После отбоя

За два дня до дуэлей Гермиона успела трижды пожалеть, что сама предложила это, дважды убедить себя, что сожаление не считается, если решение всё равно правильное, и один раз поймать взгляд Джинни за ужином, после которого стало понятно, что маскировка “я просто задумалась над домашним заданием” умерла окончательно и без надежды на реанимацию. Джинни ничего не спросила сразу. Это было хуже, потому что Джинни вообще умела задавать вопросы не словами: поворотом головы, поднятой бровью, паузой над тарелкой, слишком спокойным выражением лица, которое говорило, что все живые люди в радиусе трёх метров уже поняли, что Гермиона снова собирается сделать что-то опасное, и только сама Гермиона продолжает строить из себя Министерство рациональных объяснений. Рон всё ещё разговаривал с ней коротко, как человек, который решил держаться гордо, но не до конца продумал, как именно это выглядит за общим столом. Иногда он всё-таки срывался на обычные фразы — спрашивал, передать ли соль, ругался на расписание, жаловался, что Снейп задал “какую-то хрень с таким лицом, будто лично изобрёл страдание”, — а потом вспоминал, что обижен, и снова замолкал. Гарри пытался быть рядом без давления, что у него получалось мучительно хорошо: он приносил ей книги, оставлял место за столом, не спрашивал, где она была, и именно этим каждый раз заставлял Гермиону чувствовать себя так, будто она сама добровольно кладёт камень между ними. Слухи про шарф не исчезли. Они просто сменили форму. Первые громкие шепотки стали осторожнее, потому что после утренней сцены в кабинете защиты выяснилось, что Гермиона Грейнджер умеет отвечать не только правильно, но и так, что некоторые люди потом несколько минут ищут в себе остатки лица. Но школьные слухи не умирают от стыда, у них вообще поразительная живучесть, почти как у тараканов в плохой кухне. Теперь люди говорили меньше, смотрели больше. И смотрели уже не только на неё и Малфоя, а на Блейза, который продолжал улыбаться ей через зал, на Тео, который однажды уронил рядом с её тарелкой маленькую серебряную пуговицу и сказал “ошибся столом” с таким видом, будто слово “ошибся” в его исполнении может считаться полноценным оскорблением судьбы, и на Панси, которая после шарфа почти перестала язвить при всех, что было настолько подозрительно, что Гермиона предпочла бы пару прямых выпадов для душевного равновесия. Вечером перед дуэлями Джинни наконец не выдержала. Гермиона сидела в дальнем углу гостиной, раскрыв учебник по защитным чарам на разделе о скользящих щитах, и делала пометки, которые выглядели достаточно академично, если не знать, что половина из них касалась нелегальной ночной встречи, старшекурсников с огневиски и вероятности того, что кто-нибудь перепутает показушную дуэль с настоящей. Джинни плюхнулась напротив, положила подбородок на спинку кресла и посмотрела на неё с выражением человека, который уже решил вмешаться и теперь просто выбирает, с какой стороны бить. — Ты готовишься к контрольной или к преступлению? — спросила она. Гермиона не подняла головы. — Иногда эти вещи отличаются только тем, есть ли у преподавателя список критериев оценки. — Прекрасно. Значит, к преступлению. У преступлений обычно критерии оценки пишут уже после, когда все стоят перед Макгонагалл и пытаются выглядеть как случайные прохожие. — Я не собираюсь стоять перед Макгонагалл. — Это говорили все люди, которые потом стояли перед Макгонагалл с лицом “профессор, вы неправильно поняли, мы просто проверяли свойства огня на школьных шторах”. Гермиона закрыла учебник пальцем, чтобы не потерять страницу, и посмотрела на Джинни. Та была в домашней кофте, с распущенными волосами, без обуви, и выглядела так, будто никакие школьные драмы не помешают ей говорить правду в самой неудобной форме. — Я не могу рассказать тебе всё. — Я заметила. У тебя это написано на лице примерно тем же шрифтом, которым Перси писал расписание ванной дома, когда решил, что цивилизация держится на трёх минутах зубной чистки. — Джинни. — Что? Он правда так делал, и я до сих пор считаю, что это объясняет половину его проблем. Гермиона выдохнула, почти улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. За соседним столом Рон перестал делать вид, что не слушает. Гарри тоже, но у Гарри хотя бы хватило совести смотреть в книгу, а не в них. — Просто… — Гермиона провела пальцем по краю страницы, где чернила ещё не до конца высохли. — Я сама предложила одну вещь. И теперь не могу не прийти. Джинни прищурилась. — Это звучит как начало истории, где все потом говорят: “вот здесь нормальный человек должен был остановиться”. — Возможно. — Это связано с Малфоем? — Не только. — Слизеринцы вообще потрясающие, — сказала Джинни, откидываясь назад. — Даже когда проблема не только в Малфое, он всё равно каким-то образом в ней сидит как декоративный паук в центре паутины. Рон резко захлопнул книгу. — Может, хватит уже про Малфоя? Гермиона повернулась к нему. Он стоял у стола, покрасневший, с таким видом, будто несколько минут пытался быть выше разговора, но разговор оказался выше него. — Рон, — тихо сказал Гарри. — Нет, Гарри, а что? Мы все делаем вид, что всё нормально, а она опять сидит с учебником, готовится непонятно к чему, и, конечно, это “не только Малфой”. Всегда теперь, оказывается, не только Малфой. Ещё Забини, Нотт, Паркинсон, чёртова половина Слизерина, но нам же нельзя спросить, потому что это будет контроль, верно? В гостиной стало тише. Не полностью, но достаточно, чтобы несколько человек за соседними креслами замедлили разговор. Гермиона почувствовала, как привычная усталость от этой ссоры поднимается ещё до того, как ссора успела начаться. — Можно спросить, — сказала она. — Нельзя заранее решать, что ответ тебе не понравится, и злиться на меня за то, что он существует. Рон сжал челюсть. — А если он правда не понравится? — Тогда ты справишься как-нибудь без того, чтобы превращать меня в вещь, которую у тебя украли. Это было жестоко. Она поняла сразу, потому что Рон отступил на полшага, как от удара. Гарри поднялся, но Джинни, к удивлению Гермионы, тоже встала и посмотрела на брата уже без шутки. — Рон, хватит. — Тебе легко говорить, — буркнул он. — Ты вообще всё это находишь смешным. — Я нахожу смешным только то, как ты пытаешься ревновать, не признавая, что ревнуешь, и выглядишь при этом как чайник, который вот-вот взорвётся на семейном ужине. Остальное мне не смешно. — Я не ревную. Джинни медленно повернулась к Гермионе. — Запиши где-нибудь: исторический момент. Мужчина произнёс “я не ревную” так, что даже камин понял обратное. — Джинни, заткнись. — Нет, — сказала она спокойно. — Потому что ты сейчас не с Малфоем разговариваешь, а с Гермионой, и если продолжишь вести себя как придурок, я первая скажу маме, что ты эмоционально недоварен. Несколько человек в гостиной прыснули. Рон выглядел так, будто одновременно хочет провалиться под пол, взорваться и никогда больше не иметь сестёр. Гермиона не засмеялась. Ей было не смешно, хотя фраза была очень джинниной, почти спасительной. Она смотрела на Рона и думала, что он действительно не злодей, не глупая карикатура и не человек, который хочет сделать ей больно просто так. Он боится. Он злится. Он не понимает, как удерживать её рядом, если привычные способы уже не работают. Но от понимания не становилось легче, потому что его страх всё равно давил на неё как чужая рука на плечо. — Я вернусь, — сказала Гермиона тише, чем собиралась. Гарри посмотрел на неё. — Сегодня? — Завтра. Поздно. Рон усмехнулся без радости. — Отлично. У нас теперь расписание твоих тайных поздних возвращений. Прогресс. Гермиона закрыла учебник. — Да. Прогресс. Потому что раньше я бы соврала, что иду в библиотеку. Рон ничего не ответил, и именно это почему-то оказалось маленькой победой. Не хорошей. Не чистой. Но всё-таки победой, потому что он услышал. Не принял, не понял, не простил, но услышал. На следующую ночь серебряная пуговица нагрелась в 23:40. Гермиона уже была одета. Это было худшее доказательство из всех, потому что теперь даже притворяться перед собой стало невозможно. Она не ждала приглашения, не проверяла, не сомневалась. Она заранее закатала рукава рубашки, выбрала обувь, в которой удобно стоять, убрала волосы так, чтобы они не лезли в глаза, и положила в карман маленький флакон с обезболивающей мазью, взятый из собственного запаса после прошлогодних неприятностей с практической защитой. Умный человек мог бы назвать это подготовкой к риску. Честный — признал бы, что если ты берёшь обезболивающее на вечеринку, значит, вечеринка уже явно вышла из-под контроля ещё до начала. В гостиной Рон сидел у камина. Не спал. Гарри рядом читал, но книга была открыта на одной и той же странице уже слишком долго. Джинни на этот раз ничего не сказала, только подняла глаза, когда Гермиона остановилась у выхода. — Сегодня? — спросил Гарри. — Сегодня. — Ты… — он запнулся, провёл рукой по волосам и выглядел так, будто ненавидит каждое слово ещё до того, как произнёс. — Ты хотя бы не одна? Гермиона могла бы соврать. Могла сказать “нет”, и это было бы почти правдой, потому что технически в галерее будет много людей. Но смысл вопроса был не в количестве. Гарри спрашивал, есть ли рядом кто-то, кто не даст ей исчезнуть в чужой части замка без следа. — Не одна, — сказала она. Рон посмотрел на неё через плечо. — Это должно нас успокоить? — Нет. Это просто ответ. Он фыркнул, но ничего больше не сказал. Джинни поднялась, подошла к Гермионе и, пока мальчики смотрели, поправила у неё воротник так буднично, будто та собиралась не на подпольные дуэли после отбоя, а на обычный утренний урок. — Если кто-нибудь скажет тебе, что ты сама виновата, потому что пришла, — тихо произнесла Джинни, — сначала ударь, потом уже объясняй, что насилие не метод. — Ты ужасный моральный ориентир. — Зато живой и с опытом. Вернёшься — расскажешь, кого мысленно убила. — Только мысленно? — Не хочу портить статистику Гриффиндора до конца недели. Гермиона впервые за вечер улыбнулась. Немного. Потом вышла, чувствуя спиной взгляд Гарри, Рона и Джинни, и на этот раз было почти легче от того, что она не прятала сам факт ухода. Пусть не сказала куда. Пусть не сказала зачем. Но не врала про библиотеку, и в её нынешней жизни даже такой жалкий кусок честности уже выглядел как роскошь. У гобелена её ждал Тео. Он стоял в тени, прислонившись плечом к стене, с металлической картой в одной руке и палочкой в другой. Никакой театральности, никакого приветственного комментария, никакого “ты пришла”, потому что, видимо, даже Нотт понимал, что после прошлой главы эта фраза может закончиться для него потерей конечности. — Рано, — сказала Гермиона. — Я решил встретить тебя до того, как ты дойдёшь до галереи и обнаружишь, что Блейз пытался организовать музыкальное сопровождение к дуэлям. — Пытался? — Он утверждает, что “насилие без ритма — это просто плохое планирование”. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Я начинаю жалеть, что в правилах не было пункта “без Забини”. — Этот пункт невозможно соблюдать. Блейз просочится в любую систему, если там есть зрители, зеркало или возможность сказать что-нибудь не вовремя. Тео вставил пуговицу в деревянное углубление. Проход открылся тише обычного, и Гермиона вдруг поняла, что нервничает. Не боялась, нет. Страх был бы проще признать. Она нервничала так, как нервничают перед экзаменом, на котором ты сама написала вопросы, сама выбрала аудиторию, сама позвала людей смотреть, а потом внезапно вспомнила, что всё равно можешь провалиться. Тео заметил, конечно. — Ещё можно уйти, — сказал он. Гермиона посмотрела на него так, что он почти улыбнулся. — Я сказал “можно”. Не сказал, что советую. Не надо смотреть на меня как на человека, который предложил тебе сдать палочку и вступить в клуб вышивания при Филче. — Я не уйду. — Знаю. — Тогда зачем сказал? Тео убрал карту в карман. — Чтобы это осталось твоим решением, а не продолжением вчерашней злости. Гермиона хотела ответить резко. Что-нибудь про то, что он поздно вспомнил о её решениях после ставки, или что его внезапная этичность выглядит как запоздалый ремонт крыши после пожара. Но слова не вышли сразу. Он действительно сказал это не для того, чтобы остановить, не для того, чтобы управлять, и даже не для того, чтобы снова красиво понять её вместо неё. Просто поставил рядом с дверью возможность уйти. И от этого войти стало сложнее, но честнее. — Спасибо, — сказала она, и это слово вышло сухим, неудобным, почти злым. Тео кивнул. — Не благодари раньше времени. Если всё пойдёт плохо, я всё равно скажу, что предупреждал, просто с более умным лицом. — У тебя оно и так невыносимое. — Стараюсь, чтобы люди не расслаблялись. Галерея в эту ночь была другой. Обычно там было слишком много мягкого света, свечей, диванов, столиков, чашек, мятой ткани, чужих голосов, музыки, которая делала даже нарушение правил почти уютным. Сейчас мебель сдвинули к стенам, ковры свернули и оставили вдоль окон, а в центре освободили широкое пространство, обведённое мелом и тонкой серебряной линией заклинания. Плавающие свечи висели ниже, чем обычно, образуя круг света, в котором пол казался не деревянным, а почти сценой. Пыльные портреты вдоль стен были закрыты тёмной тканью, будто даже мёртвым зрителям не доверяли. На столе у дальней стены стояли чайники, чашки и бутылки, но рядом с ними Тео, видимо, поставил отдельную табличку с очень сухой надписью: “Пьян — не дуэлируешь. Спорить можно с Блейзом, у него много времени и мало совести”. Блейз, разумеется, стоял рядом с этой табличкой с видом оскорблённого автора. — Это клевета, — сказал он, едва увидев Гермиону. — У меня есть совесть. Она маленькая, декоративная и обычно не мешает, но всё-таки есть. — Я бы попросила доказательства, — ответила Гермиона, снимая мантию, — но боюсь, ты принесёшь мне зеркало. — Видишь, Тео? Она уже готова к вечеру. Уровень агрессии здоровый, реакция быстрая, моральная травма после ставки преобразована в боевую язвительность. Как педагог, я доволен. — Как педагог, ты был бы уволен до первого перерыва, — сказал Тео. — За зависть к моему методу. — За то, что назвал бы падение ученика “выразительным развитием сюжета”. Блейз задумался. — Звучит как я, не спорю. Панси сидела на подлокотнике одного из отодвинутых диванов, в узких тёмных брюках вместо юбки и с собранными волосами. Это сразу изменило её вид: меньше салонной ядовитости, больше готовности встать и ударить первой, если кто-то ошибётся в интонации. Она окинула Гермиону взглядом, задержалась на её рукавах, на обуви, на волосах, убранных с лица. — Надо же, — сказала Панси. — Ты сегодня выглядишь так, будто действительно собираешься драться, а не читать нам лекцию о том, как правильно держать палочку с моральной точки зрения. — Не переживай, Паркинсон. Если ты соскучилась по лекциям, я могу совместить. — Вот за это тебя и не любят. — Только за это? Панси фыркнула. — Не льсти себе, список длиннее. Но сегодня я готова временно признать, что у тебя есть практическая польза: если ты выбьешь самодовольство хотя бы из половины присутствующих мальчиков, я, возможно, даже скажу что-нибудь почти приятное. — Почти? — Я не занимаюсь благотворительностью. Драко стоял у края дуэльного круга. Не у окна, не у колонны, не в тени, где он мог бы привычно изображать человека, которому всё скучно. Он стоял прямо у линии, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, без мантии, с палочкой в руке, и смотрел на Гермиону так, будто хотел сказать сразу пять вещей, каждая хуже предыдущей, но пока выбирал, какая нанесёт меньше вреда ему самому. Шарфа на нём не было. Эта деталь была уже почти смешной в своей навязчивости: его отсутствие снова присутствовало громче половины людей в комнате. — Грейнджер, — сказал он. — Малфой. — Надеюсь, ты помнишь, что щит в учебнике и щит в дуэли — не одно и то же. — Надеюсь, ты помнишь, что высокомерие в коридоре и рефлексы в дуэли тоже разные вещи. Блейз за их спинами тихо произнёс: — Начинается. Я ставлю на то, что к концу вечера кто-нибудь всё-таки предложит палочкам отдохнуть и решать спор кулаками. — Без ставок, — одновременно сказали Гермиона и Тео. Блейз поднял руки. — Прекрасно. Моя совесть только что почувствовала себя востребованной и испугалась. Правила объявлял Тео. Конечно. Он встал в центре круга, под светом свечей, и выглядел так спокойно, будто перед ним была не комната возбуждённых старшекурсников с палочками, а группа людей, которые собрались обсудить расписание уборки. На деле все шумели, смеялись, переговаривались, кто-то уже сделал несколько глотков из чашки, кто-то разминал запястье, два слизеринца спорили, будет ли щит Блетчли держаться дольше десяти секунд, а рейвенкловка у стены пыталась доказать, что легальные чары могут быть гораздо неприятнее, чем половина запрещённых, если знать правильный угол. — Правила, — сказал Тео. Его голос не был громким, но почему-то услышали все. Даже Блейз закрыл рот, что само по себе выглядело маленьким чудом и поводом для религиозной тревоги. — Только обезоруживание, щиты, отталкивающие, связывающие и отвлекающие чары. Никаких режущих, жгущих, удушающих, ломающих, проклятий с остаточным эффектом и семейной дряни из карманов. Кто выпил больше двух глотков — не дуэлирует, а если врёт, я узнаю, и ему будет стыдно не морально, а физически. До крови не доводим. После падения противник опускает палочку. После слова “стоп” все, кто не остановился, получают право лично объяснять мне, почему они решили испортить вечер, и, поверьте, это будет самая скучная и унизительная беседа в их жизни. — Нотт, — крикнул кто-то из старших слизеринцев у стены, широкоплечий парень с тёмными волосами и лицом человека, который уже заранее считал себя победителем всего, что происходит в комнате. Гермиона узнала фамилию не сразу, потом вспомнила: Уоррингтон, седьмой курс, квиддич, неприятный смех в коридорах и привычка стоять так, будто проход принадлежит ему по наследству. — Ты говоришь как староста, которого укусила унылая энциклопедия. — Уоррингтон, — Тео посмотрел на него без выражения, — если тебе хочется, чтобы правила объясняли через боль, просто скажи. У нас сегодня образовательный вечер. По комнате прошёл смешок. Уоррингтон ухмыльнулся, но не ответил. Гермиона заметила, что у него в руке уже была чашка, и что Панси тоже это заметила. Блейз поднялся с подлокотника и лениво подошёл ближе к столу с напитками, будто просто решил сменить место, но на деле встал так, чтобы видеть, кто что берёт. В такие моменты становилось особенно ясно, почему правила “После отбоя” не были просто подростковой игрой в таинственность. Они удерживали комнату от того, чтобы хаос превратился в травму. Первую дуэль провели Блейз и Панси. Это было, вероятно, сделано специально — чтобы разогреть, развлечь и показать границы. Блейз вышел в круг с таким видом, будто его пригласили не драться, а принимать аплодисменты за форму скул. Панси встала напротив, покрутила палочку в пальцах и улыбнулась так, что несколько человек у стены автоматически отодвинулись. — Забини, — сказала она, — если ты сейчас начнёшь красиво уклоняться вместо нормальной дуэли, я превращу твои волосы в социальную проблему. — Панси, дорогая, мои волосы выдержали худшее. В прошлом году Драко пытался подстричь меня советами по стилю. — Я сказал, что тебе не идёт эта дурацкая длина, — отозвался Малфой с края круга. — Именно. Жестокость, замаскированная под заботу. Твой любимый жанр. Панси ударила первой, не дожидаясь команды Блейза на собственную драматическую готовность. Заклинание пошло низко, серебристой лентой, явно связывающее, но Блейз шагнул в сторону так легко, будто это было частью танца, и ответил коротким обезоруживающим. Панси поставила щит, но не прямой, а наклонный, из-за чего его луч соскользнул в сторону и ударил в сложенный ковёр. Тот возмущённо подпрыгнул. По галерее прокатился смех. — Видишь? — сказал Блейз, разворачиваясь. — Даже ковёр реагирует на меня. — Ковёр пытался уйти, — сказала Гермиона, не удержавшись. — Я его понимаю. Блейз на секунду повернул к ней голову, и этого Панси хватило. Её следующее заклинание сбило его с ног не жестко, но унизительно: он сел на пол с таким выражением, будто сама гравитация только что совершила нападение на его достоинство. Панси опустила палочку и сделала маленький реверанс. — Спасибо, Грейнджер. Твоя способность отвлекать мужчин в неподходящий момент впервые принесла мне чистую радость. — Я почти уверена, что это не комплимент. — Воспринимай как хочешь. Сегодня я добрая, потому что Забини упал красиво. Блейз поднялся, отряхнул брюки и посмотрел на Гермиону с трагическим укором. — Я доверял тебе. — Ошибка. — Теперь знаю. Наши отношения развиваются. После нескольких демонстрационных дуэлей комната стала громче. Люди поняли, что можно шуметь, можно смеяться, можно выиграть эффектно и не получить сразу проклятие в спину. Рейвенкловка с тонкой косой обезоружила пуффендуйца с крыши Хогсмида так быстро, что он потом пять минут повторял “я моргнул, и всё уже закончилось” с искренним ужасом. Двое слизеринцев устроили такую показуху со щитами, что Тео остановил их на третьей минуте и сказал, что если им хочется просто красиво светиться, он найдёт им место на рождественской ёлке. Панси выиграла ещё одну дуэль, на этот раз у парня с Рейвенкло, и выглядела почти довольной, пока Блейз не сообщил, что её довольное лицо напоминает ему кошку, которая успешно подала в суд на собаку. Гермиона сначала смотрела. Это было разумно. Она изучала ритм, не людей даже, а привычки: кто поднимает палочку слишком высоко перед щитом, кто делает шаг назад перед атакой, кто любит повторять одно и то же заклинание, надеясь, что эффектность заменит разнообразие. Дуэли после отбоя отличались от учебных не тем, что были опаснее, хотя потенциально были, а тем, что в них все слишком много показывали. На уроке человек старается выполнить движение правильно. Здесь человек старался выглядеть так, будто ему не страшно, не важно, не больно, не стыдно, и именно в этих попытках Гермиона видела больше, чем, возможно, должна была. — Ты считаешь, — сказал Тео рядом. Она вздрогнула, потому что не заметила, как он подошёл. — Я наблюдаю. — Грейнджер, ты глазами уже разложила половину комнаты на слабые места и, вероятно, составила таблицу. Не обесценивай собственный занудный талант. — Если это попытка подбодрить, больше так не делай. Врагам оставь, они хотя бы заслужили. — Это не попытка подбодрить. Это предупреждение. — Кому? Тео посмотрел на круг, где как раз Блетчли с шумом проиграл слизеринке, которую до этого явно считал “слишком мелкой для нормального щита”. — Им. Гермиона хотела ответить, но Блейз уже хлопнул в ладоши. — Грейнджер, ты можешь перестать смотреть на всех так, будто мы иллюстрации к главе “Типичные ошибки самодовольных идиотов”, и выйти в круг. Я, конечно, наслаждаюсь мыслью, что ты мысленно нас оцениваешь, но людям хочется увидеть, как теория встречается с практикой и начинает нервно искать выход. Малфой, стоявший с другой стороны круга, тут же поднял голову. — Не дави, Забини. Грейнджер, возможно, сегодня пришла только проводить инспекцию качества. — Малфой, — сказала Гермиона, снимая жилет и оставляя его на спинке стула рядом с мантией, — если ты пытаешься меня спровоцировать, делай это менее лениво. Я начинаю скучать и могу решить, что твоя репутация сильно преувеличена. Панси присвистнула. — Вот это уже почти стоит входного билета. Блейз сиял. — Прекрасно. Грейнджер выходит на поле. Тео, я требую официального протокола: если она победит, мы называем это педагогическим триумфом моей провокации. — Если она победит, — сказал Тео, — ты просто был рядом и много говорил. Это не педагогика, это шумовое загрязнение. Гермиона вышла в круг под общий гул. Серебряная линия под ногами слегка дрогнула, признавая нового участника. Внутри круга было теплее, чем у края, потому что свечи висели низко, и воздух пах воском, пылью и озоном от недавних заклинаний. Она встала в позицию, чувствуя, как ладонь привыкает к палочке, как дыхание сначала сбивается, потом выравнивается. На секунду она вспомнила уроки, экзамены, практику защиты, Армию Дамблдора, тот другой страх, где всё было гораздо серьёзнее и при этом почему-то проще: там враг был врагом, заклинание — заклинанием, а не частью ночной игры, в которой каждый взгляд потом станет слухом. Напротив неё встал один из шестикурсников Слизерина, светловолосый, высокий, с лицом человека, который хотел выглядеть дружелюбно, но слишком часто тренировался ухмыляться у Малфоя. — Без обид, Грейнджер, — сказал он, покрутив палочку. — Тогда начни с того, что не произноси фразы, после которой обычно следует что-нибудь обидное. Он усмехнулся. — Я просто не хочу, чтобы потом говорили, будто мы слишком жёстко обошлись с героиней вечера. — Как заботливо. Если проиграешь, я тоже скажу, что это было не слишком унизительно. Блейз у стены тихо сказал: — Я готов усыновить её язву. Она растёт здоровой. Дуэль началась по сигналу Тео. Слизеринец ударил первым, быстрым обезоруживающим, очевидно рассчитывая на то, что Гермиона поставит учебный прямой щит. Она поставила не прямой. Сдвинула луч в сторону, коротко шагнула вперёд и ответила не атакой, а сбивающим равновесие заклинанием под ноги. Он успел отскочить, но отскочил ровно туда, куда она рассчитала: к краю круга, где серебряная линия ограничивала движение. Следующее её заклинание было простым, почти скучным, но попало в запястье, и палочка вылетела из его руки, стукнулась о пол и покатилась к ноге Панси. Несколько секунд никто не шумел. Потом Блейз медленно начал хлопать. — Мерлин, — сказал он с почти нежным ужасом. — Она действительно прочитала комнату как учебник и нашла в нём ошибки. Панси подняла палочку проигравшего двумя пальцами и протянула ему. — Не переживай. Тебя только что победила девочка с внутренней библиотекой и агрессией, аккуратно разложенной по полкам. Это почти не стыдно. — Спасибо, Паркинсон, — пробормотал он. — Я сказала “почти”. Не расслабляйся. Гермиона вернулась к краю круга, но не успела выйти, потому что кто-то уже выкрикнул: — Ещё раз! Вторым противником стала рейвенкловка с косой. Это было сложнее. Она двигалась быстрее, не тратила лишних слов, атаковала с разных углов и использовала отвлекающие искры так, что несколько раз Гермиона едва не пропустила основной луч. Здесь нельзя было просто рассчитать самодовольство. Нужно было думать, двигаться, менять ритм. На третьей минуте у Гермионы сбилось дыхание, на четвёртой она почувствовала, как вспотела спина под рубашкой, на пятой почти потеряла палочку, но удержала пальцами, поставила низкий щит и вдруг увидела, что противница каждый раз перед боковым ударом переносит вес на левую ногу. Следующее заклинание Гермиона отправила не в руку. В пол. Деревянные доски под левой ногой рейвенкловки на секунду стали гладкими, как лёд. Девушка скользнула, не упала, но потеряла равновесие, и Гермиона успела обезоружить её в тот момент, когда та восстанавливала стойку. Это было не красиво. Не эффектно. Даже, возможно, немного нечестно на взгляд тех, кто считал дуэль набором благородных жестов. Но правила не запрещали менять поверхность пола, если заклинание не травмирует. Тео первым сказал: — Чисто. Блетчли возмутился: — Она пол зачаровала! — Да, — сказал Тео. — Я рад, что у тебя есть зрение. — Это вообще разрешено? — Было бы запрещено, если бы ты слушал правила, а не пытался выглядеть человеком с подбородком. Комната засмеялась. Рейвенкловка подняла палочку, которую ей вернул Блейз, посмотрела на Гермиону и вдруг улыбнулась. — Хороший ход. Гермиона кивнула, чуть запыхавшись. — Ты слишком честно переносишь вес. — А ты слишком быстро замечаешь. — Я знаю. Это мой неприятный дар. — Один из, — сказал Малфой. Гермиона повернулась к нему. Он стоял у края круга, руки скрещены на груди, лицо напряжённое. Не злое. Это было хуже. Он смотрел на неё так, как смотрел в Хогсмиде, когда она открыла панель перед Филчем: с коротким, почти незащищённым удивлением, которое потом наверняка испортит чем-нибудь мерзким. — Ты хочешь выйти? — спросила она. Вокруг стало тише. Блейз медленно вдохнул. — Я сейчас физически чувствую, как вечер пытается стать легендарным, но, возможно, нам стоит не сразу сжигать главное блюдо. Панси посмотрела на Малфоя. — Драко, если ты выйдешь сейчас, это будет выглядеть так, будто ты три дуэли ждал повода доказать, что тебе не плевать. — А если не выйдет, — добавил Тео, — будет выглядеть так, будто он испугался. — Нотт, — сказал Малфой ледяным голосом, — у тебя талант создавать ситуации, где любой вариант выглядит как твоя личная победа. — Спасибо. Гермиона сама удивилась, когда улыбнулась. Напряжение в комнате было почти осязаемым, но пока держалось на грани игры, на той самой опасной грани, где все понимают, что ещё можно отшутиться. Малфой сделал шаг к кругу, но Блейз вдруг оказался рядом с ним и положил руку ему на плечо. — Не сейчас, — сказал он тихо, но так, что Гермиона услышала. — Ты слишком хочешь. Малфой резко посмотрел на него. — Убери руку. — Как только перестанешь выглядеть так, будто собираешься превратить дуэль в семейную трагедию с плохим освещением. — Забини. — Драко. Пауза между ними стала короткой, жёсткой. Потом Малфой всё-таки отступил. Не далеко. Просто на полшага. И Гермиона вдруг почувствовала странное раздражение: она сама вызвала его, сама спровоцировала, но когда Блейз остановил, в ней шевельнулось почти разочарование. Это было глупо. Опасно. Совершенно не по-гриффиндорски в приличном смысле. Она только что победила дважды, сердце стучало, ладонь держала палочку крепче обычного, и часть её хотела проверить именно его. Не потому что нужно. Потому что между ними давно уже стояла дуэль, просто без разрешённого круга. — Кто следующий? — спросила Панси, явно решив, что если не сменить фокус, Малфой всё равно найдёт способ сделать вечер хуже. — Я, — сказал Уоррингтон. Шум изменился. Не сразу враждебно, но густо. Уоррингтон оттолкнулся от стены, поставил чашку на стол и вышел вперёд с таким видом, будто его появление должно было привести комнату к естественному порядку: старший, крупнее, опытнее, слизеринец, квиддичист, человек, привыкший, что пространство уступает ему ещё до того, как он попросит. Тео посмотрел на чашку. Блейз тоже. Панси выпрямилась. — Ты пил, — сказал Тео. — Один глоток. — У тебя “один глоток” обычно занимает половину стакана и несколько чужих нервов. Уоррингтон усмехнулся. — Расслабься, Нотт. Я не собираюсь ломать твою новую игрушку. Гермиона почувствовала, как вся комната на секунду задержала дыхание. Слово было выбрано не случайно. Не “гостья”, не “Грейнджер”, не “гриффиндорка”. Игрушка. После ставки, после её речи, после всего, что она сказала о том, что не собирается быть фишкой, это слово было почти намеренным плевком в центр круга. Драко сделал шаг раньше, чем Гермиона успела ответить. — Повтори, — сказал он. Очень тихо. Уоррингтон повернулся к нему с ленивой усмешкой. — Что, Малфой? Теперь твоя очередь изображать воспитателя? С шарфом не получилось, решил попробовать палочкой? Блейз выругался почти беззвучно. Панси закрыла глаза на секунду, будто мысленно досчитала до трёх и всё равно поняла, что счёт не помогает. Гермиона вышла в круг сама. — Я согласна, — сказала она. Тео повернул к ней голову. — Нет. Вот это было неожиданно. Тео редко говорил “нет” так прямо. Обычно он раскладывал варианты, оставлял дверь, заставлял человека самому дойти до нужного вывода и потом выглядел так, будто ни при чём. Сейчас он просто сказал “нет”, и от этого Гермиона почувствовала, как злость упрямо поднимается выше. — Я предложила дуэли. — Ты не предлагала быть идиоткой, хотя сегодняшний вечер показывает неприятную склонность к импровизации. — Нотт, если ты сейчас попытаешься решить за меня… — Он выпил. — Я заметила. — И он хочет не дуэль, а доказательство, что может поставить тебя на место. — Пусть попробует. Малфой резко сказал: — Грейнджер, не будь дурой. Она повернулась к нему. — Какая редкая забота. Почти без оскорбления не получилось, но ты старался, я ценю. — Это не забота, это минимальный здравый смысл. Уоррингтон не умеет останавливаться вовремя даже на тренировках, а сегодня у него в голове вместо мозгов огневиски и желание выглядеть важным. — Ты сейчас буквально описал половину вашей компании. — Гермиона. Он назвал её по имени. Не громко. Не мягко. Скорее резко, будто имя сорвалось раньше, чем он успел закрыть рот. Но это всё равно было её имя, не фамилия, не “Грейнджер”, не удобная школьная дистанция. В комнате кто-то тихо вдохнул. Панси посмотрела на Драко так, будто он снова наступил на невидимую мину, только теперь не из идиотизма, а из страха. Блейз перестал двигаться. Тео опустил взгляд. Гермиона почувствовала, как всё внутри на секунду сбилось. Уоррингтон рассмеялся. — О, вот оно что. Малфой, да ты совсем плох. Может, правда уступишь? А то вдруг я задену твою грязно… — Достаточно, — сказал Тео. На этот раз в его голосе было уже не предупреждение. Комната стала холоднее, хотя свечи горели так же. Уоррингтон поднял руки в притворной невинности, но улыбка осталась. — Да ладно вам. Я же не сказал. — Зато все поняли, — произнесла Панси. — И ты выглядишь не дерзко, Уоррингтон. Ты выглядишь как человек, который встал на стол, чтобы всем было лучше видно, где у него заканчивается воспитание. Гермиона стояла в круге и чувствовала, что если сейчас выйдет, это станет тем самым моментом, который все потом перескажут: она предложила дуэли, победила тех, кто был безопаснее, но отступила перед настоящей грязью. Это было несправедливое ощущение, потому что Тео был прав, Малфой был прав, даже Панси, вероятно, была права, и именно от этого Гермиона злилась сильнее. Она не хотела, чтобы её берегли так, будто её решение действует только до первого чужого хамства. Она не хотела быть умной девочкой, которую взрослые плохие мальчики вовремя отводят от края. Она не хотела, чтобы Драко Малфой называл её по имени только тогда, когда считает, что она сейчас совершит ошибку. — Я согласна, — повторила она. — Но по правилам. Тео смотрел на неё долго. Потом повернулся к Уоррингтону. — Любое заклинание за пределами списка — и дуэль заканчивается. Любая попытка ударить после “стоп” — и вечер заканчивается для тебя не социальной неловкостью, а тем, что я придумаю отдельно и с удовольствием. — Нотт, ты слишком много говоришь для человека, который не собирается драться. — Я говорю ровно столько, сколько нужно человеку с памятью. У тебя с ней плохо, я компенсирую. Уоррингтон вошёл в круг. Серебряная линия дрогнула под его ботинками, и Гермиона вдруг ощутила, что пространство стало меньше. До этого круг казался сценой, где можно двигаться, рассчитывать, ошибаться, ловить ритм. Теперь он стал похож на клетку, которую она сама предложила построить. Уоррингтон был выше её, шире, стоял тяжело, уверенно, палочку держал небрежно, но слишком крепко. Это сочетание небрежности и силы было хуже красивой техники: он полагался на давление, на скорость, на то, что противник отступит раньше, чем успеет подумать. Гермиона сжала палочку. Тео поднял руку. — Начали. Первое заклинание Уоррингтона ударило сильнее, чем все предыдущие за вечер. Формально это было обычное отталкивающее, разрешённое, но вложенной силы хватило, чтобы щит Гермионы дрогнул и отдался болью в запястье. Она отступила на шаг, поставила второй щит, ниже, шире, и тут же ответила обезоруживающим. Он сбил его почти лениво, но сделал это грубо, развернув луч так, что тот ушёл в сторону стены и разбил одну из закрытых тканью рам. Где-то под тканью возмущённо завопил портрет. — Аккуратнее, — сказал Тео. — Скажи это ей, — бросил Уоррингтон. Гермиона не ответила. Ответы сейчас были лишними. Он хотел, чтобы она разозлилась, заговорила, потратила дыхание на фразу. Она не дала. Вместо этого ушла вправо, заставляя его повернуться, и послала заклинание в пол перед ним, такое же, как с рейвенкловкой. Но Уоррингтон видел прошлую дуэль. Он резко перепрыгнул гладкий участок, почти с насмешкой, и ударил связывающим. Серебряные нити сорвались к её рукам. Гермиона успела разрезать их встречным чаром, но одна всё-таки зацепила запястье, стянула на секунду, кожа обожглась от давления. У стены кто-то шумно выдохнул. Блейз сказал: — Это уже не демонстрация, Уоррингтон. — Она справляется, — ответил тот, не отрывая взгляда от Гермионы. — Или ты тоже будешь держать ей шарф? Драко двинулся, но Тео перехватил его за рукав. — Не сейчас. — Убери руку, Нотт. — Не сейчас, — повторил Тео, и в этот раз в голосе было что-то, от чего даже Малфой не вырвался сразу. Гермиона услышала их как через воду. В круге было слишком ярко, слишком тепло, слишком много пыли в воздухе. Запястье болело. Это злило. Не панически, а собранно. Она сделала вид, что снова готовит щит, дала Уоррингтону увидеть движение плеча, а сама ударила коротким заклинанием по его палочке, не обезоруживающим, а сбивающим угол. Его следующий луч ушёл выше, задел цепочку свечей; одна свеча сорвалась вниз, расплескав воск на край круга. Гермиона использовала этот момент, шагнула ближе и ударила наконец точно: “Экспеллиармус” пришёлся ему в руку, палочка дёрнулась, но не вылетела, потому что Уоррингтон удержал её слишком крепко. Он разозлился. Это было видно сразу. Не по лицу даже, а по тому, как изменилась стойка: плечи подались вперёд, движения стали короче, тяжелее, больше не рассчитанные на эффект. Он перестал играть для комнаты. Теперь он хотел, чтобы она упала. — Стоп, — сказал Тео. — Я не упала, — выдохнула Гермиона, не отводя взгляда от Уоррингтона. — Поэтому и стоп. — Она сама хотела, — сказал Уоррингтон. — Или теперь правила меняются, когда гриффиндорке стало страшно? Гермиона почувствовала, как это попало. Глупо. Дешево. Очевидно. И всё равно попало, потому что рядом стояли все, потому что Драко уже срывался с места, потому что Тео пытался остановить, потому что Блейз был слишком серьёзен, потому что Панси смотрела с таким выражением, будто сейчас выберет сторону и сама от этого злится. — Продолжаем, — сказала Гермиона. Тео повернулся к ней. — Грейнджер. — Я сказала, продолжаем. Она увидела, как Малфой побледнел от ярости. Не на Уоррингтона даже. На неё тоже. За то, что она стоит. За то, что не выходит. За то, что делает именно то, что он, возможно, уже знал: если сказать ей “не будь дурой” при всех, она станет самой умной дурой в комнате и ещё заставит всех признать протокол. Уоррингтон улыбнулся. Дальше всё случилось слишком быстро. Он поднял палочку, и Гермиона сразу поняла, что заклинание будет не из списка. По движению кисти, по резкому повороту, по слову, которое началось не с той согласной. Она успела поставить щит, но не полностью. Удар пришёлся в сторону, не прямым проклятием, а тяжёлой волной, похожей на отталкивающее, только усиленное и скрученное так, что оно не просто отбрасывало, а ломало равновесие внутри тела. Щит вспыхнул, треснул по краю, и Гермиону швырнуло назад. Пол ударил по плечу, потом по боку, потом воздух вышибло из груди так резко, что она не смогла сразу вдохнуть. Палочка вылетела из пальцев и стукнулась где-то рядом. В ушах зазвенело. Несколько секунд она видела только нижний край свечей, деревянные доски, пыль, свою руку, лежащую под странным углом, и тонкую красную полоску на костяшках — не кровь даже толком, просто содранная кожа от пола, но унизительно яркая на фоне всего остального. Боль пришла позже. Сначала был стыд. Глупый, злой, детский стыд от того, что она лежит на полу в центре круга, что все смотрят, что кто-то сейчас скажет “я же говорил”, что Уоррингтон, возможно, ухмыляется, что Малфой видел, как её сбило, что Тео был прав, что она сама настояла, что это её действие, её правило, её выбор, а теперь она на полу и не может нормально вдохнуть. — Стоп! — голос Тео разрезал комнату так, что даже звон в ушах на секунду отступил. Но другой голос был ближе. Не громче. Страшнее. — Ты что, блядь, сделал? Драко. Гермиона попыталась поднять голову и тут же пожалела. Плечо вспыхнуло болью, бок сжало, воздух снова ушёл. Она увидела кусками: Блейз уже рядом, но не возле неё, а у стены, разворачивает людей, отталкивает кого-то назад, говорит быстро, без своей обычной красивой лени; Панси стоит с палочкой в руке, лицо белое, злое; Тео пересёк круг, но не к ней — к Драко, потому что Драко уже двигался на Уоррингтона. И это было страшно. Не потому что Малфой выглядел романтично испуганным. Ничего романтичного в нём не было. Он выглядел так, будто в нём одним движением выключили всё, что обычно делало его социально опасным, но управляемым: фамильную позу, холодную насмешку, расчёт, страх выглядеть слишком вовлечённым. Осталась голая ярость. Плохая. Тихая. Та, от которой люди не кричат сразу, а идут вперёд с палочкой так, будто уже решили, где именно у противника закончится способность стоять. Уоррингтон поднял руки. — Да ладно, Малфой, она жива. Не делай лицо, будто я сломал твою любимую… Драко ударил. Не разрешённым. Не демонстрационным. Не тем заклинанием, которое можно было бы потом объяснить как “реакция”. Луч сорвался с его палочки слишком резко, тёмно-синий, почти чёрный по краям, и Уоррингтон едва успел поставить щит. Щит треснул. Парня оттолкнуло назад к стене, плечом в раму закрытого портрета. По комнате прокатился крик, уже настоящий, не игровой. — Драко! — Панси. Он не услышал. Или услышал, но не остановился. Второе заклинание он начал почти сразу, и Гермиона, всё ещё лежа на полу, вдруг поняла, что не знает его. Не по учебнику. Не из тех, что они обсуждали. Движение было коротким, злым, слишком знакомым ему самому. Ей стало холодно, хотя в галерее было душно от свечей. Малфой не просто хотел победить Уоррингтона. Он хотел сделать больно. Так, чтобы тот потом помнил не урок, а страх. Тео врезался в него сбоку раньше, чем заклинание сорвалось. Не красиво. Не изящно. Просто ударил плечом, сбил руку, перехватил запястье с палочкой и развернул так резко, что луч ушёл в потолок, разбив одну из свечей на искры. Драко рванулся, но Тео удержал, и в этот момент стало ясно, что Нотт сильнее, чем выглядит, или просто гораздо лучше умеет вкладывать вес туда, где нужно. — Хватит, — сказал Тео. — Убери руки. — Хватит. — Он нарушил правило. — Да. — Он ударил её. — Я видел. — Тогда отойди, Нотт. Гермиона услышала это и впервые по-настоящему испугалась. Не за себя. За Уоррингтона, что было почти абсурдно, учитывая, что минуту назад он швырнул её на пол. За Драко тоже. Потому что если Тео отойдёт, Драко сделает что-то, что потом уже нельзя будет спрятать за словами “ночная игра”, “сорвался”, “не подумал”. Он почти перешёл ту грань, которую сам, возможно, не видел изнутри ярости. — Драко, — сказал Блейз уже рядом, и голос у него был без шутки, без лоска, без привычного света. — Посмотри на меня. — Не лезь. — Поздно. Я уже влез. Теперь придётся жить с моим прекрасным вмешательством. — Забини… — Она на полу, — Блейз сказал это тише, но именно эта фраза ударила сильнее. — Если ты сейчас добьёшь Уоррингтона, ей придётся смотреть, как ты превращаешь её травму в своё маленькое семейное шоу ярости. Может, не надо, а? Или ты решил сегодня выиграть конкурс “как сделать хуже человеку, за которого вроде бы испугался”? Драко замер. Вот это остановило. Не Тео, который держал его руку. Не Панси, которая стояла с палочкой, готовая вмешаться. Не Уоррингтон, побледневший у стены и уже явно понимающий, что шутка закончилась. Остановила фраза Блейза, потому что она попала не в злость, а в то, что под ней было. Гермиона увидела, как Драко на секунду повернул голову к ней. И в его лице был страх. Не красивый. Не мягкий. Не тот, который в книгах описывают как внезапное осознание чувств. Это был плохой, рваный, некрасивый страх, смешанный с яростью, виной и желанием немедленно обвинить всех вокруг, чтобы не чувствовать собственную беспомощность. Он увидел её на полу, увидел руку, бок, сбившееся дыхание, и весь его гнев на Уоррингтона вдруг стал слишком очевидным прикрытием. Гермионе стало страшнее от этого взгляда, чем от боли в плече. Потому что боль была понятной. А то, что Малфой испугался за неё так сильно, что едва не сделал что-то действительно опасное, — нет. — Все назад, — сказал Блейз. — Сейчас. Если у кого-то внезапно появилось желание стоять и пялиться, можете записаться в кружок идиотов к Уоррингтону, он сегодня явно набирает. — Забини, я… — Закрой рот, — Блейз повернулся к Уоррингтону так резко, что тот осёкся. — Ты сегодня уже достаточно им пользовался и, как видишь, довёл нас до художественного пиздеца. Поздравляю, редкий талант. Панси подошла к Гермионе первой. Не Драко. Не Блейз. Именно Панси опустилась рядом на колени, аккуратно, без лишней нежности, но быстро оценила её плечо, запястье, дыхание. — Можешь вдохнуть глубже? — спросила она. — Если ты не будешь смотреть на меня так, будто выбираешь, в каком месте меня удобнее закопать. — Я выбираю, в каком месте закопать Уоррингтона. Ты пока просто мешаешь эстетике пола. Гермиона почти рассмеялась, но смех тут же превратился в болезненный кашель. Бок отозвался так, будто внутри кто-то сжал его кулаком. — Не смеши её, — резко сказал Малфой. Панси подняла голову. — О, прости. Я забыла, что у нас теперь ты отвечаешь за её дыхание, настроение и распределение шарфов. Может, ещё список составишь, чтобы мы не нарушили твою внезапную зону ответственности? Драко побледнел снова, но не ответил. Тео всё ещё держал его за рукав, хотя уже не так жёстко. Блейз тем временем почти вытолкал половину зрителей к выходу, делая это с таким светским лицом, будто провожает гостей после удачного ужина, а не эвакуирует свидетелей почти сорванной дуэли. — Всё, дорогие мои, спектакль окончен, драматическая часть без бисов, — говорил он, перекрывая возмущённые голоса. — Кто видел слишком много, может завтра забыть, кто хочет помнить — пусть помнит аккуратно, а кто сейчас откроет рот при преподавателях, тот узнает, что у меня, вопреки слухам, есть не только скулы, но и связи, и обе вещи я умею использовать не по назначению. — Мы не маленькие, Забини, — возмутился кто-то. — Именно. Поэтому тащить вас за шкирку будет неэстетично, но, поверь, я справлюсь. Тео наконец отпустил Драко и подошёл к Гермионе с другой стороны. Его лицо снова стало спокойным, но теперь это спокойствие было не ленивым, а рабочим, собранным. — Плечо? — спросил он. — Бок. И запястье. Плечо тоже, но оно, кажется, просто решило участвовать из солидарности. — Шутишь, значит, сознание на месте. — Нотт, если ты сейчас похвалишь моё сознание за дисциплину, я найду силы тебя ударить. — Хороший признак. Панси осторожно помогла ей сесть. Мир на секунду качнулся, свечи размазались золотыми полосами, и Гермиона стиснула зубы, чтобы не издать звук, который потом будет вспоминать хуже самого падения. Рука дрожала. Колено тоже, хотя удар туда почти не пришёлся. Палочка лежала в нескольких шагах, и это почему-то унижало сильнее всего: её палочка отдельно, она отдельно, а вокруг люди, которым теперь есть что обсуждать, если Блейз не выгрызет им память одним своим обаянием. Драко поднял палочку с пола. Гермиона заметила движение сразу. Он подошёл медленно, остановился перед ней и протянул её не за кончик, не двумя пальцами, как шарф утром, не так, будто вещь заражена, а нормально. Рукоятью к ней. Его пальцы были белыми от напряжения. — Возьми, — сказал он. Гермиона взяла. Их пальцы не коснулись, но он всё равно отдёрнул руку чуть быстрее, чем нужно. — Спасибо, — сказала она, и слово получилось почти злым, потому что благодарность сейчас казалась слишком уязвимой. — Ты должна была выйти, когда Нотт сказал стоп. Вот. Конечно. Панси закрыла глаза. Блейз, вернувшийся после выпроваживания последних зрителей, остановился в дверях и тихо произнёс: — Драко, я тебя умоляю, хотя это унизительно для нас обоих: не начинай фразу с обвинения человека, которого только что швырнули на пол. Это не забота, это социальное самоубийство с разбега. — Он прав, — сказала Панси. — И я ненавижу, что произнесла это вслух. Гермиона посмотрела на Малфоя снизу вверх. Боль становилась плотнее, но голова прояснялась. И вместе с ясностью возвращалась злость. — Ты сейчас серьёзно? — спросила она. — Абсолютно. Ты видела, что он вышел из правил. — И поэтому ты решил выйти из них следом, только эффектнее? Драко сжал челюсть. — Я остановился. — Тебя остановили. Тео чуть заметно повернул голову к Блейзу, будто отмечая попадание. Блейз не улыбнулся. — Он нарушил правило, — сказал Драко. — Я знаю. Я была там, Малфой. На полу, если вдруг ты пропустил часть вечера, пока строил из себя мстительный фамильный герб. Его лицо дёрнулось. — Ты думаешь, это смешно? — Нет, — сказала Гермиона, и голос вдруг стал тише. — Ничего смешного. Именно поэтому я и спрашиваю, какого чёрта ты чуть не сделал. В галерее остались только они: Гермиона, Драко, Тео, Блейз, Панси и Уоррингтон у стены, которого Блетчли, кажется, уже вывел бы, если бы Тео не бросил на них взгляд, означающий “стоять и ждать суда”. За закрытыми портретами кто-то тихо возмущённо бормотал, свечи потрескивали, и серебряная линия круга на полу всё ещё светилась, как издевательское напоминание о правилах. Драко не ответил сразу. Потому что ответ был слишком очевиден. Он испугался. И Гермиона увидела, что он знает, что она увидела. — Ты не понимаешь, — сказал он наконец. — Тогда объясни нормально. — Не сейчас. — Разумеется. Нормально у тебя никогда не сейчас. У тебя “нормально” где-то в расписании между “оскорбить” и “сделать вид, что ничего не произошло”. Блейз тихо сказал: — Я бы вставил фразу, но боюсь, сейчас она будет лишней, а я, как выяснилось, всё-таки способен к развитию. — Запомни этот момент, — сказала Панси. — Мы потом поставим табличку. Гермиона попыталась подняться. Это оказалось плохой идеей. Бок сразу отозвался болью, колено дрогнуло, и Драко шагнул вперёд раньше всех. Не успел коснуться. Она выставила руку, останавливая. — Не надо. Он замер. И это было хуже, чем если бы он начал спорить. Потому что на его лице снова появился тот самый страх, только теперь сдержанный, спрятанный под злостью, но уже не достаточно хорошо. Гермиона вдруг поняла, что он действительно хотел помочь и действительно не знает как сделать это без обвинения. Не как взрослый, не как герой, не как романтический идиот из плохого романа, а как шестнадцатилетний мальчишка, у которого все нормальные жесты почему-то выходят с осколками по краям. Её это испугало. Сильнее травмы. Потому что травма пройдет. Плечо можно обработать, бок можно затянуть простыми чарами, запястье перестанет ныть, а синяки, если повезёт, она спрячет под рукавами. Но если Малфой так испугался, значит, происходящее между ними уже вышло из зоны колкостей, шарфов, взглядов через зал и “почти”. Оно стало чем-то, что могло заставить его сорваться. А если он срывается из-за неё, ей придётся признать, что она тоже уже не просто злится на него из принципа. Тео присел рядом и протянул ей руку. — Вставай через левую сторону. Правую не нагружай. — Я могу сама. — Можешь. Но тогда Драко снова попытается помочь, Блейз произнесёт что-нибудь героически неуместное, Панси убьёт нас всех за задержку, а Уоррингтон успеет решить, что у него ещё есть шанс сохранить лицо. Сделай доброе дело, сократи вечер. Гермиона взяла его руку. Тео поднял её аккуратно, без лишнего давления, и именно это позволило ей не почувствовать себя сломанной вещью. Панси придержала её за спину, Блейз подал мантию, а Драко стоял слишком близко и слишком неподвижно, с палочкой в руке, которую так и не убрал. Уоррингтон у стены попытался что-то сказать. — Я не хотел… Драко повернулся к нему так резко, что тот замолчал. Тео заговорил первым. — Хотел. Уоррингтон сглотнул. — Не так. — Это не оправдание, — сказал Тео. — Это уточнение уровня твоего идиотизма. Блейз подошёл к Уоррингтону и улыбнулся той самой улыбкой, которая раньше казалась Гермионе лёгкой, а теперь вдруг стала очевидно опасной. — Сейчас ты уйдёшь, — сказал он. — Завтра ты никому не расскажешь свою героическую версию, потому что если я услышу хоть один слух о том, что Грейнджер сама напросилась, плохо держалась, драматично упала или любым другим образом виновата в том, что ты решил компенсировать дефицит мозгов силой заклинания, я сделаю твою репутацию такой тонкой, что её можно будет использовать вместо туалетной бумаги в совятне. Понял? Уоррингтон попытался усмехнуться, но усмешка не сложилась. — Ты мне угрожаешь? — Нет, — Блейз наклонил голову. — Угроза звучала бы менее вежливо. Я сейчас любезно показываю тебе выход из ситуации, где Драко хотел тебя покалечить, Тео всё ещё думает, как именно наказать без свидетелей, Панси мечтает превратить твоё самолюбие в корм для крыс, а Грейнджер, к счастью для тебя, слишком занята тем, что пытается не упасть второй раз. Это не угроза. Это милосердие в дорогой упаковке. Панси тихо добавила: — Иди, Уоррингтон. Пока упаковка не порвалась. Он ушёл. Не гордо. Не униженно настолько, чтобы это можно было назвать победой. Просто ушёл, и за ним почти сразу двинулись последние двое, которых Блейз до этого оставил у двери. Галерея стала пустой, большой, неловкой. Музыка давно стихла, хотя Гермиона не заметила когда. Заколдованный граммофон в углу молчал с видом предмета, который решил не участвовать в человеческой глупости. — В Больничное крыло, — сказал Драко. — Нет, — ответила Гермиона сразу. — Грейнджер. — Нет. И не начинай. Если я приду туда после полуночи с травмой от дуэли, мадам Помфри позовёт Макгонагалл, Макгонагалл задаст вопросы, на которые вы все, конечно, можете попробовать ответить в жанре “мы случайно оказались в галерее с палочками и социальной драмой”, но я бы не ставила на успех. — Без ставок, — автоматически сказал Блейз. Панси посмотрела на него. — Сейчас? — Прости. Стресс. Мой идиотизм ищет знакомые формы. Тео убрал палочку. — Есть старая комната рядом с проходом. Там аптечка и базовые лечебные чары. До утра хватит, если нет перелома. — А если есть? — спросил Драко. — Тогда ты будешь иметь возможность сказать “я говорил” уже в следующей главе, и это, вероятно, станет твоим единственным источником радости, — ответил Тео. Гермиона посмотрела на него. — Ты невыносим. — Зато полезен. Драко сделал шаг к ней. — Я помогу. — Нет, — сказала Гермиона. Он остановился. Опять. Слишком резко. И в этот раз ей стало почти больно от собственного отказа, хотя она имела на него право. Особенно после того, как он чуть не сорвался. Особенно после того, как начал с обвинения. Особенно после всего. Но он испугался. Она видела это. И теперь каждый его резкий жест, каждое молчание, каждый неверно выбранный тон уже не помещались в простую коробку с надписью “Малфой ведёт себя как мудак”. Это было ужасно неудобно. — Я дойду, — сказала она уже тише. — Нотт знает, куда. Драко посмотрел на Тео так, будто это само по себе было оскорблением. — Конечно. — Не начинай, — устало сказала Панси. — Если ты сейчас устроишь ревность к маршрутам, я правда ударю тебя, и мне даже будет приятно. Блейз подал Гермионе её мантию, но не стал накидывать сам. Просто держал, пока она просунула руку в рукав, и отвернулся в сторону ровно настолько, чтобы не смотреть на её болезненную попытку не поморщиться. Это было маленькое милосердие. Очень блейзово — выглядеть легкомысленным человеком и вдруг сделать что-то точное, почти незаметное. — Я провожу сзади, — сказал он. — Не потому что ты не можешь идти, а потому что если ты всё-таки решишь красиво рухнуть в коридоре, я хочу иметь возможность потом утверждать, что поймал тебя с трагическим достоинством. — Если я рухну, Забини, ты первым получишь локтем. — Даже в травме ты сохраняешь ясность приоритетов. Восхищает. Тео пошёл впереди, Панси рядом с Гермионой, Блейз чуть позади. Драко остался на секунду в галерее, и Гермиона почувствовала это спиной. Не обернулась. Не потому что не хотела. Потому что хотела слишком сильно, а после такого вечера любое слишком становилось опасным. Но у выхода она всё-таки услышала его шаги. Он пошёл за ними. Не рядом. Не впереди. Просто следом, как человек, который не имеет права помогать, но не может уйти. Старая комната оказалась маленькой, низкой, с тёплым каменным полом и шкафом, который, судя по скрипу, не открывали с прошлого века. Тео зажёг свет, Панси помогла Гермионе сесть на старую кушетку, Блейз начал рыться в шкафу и почти сразу нашёл бинты, маленькие флаконы и коробку с мазями, после чего заявил, что если Нотт хранит в стенах замка нелегальную аптечку, то это либо забота, либо подготовка к будущей карьере преступника с медицинским уклоном. — И то и другое, — сказал Тео, осматривая флакон на свет. — Не мешай. — Я создаю атмосферу. — Ты создаёшь шум. — Атмосфера часто начинается с шума, просто у тебя бедный внутренний мир. Панси усадила Гермиону ровнее и тихо спросила: — Рубашку у плеча расстегнёшь сама или будешь героически страдать, пока все делают вид, что не видят? Гермиона посмотрела на неё. — Ты всегда такая деликатная? — Нет. Сегодня у тебя скидка за падение. Гермиона расстегнула верхние пуговицы и стянула ткань с плеча достаточно, чтобы Панси могла осмотреть место удара. Синяк уже наливался тёмным пятном, кожа была горячей, бок болел при каждом вдохе, запястье неприятно пульсировало. Никакой катастрофы. Никаких сломанных костей, если судить по тому, что она всё ещё могла двигать рукой. Но боль была настоящей, и это раздражало. Она ненавидела боль, которая доказывает чужую правоту. Драко стоял у двери. Панси посмотрела на него через плечо. — Если собираешься стоять там с лицом проклятого семейного портрета, хотя бы не мешай свету. — Я не мешаю. — Ты существуешь слишком драматично для маленькой комнаты. Это уже мешает. Блейз поставил флакон на столик. — Я могу вывести его в коридор и прочитать лекцию о том, почему “ты должна была выйти” не считается фразой поддержки. У меня, кажется, накопилось. — Не надо, — сказала Гермиона. Все посмотрели на неё. Она сама не знала, почему сказала. Вернее, знала, но знание было неудобным. Если Блейз сейчас уведёт Малфоя, ей станет легче. И хуже. Потому что она всё ещё видела его лицо в момент, когда Уоррингтон ударил. Всё ещё слышала “ты что, блядь, сделал?”. Всё ещё чувствовала, что его страх за неё стоит в комнате не меньше, чем её боль, и если вынести его за дверь, он всё равно останется. — Не надо, — повторила она. — Пусть стоит. Раз уж ему так нравится выглядеть как предупреждение потомкам о вреде эмоциональной неграмотности. Панси фыркнула. — Хорошо. У тебя травма не головы, это уже ясно. Драко молчал. И это молчание было почти хуже любой фразы, потому что теперь он, кажется, боялся сказать неправильно. Гермиона видела это и злилась. Он мог часами быть жестоким без подготовки, но стоило ему испугаться за неё, как нормальное слово превращалось для него в непроходимую магическую задачу. Тео обработал запястье лёгким охлаждающим чаром, Панси нанесла мазь на плечо, Блейз нашёл чистую ткань и, в кои-то веки, не сделал ни одного комментария о том, что у него талант держать бинты элегантнее большинства людей. Боль стала тупее, глубже, терпимее. Гермиона откинулась к стене, закрыла глаза и сразу открыла, потому что за закрытыми глазами снова увидела синий луч Драко, уходящий в щит Уоррингтона. — Он бы тебя не убил, — сказал Тео тихо, будто отвечая на мысль. Гермиона повернула к нему голову. — Это должно успокоить? — Нет. Это точность. — Оставь точность для людей, которые сегодня не лежали на полу. Тео кивнул. — Хорошо. Драко наконец заговорил. Голос был тихим, сдержанным, но в нём всё равно слышалась злость, которую он не знал куда деть. — Я не собирался его убивать. Гермиона посмотрела на него. Он стоял у двери, руки в карманах, плечи напряжены, лицо слишком бледное. Если бы она не видела его в галерее, возможно, поверила бы, что он просто злится на обвинение. Но она видела. — Я знаю. Он чуть поднял взгляд. — Тогда почему смотришь так, будто я чудовище? В комнате стало тихо. Панси застыла с крышкой от флакона в руке. Блейз отвёл глаза. Тео, кажется, вообще перестал дышать, но с Тео это было трудно определить. Гермиона ответила не сразу. Ей хотелось сказать что-то простое и резкое, чтобы вернуть привычную землю под ноги: потому что ты вёл себя как чудовище, Малфой; потому что ты сам старательно строишь из себя чудовище уже шесть лет; потому что не я придумала тебе эту роль, ты сам в неё вцепился зубами. Но это было бы не всё. А после сегодняшнего вечера половинчатая правда казалась слишком дешёвым способом закончить разговор. — Я смотрю так, — сказала она медленно, — потому что ты испугался. А потом почти сделал что-то, из-за чего мне пришлось бы бояться уже не Уоррингтона. Драко отвернулся. Вот это было признание. Не его. Её. И ударило оно обоих. Панси тихо поставила крышку на стол. — Я выйду, — сказала она. — Потому что у меня внезапно появилось редкое желание не стоять в центре чужого пиздеца. — Я с тобой, — Блейз взял часть флаконов. — Мне тоже захотелось проявить тактичность. Неприятное чувство, но, возможно, кратковременное. Тео задержался дольше. Посмотрел на Гермиону, потом на Драко. — Пять минут, — сказал он. — Потом я вернусь, и если вы успеете за это время сделать всё хуже, я буду разочарован не фактом, а банальностью. — Нотт, — устало сказал Драко. — Да, я знаю. Я невыносим. Именно поэтому вы оба до сих пор живы и не орёте в галерее на труп Уоррингтона. Он вышел, закрыв дверь. Комната стала слишком маленькой. Гермиона сидела на кушетке с расстёгнутым воротом, обработанным плечом, больным боком и палочкой рядом с бедром. Драко стоял у двери, как будто не доверял себе подойти ближе. Между ними пахло мазью, пылью, старым деревом и остатками озона от дуэлей. Никакой музыки. Никаких свечей в большом зале. Никакого Блейза, который мог бы сказать что-то глупое и тем самым спасти воздух от правды. — Ты должна была выйти, — сказал Драко. Гермиона закрыла глаза. — Мерлин, Малфой. — Нет, послушай. — Я слушаю это уже весь вечер. В разных вариантах. От тебя, от Нотта, от собственной боли в боку. Очень насыщенная программа. — Ты думаешь, я говорю это, потому что хочу быть правым? Она посмотрела на него. — Да. Он резко усмехнулся, но без веселья. — Прекрасно. Отлично. Тогда всё просто. — Нет, — сказала она тише. — Не просто. В этом и проблема. Драко сжал пальцы на дверном косяке. Он хотел уйти, это было видно. Хотел бросить одну мерзкую фразу, хлопнуть дверью, вернуть всё в привычный формат, где он снова мудак, она снова злая, и никто не должен признавать, что в галерее он испугался так, будто её боль ударила по нему. Но он не ушёл. Это тоже пугало. — Я сказал тебе выйти, потому что видел Уоррингтона, — произнёс он наконец. Слова выходили тяжело, неуклюже, будто он тащил их через горло силой. — Он всегда так делает. На тренировках, в коридорах, на дуэлях. Пока человек отступает, он смеётся. Если человек не отступает, он бьёт сильнее. Ты не отступаешь, Грейнджер. Никогда, даже когда это умно. Особенно когда это умно. И я знал, что он сорвётся. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как злость начинает смешиваться с чем-то ещё, гораздо менее удобным. — Тогда почему не сказал нормально? Он посмотрел на неё почти с раздражением. — Я сказал. — Ты сказал “не будь дурой”. — Это было достаточно ясно. — Это было оскорбление, Малфой. — Это было предупреждение. — У тебя все предупреждения звучат так, будто ты пытаешься выиграть конкурс на самый неприятный способ проявить заботу. Он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, и этот жест был настолько усталым, что Гермиона на секунду перестала злиться. — Я не умею иначе, — сказал он. Тихо. Почти зло. Но сказал. Гермиона почувствовала, как сердце неприятно сбилось, и сразу разозлилась на сердце. Ему вообще никто не давал права участвовать в разговоре. — Это не оправдание. — Я знаю. Он всё-таки подошёл ближе. Не вплотную. Просто на два шага, до края кушетки, но для него, кажется, это было почти как перейти границу круга. Гермиона не отстранилась. И это тоже было решением. — Я не хотел, чтобы ты упала, — сказал он. — Никто обычно не хочет, чтобы люди падали, если они не Уоррингтон и не мебель с личной обидой на Блейза. Угол его рта дрогнул. Совсем чуть-чуть. — Ты сейчас шутишь? — Пытаюсь не думать о том, что у меня болит всё, кроме, кажется, левого уха. Хотя, возможно, оно просто не хочет выделяться. Драко посмотрел на её плечо, и лицо снова стало жёстче. — Он не должен был выходить. — Я сама согласилась. — Потому что он тебя спровоцировал. — Да. — И ты знала. — Да. — Тогда почему? Гермиона устало откинула голову к стене. — Потому что я сама предложила дуэли. Потому что после ставки не хотела выглядеть человеком, который говорит красиво, а потом прячется за чужими “нет”. Потому что он сказал “игрушка”. Потому что ты сказал моё имя так, будто я уже проиграла, если уйду. Потому что я упрямая. Потому что я действительно иногда умная дура. Выбирай вариант, который меньше ранит твою картину мира. Драко молчал. Потом сказал: — Когда я сказал твоё имя, я не думал, что ты проиграешь. Гермиона посмотрела на него. Он выглядел так, будто сам пожалел, что произнёс это. Но не забрал назад. — А что ты думал? — Что он ударит. Простая фраза. Без украшений. Без язвы. Без фамильного высокомерия. И именно из-за простоты она оказалась почти невыносимой. Гермиона опустила взгляд на своё запястье, где мазь оставила тонкий блеск. Она не знала, что ответить. Можно было сказать “ты был прав”, но это дало бы ему слишком многое и забрало бы слишком многое у неё. Можно было сказать “надо было сказать нормально”, но это уже звучало. Можно было молчать, но молчание стало бы чем-то слишком близким. — Ты испугался, — сказала она. Драко усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты уже говорила. — Я повторяю, потому что ты делаешь вид, что не услышал. Он посмотрел на неё с усталой злостью. — И что ты хочешь от меня услышать? Да, Грейнджер? Да, я испугался, когда тебя швырнуло на пол. Да, я хотел сделать Уоррингтону больно. Да, я почти сделал что-то, что потом пришлось бы объяснять не только Нотту и Забини. Тебе легче? Нет. Не легче. Гермиона сидела неподвижно, и боль в боку вдруг показалась очень далёкой, потому что в комнате стало слишком много правды, а правда, как выяснилось, не всегда освобождает. Иногда она просто снимает кожу с того места, которое все старательно прикрывали сарказмом. — Нет, — сказала она. — Не легче. Драко кивнул, будто именно этого и ожидал. — Отлично. — Но честнее. Он посмотрел на неё так, будто слово “честнее” было новым, плохо написанным заклинанием. За дверью кто-то тихо кашлянул. Блейз, конечно. Очень деликатный кашель человека, который хочет дать понять, что пять минут истекли, но при этом умирает от желания услышать больше. Драко отступил первым. — Тебе нужно обработать бок. — Я знаю. — И запястье завтра будет болеть. — Тоже знаю. — Не дуэлируй с идиотами. Гермиона приподняла брови. — Тогда мне придётся исключить половину школы и почти всех твоих друзей. — Начни с Уоррингтона. — Хорошо. Потом перейду к тебе. На этот раз он почти улыбнулся. Настояще. Очень коротко, устало, но без привычной попытки сразу испортить. — Справедливо. Дверь открылась, и Блейз просунул голову внутрь. — Я понимаю, что там, возможно, происходит историческое развитие эмоционального интеллекта, но Тео снаружи выглядит так, будто сейчас начнёт считать секунды вслух, а Панси уже предложила ударить дверь ногой для педагогического эффекта. Как вы? — Живы, — сказала Гермиона. — Это минимальный, но приятный результат. Панси вошла следом, посмотрела сначала на Гермиону, потом на Драко, потом снова на Гермиону. — Никто не умер, никто не целуется, никто не орёт. Странно. Я почти разочарована. — Паркинсон, — сказала Гермиона устало, — если ты сейчас продолжишь, я попрошу Уоррингтона вернуться и швырнуть меня ещё раз, просто чтобы потерять сознание и не слушать. — Не надо. Второго раза у Драко сердце не выдержит, а я сегодня не настроена утешать богатых мальчиков с трагическим профилем. Драко закатил глаза. — Сдохните все. — Вот, — Блейз довольно кивнул. — Он почти в норме. Ещё немного хамства, и можно будет выпускать в естественную среду. Тео вошёл последним, осмотрел комнату и остановился на Гермионе. — До башни дойдёшь? — Дойду. — Я провожу. Драко резко поднял взгляд. — Я… — Нет, — сказала Гермиона, прежде чем он успел закончить. Но на этот раз мягче. Не как отказ в галерее, не как защита от прикосновения. Просто граница. — Не сегодня. Он понял. Это было видно по лицу. Понял, что она не отвергает помощь вообще. Что она не говорит “никогда”. Что сегодня его страх слишком свежий, его почти-срыв слишком близко, а её собственная реакция на него слишком непонятная, чтобы идти рядом по тёмным коридорам и делать вид, что это обычная прогулка после нелегальной дуэли. — Нотт, — сказал Драко, не глядя на Тео, — если она упадёт… — Я не дам ей упасть, — ответил Тео. — У тебя удивительный талант говорить это так, будто я багаж, — заметила Гермиона. — Багаж обычно меньше спорит, — сказал Тео. — Но да, формулировка неудачная. Блейз прижал руку к груди. — Нотт признал неудачную формулировку. Господа, вечер всё-таки стал историческим. Кто-то записывает? Нет? Грейнджер, ты ранена, но у тебя самый ответственный почерк. Гермиона почти рассмеялась, и бок тут же напомнил, что юмор сегодня будет платным. Она поморщилась. Драко сделал движение вперёд, но остановился сам. Это тоже было маленьким, почти незаметным усилием. Не помочь. Не потому что не хочет, а потому что услышал “не сегодня”. Тео накинул ей мантию на плечи, Панси убрала флаконы обратно, Блейз придержал дверь и на прощание сказал Драко: — Поздравляю. Ты сегодня почти сказал несколько нормальных вещей. Завтра, конечно, всё испортишь, но я всё равно горжусь текущей версией катастрофы. — Забини, — устало сказал Драко, — я слишком вымотан, чтобы угрожать тебе красиво. — Ничего. Простые угрозы тоже имеют право на жизнь, если произнесены с чувством. Гермиона вышла в коридор рядом с Тео. Шаги отдавались болью в боку, но идти было можно. За спиной остались маленькая комната, запах мази, Пансины колкости, Блейзова привычка спасать всё шуткой и Драко, который испугался так сильно, что едва не стал опаснее человека, ударившего её первым. До гриффиндорской башни они шли молча почти весь путь. Тео не задавал вопросов, и за это Гермиона была ему благодарна. Возможно, он понимал, что сегодня любое точное наблюдение станет лишним. Возможно, просто устал. У лестницы на седьмой этаж он остановился и сказал: — Завтра будет хуже. — Спасибо за поддержку. — Я не о боли. Гермиона посмотрела на него. — Слухи? — И они. Но не только. Она поняла. Завтра будет хуже, потому что теперь все видели её дуэль. Видели падение. Видели срыв Драко. Видели, как Блейз уводил людей, как Панси помогала ей, как Тео останавливал, как правила “без крови” едва не стали жалкой надписью на табличке рядом с разбитым портретом. Завтра ночная часть снова попытается стать дневной, и дневная школа, разумеется, сделает из этого что-нибудь уродливое. — Я сама предложила, — сказала Гермиона. — Да. — Значит, сама справлюсь. Тео посмотрел на неё долгим внимательным взглядом. — Грейнджер, иногда “сама” означает не “одна”. Она не ответила. Не потому что не услышала. Как раз потому, что услышала слишком хорошо. У портрета Полной Дамы Тео остановился в тени, не подходя ближе. Гермиона назвала пароль, дождалась, пока портрет недовольно отъедет в сторону, потом всё-таки повернулась к нему. — Нотт. — Да? — Спасибо. За то, что остановил его. Тео не стал спрашивать, кого именно. Это было не нужно. — Я остановил не его, — сказал он. — Я остановил следующий день. Гермиона смотрела на него, не сразу понимая. — Если бы Драко ударил ещё раз, завтра у вас обоих началась бы совсем другая история. Хуже этой. А эта и так, честно говоря, уже выглядит как плохо спланированное падение с лестницы. — Утешительно. — Я старался. Он ушёл, а Гермиона вошла в гостиную. Там горел камин. Гарри спал в кресле, очки съехали на нос, книга лежала раскрытая на коленях. Рон сидел рядом, не спал, но делал вид, что просто задумался. Джинни была на полу у камина с пледом, и, судя по её лицу, не спала вообще. Первой поднялась она. — Твою мать, — сказала Джинни тихо, увидев, как Гермиона держится за бок. — Кто? Рон вскочил. Гарри проснулся сразу, почти подскочил. — Гермиона? Она стояла у входа, уставшая, с обработанным плечом, больным запястьем, чужой мазью под воротом и таким количеством правды внутри, что ни одна ложь уже не помещалась во рту. — Я в порядке, — сказала она. Рон посмотрел на неё так, будто эта фраза была личным оскорблением. — Ты выглядишь так, будто тебя приложили об пол. — Технически так и было. Гарри побледнел. — Кто? Гермиона закрыла глаза на секунду. В голове снова вспыхнуло лицо Драко. Не Уоррингтона. Не момент удара. А именно Драко, поворачивающийся к ней после почти-срыва, с тем плохим, рваным страхом в глазах, который она не знала куда деть. — Один идиот, — сказала она наконец. — И нет, Рон, прежде чем ты начнёшь, это был не Малфой. Рон открыл рот. Закрыл. Джинни медленно подняла брови. — А почему ты уточнила именно это? Гермиона посмотрела на неё и поняла, что ответа нет. Вернее, он есть, но его нельзя сказать в гостиной, рядом с камином, Гарри, Роном и болью в боку. Потому что Малфой не ударил её. Малфой испугался. И теперь это пугало её сильнее всего.