованный предмет рядом с кроватью было неразумно. Нельзя было исключать, что он мог нагреться, засветиться, запищать, позвать Нотта или, что было бы совсем отвратительно, начать говорить голосом Забини. Лучше держать его при себе, пока она не разберётся, что это такое. И, может быть, вернёт. При свидетелях. Очень спокойно. В Большом зале она почти сразу поняла, что спокойствия сегодня не будет. Гарри сидел над тарелкой с тостами, как над чем-то подозрительным, и листал “Ежедневный пророк”, хотя на самом деле почти не читал: его взгляд прыгал по строкам слишком быстро и каждый раз возвращался к одной и той же колонке. Рон ел яичницу с таким видом, будто это была личная победа над понедельником, хотя был вторник, и Гермиона несколько минут думала, исправлять ли его, когда он буркнул что-то про “ненавижу понедельники”. Потом решила, что не стоит. Иногда человеку нужно дать ошибиться хотя бы в дне недели. — Ты сегодня какая-то странная, — сказал Рон, даже не поднимая головы от тарелки. Гермиона взяла чайник с настоящим чаем — нормальным, утренним, без огневиски и чужих мерзких улыбок — и налила себе слишком много, так что чай почти перелился через край чашки. — Я не странная. Я не выспалась. — Из-за патруля? — Да, Рон. Из-за патруля. — Я говорил, старосты — это проклятие, — он ткнул вилкой в яичницу. — Только легальное. Гарри наконец поднял глаза от газеты. — Что-то было ночью? Гермиона почувствовала, как пальцы на ручке чашки чуть напряглись. Не сильно. Едва заметно. Но ей самой это сразу не понравилось, потому что если она начинает замечать такие мелочи в себе, значит, уже врёт хуже обычного. — Ничего особенного, — сказала она и отпила чай, чтобы не пришлось сразу продолжать. Чай был горячий, обжёг язык, и это оказалось почти удобно: можно было поморщиться от него, а не от собственного ответа. — Несколько портретов спорили, один второкурсник перепутал лестницы, Филч пытался доказать, что кто-то украл у него список наказаний, хотя, скорее всего, он сам его положил не туда. — То есть обычная романтика старостинства, — сказал Рон. — Примерно. Гарри смотрел на неё ещё секунду. Не подозрительно даже, а внимательно, по-гарриному — устало, слишком серьёзно для завтрака, с этим своим выражением, будто он постоянно ждал, что за обычными словами окажется что-то плохое. Гермиона отвела взгляд первой, потому что не хотела сейчас объяснять ему, почему ей не хочется объяснять. Это было бы слишком сложно, а главное — слишком честно. За столом Слизерина Малфой сидел спиной к ней. Конечно, она это заметила. Было бы глупо делать вид, что нет. Человек не может целый вечер слушать, как тебе говорят “не приходи”, а потом не заметить этого человека на завтраке, особенно если он сидит так демонстративно ровно, будто позвоночник ему выдали вместе с фамильным кольцом. Рядом с ним Забини лениво размешивал что-то в кубке, слишком довольный собой для утра, а Нотт читал книгу, положив её рядом с тарелкой, и выглядел так, будто вообще не участвовал вчера ни в каком нарушении правил. Вот это раздражало особенно. Гермиона поймала себя на том, что смотрит слишком долго, и резко отвернулась к своему тосту. Тост за это время успел остыть, размокнуть от масла по краям и стать таким же жалким, как её попытки убедить себя, что она не думает о сегодняшних без четверти двенадцать. Она не пойдёт. Это решение было принято сразу, ещё ночью, и утро только укрепило его. Потому что в дневном свете всё выглядело очевиднее: трое слизеринцев поймали её на крючок любопытства, подкинули зачарованную пуговицу, поговорили достаточно нагло, чтобы она почувствовала себя вызванной на спор, и теперь, скорее всего, ждут, что она придёт, чтобы потом посмеяться. Может быть, там вообще ничего нет. Может быть, за галереей просто пыль, сломанные стулья и несколько идиотов с чайником. Может быть, вся “ночная” история — очередная слизеринская проверка на то, насколько легко вывести Грейнджер из равновесия. Она не пойдёт. К обеду это превратилось уже почти в фразу-заклинание. Гермиона повторяла её, пока писала заметки по древним рунам, пока слушала, как Слизнорт восторженно рассказывал о каком-то выпускнике, который “весьма удачно женился и сделал блестящую карьеру”, пока Рон пытался одолжить у неё перо и в итоге капнул чернилами на рукав. Она не пойдёт. Она слишком разумна, чтобы идти. Она староста. У неё есть обязанности. Она не обязана доказывать Нотту, что не боится. Не обязана объяснять Малфою, что сама решит, куда ей приходить. Не обязана позволять Забини считать её частью какой-то шутки. К вечеру она уже так устала от собственного “не пойдёт”, что начала злиться на всех вокруг просто за то, что они существовали. — Гермиона, ты слушаешь? — спросил Рон в гостиной, когда она в третий раз перечитала одну и ту же строчку в учебнике и всё равно не поняла, что там написано. — Да. — Я спросил, можно списать начало эссе? — Нет. — Ты даже не знаешь, какого эссе. — Тем более нет. Гарри, сидевший в кресле напротив, тихо усмехнулся, но почти сразу снова уткнулся в учебник. В камине потрескивали дрова, от них пахло дымом и чем-то сладким, на столе валялись перья, обёртки от конфет, чей-то забытый шарф и две шахматные фигуры, которые, кажется, обиделись на Рона и теперь демонстративно стояли к нему спиной. Гостиная была тёплой, шумной, привычной. Кто-то спорил у окна, кто-то смеялся на диване, первокурсники шептались слишком громко, потому что ещё не научились шептаться нормально. Это был тот самый Гриффиндор, который Гермиона знала до каждой царапины на столе. И всё равно весь вечер она чувствовала в кармане холодную пуговицу. Она не светилась. Не грелась. Просто лежала там — маленькая, твёрдая, нелепая. Но Гермионе казалось, что карман из-за неё стал тяжелее. Совершенно невозможно, конечно. Пуговица почти ничего не весила. Но иногда предметы весили не металлом. В половине одиннадцатого она закрыла учебник. — Я пойду спать. Рон поднял голову. — Уже? Ты же обычно сидишь до тех пор, пока у книжек не начинается депрессия. — Смешно. — Я старался. Гарри посмотрел на неё внимательнее. — Всё нормально? И вот это было хуже всего. Не Рон, не шутки, не подозрения, а это простое “всё нормально?”, сказанное слишком тихо, почти без давления. Гермиона могла врать резкости. Могла отбиваться от чужого раздражения. Но когда Гарри спрашивал так, будто действительно готов был услышать ответ, ей становилось неприятно. Потому что нормального ответа не было. “Я, возможно, собираюсь ночью пойти к закрытой галерее, куда меня пригласили трое слизеринцев, потому что один из них сказал, что я не знаю, что запрещаю, второй сказал не приходить слишком серьёзно, а третий держал чайник с огневиски так, будто это самая естественная вещь в мире”. Да, отличное объяснение. — Просто устала, — сказала Гермиона. — Патруль вчера был длинный. — Ладно, — Гарри кивнул, но взгляд не отвёл сразу. — Спокойной ночи. — Спокойной. Она поднялась в спальню, переоделась, почистила зубы, разложила книги на завтра, поправила стопку пергаментов, зачем-то заново сложила мантию, хотя сделала это утром, и наконец села на кровать, глядя на часы. 23:31. Ну вот. Если она сейчас ляжет, через десять минут уснёт. Может быть, через пятнадцать. В любом случае к без четверти двенадцати она уже будет достаточно сонной, чтобы никуда не идти. А если пуговица снова нагреется, она просто проигнорирует. Очень просто. Люди постоянно игнорируют разные вещи: письма, подозрения, неприятные разговоры, собственные желания, Рона, когда он в третий раз пересказывает один и тот же смешной момент с квиддича. Игнорировать пуговицу должно быть не сложнее. В 23:44 Гермиона всё ещё сидела на кровати полностью одетая. Она смотрела на мантию, которая лежала рядом, и ненавидела себя за то, что заранее достала её из шкафа. Нет, не заранее. Просто чтобы убрать. Просто потому, что мантия помялась. Просто потому, что порядок в вещах помогал навести порядок в голове, а в голове сегодня было примерно как в шкафу Рона: всё куда-то засунуто, ничего не находится, и лучше не спрашивать, что там пахнет. На тумбочке щёлкнул металл. Гермиона закрыла глаза. — Нет, — прошептала она едва слышно. Пуговица стала тёплой. Несколько секунд Гермиона не двигалась. Потом подняла её, посмотрела на слабое свечение между пальцами и вдруг почувствовала не торжество любопытства, не азарт, даже не страх. Скорее раздражённую усталость человека, который слишком долго спорил с собой и всё равно проиграл ровно в тот момент, когда сделал вид, что спор неважен. — Только на пять минут, — сказала она себе. Это прозвучало ужасно. Она сама бы не поверила ученику, который произнёс бы такое после отбоя. И всё равно через три минуты Гермиона уже спускалась по лестнице из спальни, держа туфли в руке, потому что слова Забини про скрипящую обувь, к сожалению, оказались не совсем бесполезными. В гостиной почти никого не осталось; у камина дремал четверокурсник с открытым ртом и учебником на груди. Гермиона прошла мимо него на цыпочках, потом остановилась, вернулась, осторожно вынула из его пальцев перо, пока он не уронил его в камин, и только после этого полезла в портретный проход. Даже нарушая правила, она всё равно умудрялась вести себя как староста. Это было почти унизительно. Коридоры ночью выглядели иначе, когда она шла не в патруле. Вчера у неё была причина, значок, право остановить любого. Сегодня — только тёплая пуговица в кармане, слишком быстрое сердцебиение, которое она упрямо списывала на лестницы, и неприятное ощущение, что каждый портрет видит её насквозь. Она старалась идти уверенно, но без каблуков шаги получались мягче, почти чужими. Камень холодил ступни через тонкие чулки, мантия цеплялась за стены, и в какой-то момент Гермиона подумала, что если сейчас её поймает Филч, объяснение “я проверяла, как нарушители чувствуют себя изнутри” звучать будет слабо. Она пришла к закрытой галерее ровно в 23:47. Их там не было. Сначала Гермиона почувствовала облегчение. Потом злость. Потом ещё что-то, совсем неприятное: короткое, глупое разочарование, будто её не просто обманули, а не встретили там, где почему-то должны были встретить. Она стояла перед дверью с цепью, слушала, как где-то далеко стонет сквозняк, и уже собиралась развернуться, когда из тени у гобелена послышался голос: — Две минуты опоздания. Гермиона резко повернулась. Теодор Нотт стоял там, где вчера висел охотник на гобелене. Точнее, сам гобелен теперь был отодвинут в сторону, открывая узкую нишу, о которой Гермиона раньше даже не подозревала. Нотт был без мантии, в тёмном школьном жилете, с ослабленным галстуком и рукавами рубашки, закатанными до локтей. Это почему-то сразу сделало его менее школьным и более настоящим, что Гермионе не понравилось. Люди не должны были становиться настоящими просто из-за закатанных рукавов. — Я не опоздала, — сказала она. — Пришла не в без четверти. — Я не говорила, что приду вообще. — Но пришла. Она сжала губы. — На пять минут. — Конечно. — Я серьёзно. — Я тоже. Они посмотрели друг на друга. В тёмном коридоре это было странно: почти тихо, почти спокойно, хотя внутри у Гермионы всё раздражённо шевелилось. Нотт не улыбался. Не выглядел победителем. Не сказал “я знал”, хотя, наверное, мог бы, и это было бы ужасно. Он просто окинул её взглядом, заметил отсутствие туфель, пуговицу, которую она сжимала в руке, и чуть заметно поднял брови. — Забини будет польщён, — сказал он. — Чем? — Ты послушала его совет. Гермиона тут же почувствовала себя глупо и захотела надеть туфли обратно прямо здесь, даже если они начнут скрипеть так, что разбудят половину замка. — Я не послушала его совет. Я приняла самостоятельное практическое решение. — Так обычно и начинаются самые сомнительные поступки. — Нотт. — Грейнджер. — Я правда уйду через пять минут. — Я правда не собираюсь держать тебя силой. Это прозвучало ровно. Без насмешки. И от этого ей стало чуть легче, хотя она не собиралась признавать даже себе, что нуждалась в этом уточнении. Нотт протянул руку. — Пуговица. Гермиона отступила на полшага. — Зачем? — Чтобы открыть. — Открыть что? Он посмотрел на неё так, будто вопрос был милым в своей наивности. — То, что ты пришла посмотреть. Гермиона нехотя положила пуговицу ему на ладонь. Их пальцы почти не соприкоснулись, но она всё равно заметила, что рука у него холодная. Не ледяная, как у призрака, и не театрально-холодная, как наверняка написал бы кто-нибудь в плохом романе, а обычная рука человека, который слишком долго стоял в каменном коридоре без мантии. Нотт вставил пуговицу в маленькое круглое углубление на деревянной раме за гобеленом. Гермиона раньше никогда его не видела, хотя проходила мимо этой стены десятки раз. Металл вошёл в дерево бесшумно, свет внутри него на секунду стал ярче, и где-то за стеной тихо щёлкнул замок. Не дверь галереи. Что-то другое. Более старое. — Это не главный вход, — сказала Гермиона. — Главный вход для тех, кто хочет, чтобы его поймали. — Вчера вы стояли у главного входа. — Вчера Блейз решил, что чайник не пролезет через этот проход. — И из-за этого вы чуть не попались? — Да. — Это невероятно глупо. — Скажи ему сама, он расстроится и назовёт это критикой его логистики. Нотт отодвинул часть деревянной панели. За ней открылась узкая тёмная лестница, уходящая вниз и вбок, будто Хогвартс в очередной раз решил доказать, что архитектура — это не наука, а настроение. Из прохода тянуло пылью, холодным камнем и чем-то ещё — воском, дымом, сладким алкоголем, духами, мокрой шерстью, и, очень слабо, музыкой. Гермиона замерла. Музыка была настоящей. Не громкой. Скорее глухой, будто шла через стену или из-под пола: низкий ритм, какое-то струнное заклинание, смех, хлопок, снова музыка. Всё это вместе звучало не как мрачный заговор, к которому она, если честно, где-то в глубине была готова. Не как собрание будущих Пожирателей, не как тайный ритуал чистокровных идиотов с родословными и свечами. Это звучало как вечеринка. Обычная, глупая, живая вечеринка. И это почему-то выбило её сильнее. — Передумала? — спросил Нотт. — Нет. — Жаль. Малфой выиграл бы два сикля. — Он поставил на то, что я не приду? — Он сказал, что если ты придёшь, то только для того, чтобы испортить всем вечер. — Очень точное предположение. — Я ему так и сказал. Гермиона бросила на него взгляд, но Нотт уже спускался, и ей ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Лестница была тесной, неприятно крутой, и через несколько шагов Гермиона всё-таки надела туфли, потому что ступни начали мерзнуть так, что вся её гордая практичность закончилась. Да, они слегка скрипнули. Да, Нотт услышал. Нет, он ничего не сказал, что было почти хуже, потому что молчание иногда тоже бывает насмешкой. Чем ниже они спускались, тем отчётливее становилась музыка. К ней добавились голоса: несколько женских, мужской смех, чей-то возмущённый вскрик, звук разбившегося стекла — и сразу за ним дружный хохот, как будто стекло разбилось не случайно, а в точный момент шутки. Потом запах стал плотнее. Огневиски, свечной воск, пыльные гобелены, духи Панси Паркинсон, которые Гермиона почему-то узнала ещё до того, как увидела саму Панси, и что-то сладкое, возможно, контрабандные пирожные из кухни. — Сколько там людей? — спросила Гермиона, сама не зная, почему перешла на шёпот. — Сегодня? Около тридцати. Она остановилась так резко, что чуть не наступила Нотту на пятку. — Тридцати? — Иногда меньше. — Иногда? — Иногда больше. — Вы совсем ненормальные? — Это одно из требований для входа, да. — Нотт. Он обернулся на нижней ступеньке. В полумраке его лицо казалось ещё спокойнее, чем обычно, только глаза блестели от отражённого света где-то внизу. — Ты хотела увидеть, что запрещаешь. — Я не думала, что вы собираете половину старших курсов. — Не половину. Мы избирательны. — По какому принципу? — Если человек слишком скучный, его не зовут. Если слишком опасный — тоже. Если слишком громко говорит слово “ответственность”, обычно тоже нет, но для тебя сделали исключение. — Как любезно. — Невероятно. Он снова пошёл вниз, и через несколько секунд лестница закончилась тяжёлой портьерой, висевшей прямо в каменном проёме. Ткань была старая, тёмно-зелёная, почти чёрная, с вышитыми по краю серебряными листьями. Гермиона заметила, что листья местами расползлись от времени, нитки торчали, на нижнем крае было пятно, похожее на засохший воск или что-то хуже. Слишком настоящая вещь. Не школьная декорация. Не аккуратный кабинет. Место, которым пользовались. Нотт отодвинул портьеру. И Гермиона вошла. Сначала было слишком много всего сразу. Свет — не яркий, а беспокойный: десятки свечей плавали под потолком, цеплялись к аркам, стояли в бутылках, в чайниках, в пустых чернильницах, на подоконниках, на старой мраморной голове какого-то волшебника, которому кто-то нарисовал углём усы. Тени от свечей двигались по стенам так, будто галерея дышала. Музыка шла от граммофона в углу, старого, заколдованного и, судя по тому, как иногда менялся ритм, капризного. Под него никто не танцевал “правильно”; несколько человек двигались между диванами, кто-то стоял на подлокотнике кресла, кто-то хлопал в ладоши не в такт, и всем, кажется, было всё равно. Сама галерея оказалась огромной. Гораздо больше, чем казалась снаружи. Длинное помещение с высокими окнами, закрытыми тяжёлыми шторами, с портретами по стенам — часть спала, часть делала вид, что спит, а один старый колдун с винным носом явно наблюдал за происходящим с таким удовольствием, будто ждал этого весь день. Вдоль стен стояли трансфигурированные диваны: какие-то из старых скамей, какие-то, кажется, из сундуков, один подозрительно напоминал несколько соединённых парт. На полу валялись подушки, учебники, пустые обёртки от сладостей, несколько мантий, чья-то шляпа и, по непонятной причине, шахматная доска без фигур. А люди… Гермиона ожидала слизеринцев. Она не знала, почему. Вернее, знала: потому что у дверей вчера стояли Малфой, Нотт и Забини, а её мозг, несмотря на все свои достоинства, иногда тоже любил делать примитивные выводы. Но внутри были не только слизеринцы. Она увидела Рейвенкло у окна, двоих пуффендуйцев возле стола с чайниками, девочку с Гриффиндора седьмого курса, которая утром всегда здоровалась с ней в библиотеке так чинно, будто никогда в жизни не сидела после отбоя на полу с кубком в руке. Несколько человек Гермиона вообще не сразу узнала без школьной дневной собранности: ослабленные галстуки, распущенные волосы, закатанные рукава, мантии, брошенные где попало, щёки раскрасневшиеся от жары и смеха. Никто не выглядел так, будто собирался приносить клятву Тёмному Лорду. Все выглядели так, будто им шестнадцать-семнадцать лет и они впервые за день могут не быть примерными, умными, наследниками, отличниками, будущими героями, будущими преступниками, будущими чьими-то надеждами. Это было почти хуже. Потому что с заговором Гермиона бы справилась. А с этим — пока не знала. — Вот, — сказал Нотт рядом с ней. — После отбоя. Гермиона не ответила. Она продолжала смотреть, пытаясь удержать на лице выражение строгой оценки, но внутри всё мешалось: возмущение, потому что это было откровенное нарушение правил; облегчение, потому что никто не пытал первокурсников и не рисовал кровью руны на полу; интерес, который она всё ещё считала недопустимым; и странная неловкость, потому что она вдруг поняла, что стоит у входа в школьной мантии, с застёгнутым воротником, ровным значком старосты и лицом человека, который пришёл проверять санитарные нормы на чужом дне рождения. — Грейнджер, — протянул знакомый голос. — Ты всё-таки пришла. Блейз Забини появился перед ней так естественно, будто действительно ждал весь вечер именно этого момента. Сегодня у него не было чайника в руках, что уже можно было считать подозрительным, зато в другой руке он держал маленький фарфоровый стаканчик без ручки. Рубашка у него была расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук висел в кармане жилета, и выглядел он до неприличия довольным. Рядом с ним на мгновение мелькнула какая-то рейвенкловка, что-то сказала ему на ухо и ушла, хохоча, а он даже не обернулся. — На пять минут, — сказала Гермиона. — Разумеется, — Блейз кивнул с таким серьёзным видом, что это почти сразу стало насмешкой. — Все лучшие падения начинаются с пяти минут. — Я не падаю. — Пока нет. Но вечер молодой. — Забини, я пришла посмотреть. Не участвовать. — Естественно. Ты будешь стоять у стены, осуждать нас взглядом и мысленно писать доклад Макгонагалл. Мы даже приготовили для тебя место. Он жестом указал на часть стены между портретом толстой ведьмы с пером и столом, на котором стояло не меньше пяти чайников. Один чайник был тот самый, с голубыми цветочками. Гермиона узнала его с неприятным чувством, будто встретила старого врага. — Это чай? — спросила она, глядя на стол. — Некоторые — да. — А остальные? — Тоже чай. Просто очень эмоциональный. Гермиона посмотрела на него. — Ты понимаешь, что алкоголь в школе запрещён? — Да, — Блейз даже не попытался спорить. — Поэтому он в чайниках. Из уважения к традициям. — Это не так работает. — А ты точно на пять минут? Мне нужно понять, начинать ли наслаждаться лекцией сейчас или подождать, пока соберётся публика. Нотт сбоку тихо сказал: — Блейз. — Что? Я вежлив. — Ты вежлив так, что тебя хочется задушить. — Это врождённое. Гермиона хотела сказать что-нибудь колкое, но не успела, потому что из глубины галереи к ним уже шла Панси Паркинсон. И вот её присутствие, в отличие от свечей, музыки и смешанных факультетов, оказалось совершенно ожидаемым. Панси выглядела так, будто эта галерея принадлежала ей если не юридически, то хотя бы эстетически: тёмное платье под мантией, идеально уложенные волосы, губы чуть поджаты, взгляд острый, оценивающий, неприятно точный. С ней рядом шли две слизеринки, и обе посмотрели на Гермиону так, будто кто-то занёс в комнату мокрый учебник. — Ты серьёзно? — спросила Панси, даже не поздоровавшись. Гермиона сразу поняла, что вопрос не к ней. Он был к Нотту, Забини и, возможно, ко всему мирозданию. — Почти всегда, — сказал Тео. — Ты привёл сюда Грейнджер. — Она сама дошла. Я только открыл дверь. Панси перевела взгляд на Гермиону. Секунда прошла в полной, неприятной оценке: мантия, значок, волосы, туфли, выражение лица, всё, что можно было превратить в повод для презрения. Гермиона выдержала взгляд, хотя ей вдруг очень захотелось поправить воротник, и именно поэтому она не поправила. — Это не место для гриффиндорцев, — сказала Панси. В галерее рядом кто-то услышал и обернулся. Музыка на секунду как будто стала тише, хотя, наверное, это просто Гермиона начала внимательнее слышать собственное раздражение. Блейз выдохнул почти весело. Нотт молчал. Отлично. Просто прекрасно. Конечно, они привели её сюда, а теперь будут смотреть, как Панси проверяет, насколько быстро Грейнджер уйдёт сама. Гермиона улыбнулась. Не мило. — Странно. Я видела у окна Кэти Белл. — Кэти не приходит сюда с лицом, будто сейчас выдаст всем правила поведения. — А ты всегда встречаешь гостей так радушно? — Ты не гостья. — Панси, — сказал Блейз, мягко, почти лениво, но в его голосе вдруг появилась нота предупреждения. — Она пришла по приглашению. — Твоему? — Нашему. — Не моему, — сзади прозвучал голос Малфоя. Гермиона не обернулась сразу. Она не хотела показывать, что ждала его появления, хотя не ждала, конечно, нет. Просто невозможно было находиться в этой галерее и не понимать, что он где-то здесь: в раздражении Панси, в слишком внимательном молчании Нотта, в том, как Блейз улыбался чуть шире, чем нужно. Малфой был частью этого места, как закрытая дверь, чайник с огневиски и правило, о котором ей ещё не рассказали. Он стоял у ближайшей колонны, в полутени, с кубком в руке, которого, кажется, почти не касался. Мантия на нём сидела безупречно даже здесь, что было почти оскорблением для атмосферы беспорядка. Волосы светились в свечах слишком ярко, лицо было холодным, и весь он выглядел так, будто вечер уже испорчен, а виновата, разумеется, Гермиона. — Я думала, ты не веришь, что я приду, — сказала она. — Я надеялся, что у тебя хватит здравого смысла. — Как видишь, сегодня я решила не соответствовать твоим ожиданиям. — Впервые в жизни? — Не льсти себе, Малфой. Моя жизнь не строится вокруг того, чтобы тебя раздражать. — Жаль, — вмешался Забини. — У тебя получается с пугающим талантом. Панси резко посмотрела на него, и Блейз в ответ только поднял стаканчик, будто произнёс тост. — На пять минут, — повторила Гермиона, обращаясь уже ко всем сразу, хотя это начинало звучать слабее с каждым новым повторением. — Я посмотрю и уйду. — Никто не держит, — сказал Малфой. — Вон дверь. — Ты так боишься, что я останусь? Он усмехнулся. — Я боюсь? Грейнджер, ты перепутала меня с кем-то, кому есть дело. — Тогда почему ты всё ещё говоришь? На мгновение его лицо стало пустым. Совсем ненадолго, но Гермиона увидела. И Панси увидела тоже, судя по тому, как её взгляд метнулся к Драко, потом к Гермионе, и стал ещё более неприятным. — Потому что ты стоишь посреди галереи, — холодно сказал Малфой. — И портишь вид. — Ты тоже, но я же терплю. Блейз едва не подавился своим напитком. Нотт опустил глаза, скрывая улыбку. Кто-то рядом хихикнул уже открыто, и Панси повернула голову так резко, что смех сразу стих. Гермиона почувствовала маленькую, нехорошую радость. Да, возможно, не очень благородную. Но Малфой слишком часто говорил при всех и слишком редко получал ответ, который не прятался за правилами. — Ты быстро осваиваешься, — сказал Нотт. — Я не осваиваюсь. — Ещё пять минут назад ты выглядела так, будто пытаешься не дышать нашим воздухом. — Я всё ещё пытаюсь. — Значит, прогресс медленный, но есть. Панси скрестила руки на груди. — Если она хоть слово скажет Макгонагалл… — Не скажет, — ответил Нотт. Гермиона повернулась к нему. — Ты не можешь этого знать. — Могу. — Нет. — Если бы ты хотела сказать, ты бы сказала вчера. Вот это её задело. Не потому, что он был прав. Вернее, не только поэтому. А потому, что он снова произнёс это спокойно, будто её моральные колебания были не сложной внутренней системой, а чем-то очевидным, почти скучным для наблюдения. Гермиона ненавидела, когда люди делали вид, что понимают её лучше, чем она сама. Особенно если иногда попадали слишком близко. — Не путай мою осторожность с согласием, — сказала она. — Не путаю. — Хорошо. — Ты согласилась позже. — Я не… — Грейнджер, — Блейз мягко взял её за локоть, но почти сразу отпустил, видимо, вовремя вспомнив, что она может ударить не хуже, чем читать лекции. — Давай я спасу тебя от философии Нотта и покажу самое важное. Стол с напитками, диван, который иногда кусается, портрет, которому нельзя верить, и место, где обычно сидит Малфой, когда делает вид, что ему всё это не нравится. — Мне не нравится, — сказал Малфой. — Именно, — Блейз улыбнулся. — Место очень личное. Гермиона хотела отказаться, но стоять у входа под взглядом Панси было ещё хуже. Поэтому она пошла за Забини, ощущая себя так, будто пересекает не зал, а какую-то невидимую границу. Шум вокруг постепенно возвращался к обычному уровню. Несколько человек снова начали смеяться, граммофон сменил мелодию на что-то быстрее, две девушки у окна спорили, можно ли зачаровать свечу так, чтобы она показывала чужие мысли, и Гермиона автоматически подумала, что нет, нельзя, по крайней мере не без вмешательства в сознание, что запрещено целым рядом школьных и Министерских правил. Она чуть не сказала это вслух. Почти. — Я вижу, как тебе больно молчать, — сказал Блейз. — Тебе кажется. — Нет. У тебя лицо человека, который знает правильный ответ и страдает, потому что никто не спросил. — Ты всегда настолько наблюдательный? — Только когда мне интересно. — А я тебе интересна? Он остановился у стола с чайниками и повернулся к ней так плавно, будто ждал вопроса. Вблизи Гермиона заметила, что у него на манжете крошечное пятно воска, а волосы у виска чуть влажные — наверное, от жара в галерее или от того, что здесь было слишком много людей. Это было странно: Забини всегда казался ей человеком, который вообще не должен иметь бытовых деталей. Слишком гладкий, слишком собранный, слишком уверенный в том, как на него смотрят. А пятно воска вдруг сделало его почти реальным. — Да, — сказал он просто. — Но не пугайся. Мне много кто интересен. — Как удобно. — Очень. Позволяет никому не обещать лишнего. Он взял с подноса чистый стаканчик и протянул ей. Гермиона не взяла. — Я не пью. — Это яблочный сок. — В чайнике? — После вчерашнего я решил, что тебе будет спокойнее, если алкоголь будет выглядеть как алкоголь, а сок — как подозрительная жидкость. — Забини. — Я серьёзно. Нотт сказал не давать тебе ничего крепкого, пока ты не перестанешь выглядеть так, будто собираешься арестовать мебель. — Вы обсуждали, что мне давать пить? — Мы обсуждали, придёшь ли ты. — И? — Малфой был невыносим, Панси возмущалась, Нотт молчал с видом человека, который уже всё знает, а я сказал, что ты придёшь, потому что тебе слишком интересно, чтобы не прийти. Гермиона всё-таки взяла стаканчик, не потому что поверила, а потому что ей нужно было занять руки. Она осторожно понюхала. Яблоко. Корица. Никакого огневиски. Скорее всего. Хотя она всё равно сделала только маленький глоток и решила не выпускать стакан из виду. — И что, все здесь просто… собираются? — спросила она, оглядывая зал. — Как видишь. — После отбоя. — Название многое объясняет. — И преподаватели не знают? — Преподаватели знают многое. Просто не всё могут доказать. — Это не ответ. — Это очень слизеринский ответ. — Я заметила. Блейз усмехнулся, но потом, кажется, решил всё-таки говорить чуть серьёзнее. Он опёрся бедром о край стола, взял другой стаканчик и кивнул в сторону галереи. — Здесь не всегда одно и то же место. Сегодня галерея. Иногда теплица. Иногда старая аудитория рядом с подземельями, но туда не любят ходить пуффендуйцы, говорят, слишком холодно. Иногда комната за гобеленом, если Нотт в настроении. — Если Нотт в настроении? — У комнат тоже бывают отношения с людьми, Грейнджер. Эта особенно капризная. — Это звучит как плохое оправдание того, что вы не понимаете, как работает заклинание. — Возможно. Но плохие оправдания иногда звучат лучше скучной правды. Она хотела спросить о комнате, о механизме, о пуговице, о том, почему вход сработал именно в без четверти двенадцать, но Нотт возник рядом так тихо, будто его вопрос вызвал. — Правила, — сказал он. — Что? — Гермиона повернулась к нему. — Ты хотела понять, как это работает. Начать лучше с правил. — У вас есть правила? — Она не смогла скрыть удивления. — Это оскорбительно, — сказал Блейз. — Мы выглядим как люди без правил? Гермиона посмотрела на него, потом на стол с чайниками, потом на диван, который действительно подозрительно щёлкнул зубами, когда на него плюхнулся какой-то семикурсник. — Да. — Справедливо. Нотт не улыбнулся, но в глазах снова появилось это сухое, почти незаметное веселье. — Первое: младших не приводить. Пятый курс и старше. Иногда делаем исключения для тех, кто умеет держать язык за зубами, но редко. — Это уже нарушение собственного правила. — Поэтому редко, — спокойно сказал Тео. — Второе: серьёзных проклятий нет. Никакой крови, никакой мести, никаких семейных привычек. Гермиона задержалась взглядом на нём. — Семейных привычек? — Слизеринский эвфемизм, — пояснил Блейз. — Очень удобный. Позволяет не называть некоторых родственников психами. — Третье, — продолжил Нотт, как будто Забини ничего не сказал. — Утром никто не говорит о том, что было ночью. — Почему? — Потому что утром снова существуют факультеты. Гермиона медленно повернула стаканчик в пальцах. Яблочный сок оставил сладкую липкость на губах, и она машинально провела по ним языком, потом тут же разозлилась на себя за это странное чувство неловкости. Вокруг шумели люди, кто-то смеялся слишком громко, портреты перешёптывались, и всё равно слова Нотта легли поверх музыки очень тихо и тяжело. Утром снова существуют факультеты. Она посмотрела на гриффиндорку у окна — та сейчас о чём-то спорила с высоким слизеринцем, тыча пальцем ему в грудь, а он смеялся и отступал, подняв руки. Завтра утром, скорее всего, они пройдут мимо друг друга в коридоре и даже не поздороваются. Или поздороваются так, чтобы никто не заметил. Или один из них скажет что-нибудь гадкое, потому что дневной Хогвартс всё ещё требовал своего. — Это трусость, — сказала Гермиона. Нотт кивнул, будто ожидал именно этого. — Иногда. — И вас это устраивает? — Нас многое не устраивает. Ответ был слишком коротким. Не уклончивым, нет, скорее закрытым. Гермиона поняла, что за ним есть что-то ещё, но дверь туда Нотт открывать не собирался. — Четвёртое правило, — сказал он. — Не приносить семейные артефакты. Особенно если семья старая, богатая и уверена, что проклятые вещи — это часть воспитания. — Такое уже было? Блейз выразительно посмотрел куда-то поверх её плеча. — Скажем так, один раз зеркало показало человеку его будущую жену, и это было бы не так плохо, если бы не оказалось, что это его кузина. — Забини, — сказал Нотт. — Что? Я не называю имён. Я этичен. Гермиона не хотела смеяться. Снова. Но уголок рта всё-таки дрогнул, и Блейз заметил это с таким довольством, что она тут же выпрямилась. — Пятое, — продолжил Тео, — не бросать пьяного одного. Даже если он идиот. Особенно если он идиот. — Это хотя бы разумно. — Мы стараемся иногда. — Не сдавать своих преподавателям, — добавил Блейз. — Решаем внутри. Гермиона нахмурилась. — А если кто-то серьёзно нарушит? — Тогда решаем серьёзно, — сказал Нотт. — Это не ответ. — Это пока всё, что тебе нужно. — Ты постоянно решаешь, что мне нужно знать? — Да. — И тебе это кажется нормальным? — Нет. Просто привычным. Эта фраза прозвучала почти небрежно, но Гермиона снова почувствовала, что за ней что-то есть. Нотт вообще говорил так, будто каждая третья фраза у него была верхушкой чего-то гораздо более тёмного и глубокого, а всё остальное он оставлял под водой, потому что не видел причины вытаскивать. Это раздражало. И, что было хуже, заставляло слушать внимательнее. — А последнее правило? — спросила она. Блейз оживился. — Если Филч близко — виноват Тео. — Это не правило, — сказал Нотт. — Это основа нашей правовой системы. — Я его не утверждал. — Зато мы приняли единогласно. — Меня не было. — Именно поэтому единогласно. Гермиона всё-таки коротко рассмеялась. Совсем коротко, почти сразу закрыла рот стаканчиком, но поздно: Блейз увидел, Нотт тоже, и даже Малфой, который стоял через несколько шагов с Панси, кажется, услышал, потому что его взгляд резко метнулся к ним. Смех тут же стал неудобным. Гермиона отвернулась к столу. — Я не собираюсь становиться частью вашей… правовой системы. — Конечно, — сказал Блейз. — Ты просто гостья на пять минут, которые длятся уже почти двадцать. Она посмотрела на часы на стене. Старые, кривые, с нарисованными вместо цифр маленькими летучими мышами. 00:07. Проклятье. — Я сейчас уйду, — сказала она. — Уйдёшь, — согласился Нотт. — Правда уйду. — Правда. — Ты мог бы звучать менее так, будто мне не веришь. — Мог бы. — Но не будешь? — Нет. Гермиона поставила стаканчик на стол, хотя сок оставался на дне. Ей нужно было уходить. Теперь. Прямо сейчас. Она увидела достаточно, чтобы понять: это не мрачный ритуал, не чистокровный заговор, не что-то, что требует немедленного вмешательства Макгонагалл. Это было нарушение правил, конечно. Грубое, масштабное, наглое. Но не опаснее многих вещей, которые школьники делали в Хогвартсе постоянно, просто здесь всё было организованнее, красивее и, что особенно неприятно, честнее в своей неправильности. Она могла уйти. Должна была. И тут граммофон сменил музыку. Не на что-то медленное или романтичное, нет. Наоборот — мелодия стала быстрее, кривее, с резким струнным перебором, под который несколько человек тут же зашумели. Кто-то сдвинул диван к центру, кто-то пнул подушку в сторону, девочка из Рейвенкло подняла бутылку — настоящую, не чайник — и закричала: — Играем! — Нет, — сказал Нотт сразу. — Да, — сказал Забини с гораздо большим энтузиазмом. — Только не сейчас, — сказал Малфой от колонны. — Серьёзно? — О, — Панси посмотрела на Гермиону и улыбнулась впервые за вечер. Улыбка была тонкая, неприятная, как край пергамента, которым можно порезаться. — Почему нет? Раз у нас сегодня новые гости. Гермиона насторожилась. — Какая игра? — Грейнджер, — Блейз сделал вид, что потрясён, — неужели ты никогда не играла в “Правду или действие”? — Играла, — сказала она, хотя на самом деле это была не совсем правда. Она знала правила. Видела, как в неё играли другие. Однажды в третьем курсе Лаванда пыталась устроить что-то подобное в спальне, но всё закончилось спором о том, можно ли спрашивать про чувства к Виктору Краму, если Виктора Крама даже нет в школе. Гермиона тогда ушла читать. Так что, технически, не играла. Блейз понял это по её лицу и расплылся в улыбке. — О нет. — Не начинай. — Ты не играла. — Я знаю принцип. — Это не одно и то же. — Для людей с мозгом — почти. — Слышишь, Малфой? — Блейз обернулся. — Она считает, что игры работают по мозгу. — Тогда ей точно будет скучно, — сказал Драко. — Здесь мозг используется редко. — Особенно тобой? — спросила Гермиона. Панси тихо фыркнула, но тут же сделала вид, что это было не смешно. Малфой же посмотрел на Гермиону так, будто она перешла какую-то невидимую линию, хотя сам проводил их по чужим лицам каждый день и никогда не спрашивал разрешения. — Ты собиралась уходить, — сказал он. — Собиралась. — Так уходи. — Малфой, — Блейз покачал головой. — Тебя послушать — и можно подумать, что ты нервничаешь. — Тебя послушать — и можно подумать, что я должен терпеть всё, что сюда притащил Нотт. — Не всё, — сказал Нотт. — Только последствия. Панси тем временем уже села на один из диванов, закинув ногу на ногу, и жестом подозвала нескольких человек. Люди подтягивались к центру галереи с тем живым, почти голодным интересом, который возникает в компании подростков, когда появляется шанс увидеть, как кто-нибудь опозорится. Гермиона знала этот взгляд. В Гриффиндоре он был громче, проще, с шутками и хлопками по плечу. Здесь он был тоньше. Острые улыбки, поднятые брови, стаканы в руках, шёпот. Но суть та же. Все ждали, кто первым попадёт под удар. — Я не буду играть, — сказала Гермиона. — Тебя никто не заставляет, — ответил Нотт. Это было очень разумно. Очень. И именно поэтому прозвучало как вызов. Потому что “не заставляет” в его исполнении почему-то означало: ты можешь уйти, Грейнджер, но тогда всю ночь будешь думать, почему ушла. Она ненавидела этот эффект. — Правда или действие, — громко объявила рейвенкловка, которую, кажется, звали Мариэтта или Марисса, Гермиона никак не могла вспомнить, потому что в голове уже шумело слишком много голосов. — Без непростительных, без серьёзных проклятий, без вопросов про родителей, потому что в прошлый раз это закончилось отвратительно. — И без вопросов про кузин, — добавил Блейз. — Забини, заткнись, — сказал кто-то из угла. — Видишь, — шепнул он Гермионе, — у нас есть традиции. Она уже собиралась сказать, что это не традиции, а коллективная деградация, но в этот момент ей в руку снова вложили стаканчик. На этот раз Нотт. Без комментариев. Тот же яблочный сок, судя по запаху. Гермиона посмотрела на него, не беря. — Я сказала, что не пью. — Ты и не пьёшь. Ты держишь. — Зачем? — Чтобы не выглядело, будто ты сейчас начнёшь конспектировать. Она нехотя взяла стаканчик. Пальцы были чуть липкие от предыдущего сока, и ей захотелось вымыть руки. Глупая, бытовая мысль посреди незаконной ночной вечеринки, но именно она почему-то удержала её на месте. Потому что всё вокруг было не страшным, не загадочным, не величественным. Оно было грязноватым, шумным, липким, нелепым, с пятнами воска на рукавах, со сладким запахом из чайников, с диваном, который щёлкал зубами, когда на него садились слишком резко. Оно было живым. И Гермиона не сразу поняла, как сильно отвыкла от вещей, которые просто живые, без пользы, без смысла, без подготовки к войне, экзаменам, спасению мира или очередному разговору о том, почему Гарри опять в опасности. Она осталась стоять у края круга. На пять минут, конечно. Игра началась шумно. Кто-то крутанул бутылку — настоящую бутылку из-под сливочного пива, хотя Гермиона почти сразу заподозрила, что сливочным пивом там давно не пахло. Бутылка завертелась на полу, подсвеченная свечами, и люди вокруг зашумели, подались вперёд, кто-то свистнул. Первой попалась пуффендуйка, которой задали вопрос, кого из преподавателей она бы хотела увидеть пьяным. Она, краснея, выбрала Снейпа, и вся галерея взорвалась смехом. — Это ужасно, — сказала Гермиона, но получилось не так строго, как она хотела. — Представь его с икотой, — Блейз наклонился ближе. — И тебе станет легче. — Нет. — Ты представила. — К сожалению. Потом бутылка указала на слизеринца с седьмого курса, которого заставили признаться, кто однажды зачаровал портрет у входа в библиотеку так, чтобы он говорил всем “ты опять не сдал эссе”. Он признался не сразу, но в итоге признался, и Гермиона с удивлением узнала, что портрет, который она считала просто неприятным, был чьей-то шуткой. Потом какая-то гриффиндорка выбрала действие и выпила залпом что-то из чайника, после чего немедленно закашлялась и сказала, что Забини — преступник против вкуса. Потом Блейзу выпала правда, и Панси спросила, кого из присутствующих он считает самым опасным. Он посмотрел на Малфоя. Малфой усмехнулся. Потом на Нотта. Нотт даже не моргнул. Потом на Гермиону. — Грейнджер, — сказал Блейз. Вокруг кто-то заулюлюкал. Гермиона замерла со стаканчиком в руке. — Это смешно. — Нет, — он улыбнулся. — Это просто не тот ответ, которого все ждали. — Я не опасная. — Ты староста, которая уже двадцать пять минут стоит на нелегальной вечеринке и всё ещё делает вид, что пришла на пять. Люди с такой выдержкой опасны. — Это не выдержка. Это терпение. — Ещё хуже. Малфой издал тихий презрительный смешок. — Не льсти ей. Она просто ждёт удобный момент, чтобы сбежать и написать жалобу. — А ты всё ещё надеешься, что она сбежит, — сказал Нотт. — Я надеюсь, что она вспомнит, где её башня. Гермиона повернулась к Малфою. — Я прекрасно помню. — Тогда почему ты здесь? Вопрос прозвучал слишком быстро. Слишком резко. И впервые за вечер в нём было не только желание уязвить. Гермиона почувствовала это сразу и разозлилась ещё сильнее, потому что не хотела ловить в Малфое ничего кроме привычного яда. Так было проще. Он оскорбляет — она отвечает. Он мерзкий — она права. Он Малфой — она Грейнджер. Дневной Хогвартс очень хорошо объяснял такие вещи. А ночной, кажется, собирался всё испортить. — Чтобы понять, что ты так старательно прячешь, — сказала она. Малфой чуть наклонил голову. — И как? Поняла? Гермиона оглядела галерею: свечи, чайники, лица, которые утром станут чужими, Панси с её злой улыбкой, Блейза с его лёгкостью, Нотта с его слишком тихим контролем, Малфоя, который стоял здесь, но словно не позволял себе быть частью этой же комнаты до конца. — Пока нет, — сказала она честно. И, кажется, именно честность на секунду сбила его сильнее, чем любая колкость. Бутылка снова завертелась. Гермиона почти не смотрела. Она была слишком занята тем, что пыталась понять, когда именно перестала стоять у выхода. Сначала она ведь держалась ближе к двери. Потом Блейз подвёл её к столу. Потом Нотт объяснил правила. Потом игра. И теперь она стояла почти в круге, не в центре, но уже не снаружи, и вокруг никто больше не смотрел на неё как на человека, которого нужно немедленно выгнать. Даже Панси, хотя её взгляд всё ещё был острым, теперь скорее ждала удобного момента. Бутылка замедлилась. Гермиона увидела это краем глаза и внезапно поняла, что все вокруг как будто тоже стали тише. Носик бутылки прошёл мимо Нотта. Мимо Блейза. Почти остановился на Панси, и та уже успела улыбнуться, но стекло качнулось, сделало ещё один короткий, ленивый поворот и застыло. На Гермионе. Несколько секунд было тихо. Не полностью, конечно. Граммофон продолжал играть, свечи потрескивали, где-то сзади кто-то шепнул “о-о”, но внутри этого круга тишина стала плотной, почти осязаемой. Гермиона смотрела на бутылку, потом подняла глаза. Панси улыбалась. Блейз выглядел восхищённым, как человек, которому вечер только что преподнёс подарок. Нотт смотрел внимательно и спокойно, без улыбки. А Малфой — Малфой почему-то перестал делать вид, что ему всё равно. — Ну что, Грейнджер, — сказала Панси мягко, почти ласково, и от этого её голос стал ещё неприятнее. — Правда или действие? Гермиона сжала стаканчик пальцами так сильно, что фарфор едва слышно хрустнул. Пять минут, конечно. Всего пять минут.