После отбоя

На следующий день после шарфа школа стала слишком громкой. Не в обычном смысле, хотя обычного шума тоже хватало: тарелки звенели в Большом зале, третьекурсники в коридорах спорили о квиддиче так, будто от их мнения зависела международная политика, лестницы скрипели, портреты ругались, Филч где-то внизу орал на первокурсников за следы от мокрой обуви, а Рон за завтраком так ожесточённо мазал масло на тост, что тост, если бы мог, наверняка попросил бы убежища у соседней тарелки. Но хуже был другой шум — не слышимый сразу, а состоящий из быстрых взглядов, шёпота за спиной, обрывков фраз, которые резко обрывались, когда Гермиона проходила мимо. Утренний шарф Малфоя оказался слишком удобной вещью для школьного воображения. Он был конкретным, мягким, зелёно-серым, достаточно простым, чтобы каждый мог придумать свою версию, и достаточно чужим, чтобы даже самые ленивые сплетники почувствовали себя участниками важного расследования. Гермиона весь день делала вид, что не замечает. Это получалось плохо, потому что она замечала всё. На истории магии две девочки из Рейвенкло перестали шептаться, когда она открыла чернильницу. На обеде пуффендуец с пятого курса уронил вилку, когда увидел, что Блейз Забини, проходя мимо стола Гриффиндора, чуть заметно наклонил голову в её сторону. У кабинета чар кто-то из слизеринцев сказал “шарф” слишком громко, потом кашлянул, будто слово случайно выпало у него изо рта и теперь нужно было притвориться, что это болезнь. Гермиона в каждом таком случае держалась ровно, открывала книги, отвечала на вопросы, записывала домашние задания, поправляла перо, но внутри у неё к вечеру собрался тугой комок раздражения, усталости и такого злого стыда, который хочется не прятать, а швырнуть кому-нибудь в лицо вместе с чернильницей. Малфой весь день не подходил. Это тоже было громко. Он держался за столом Слизерина почти безупречно: говорил с Панси, хотя Панси отвечала ему коротко и чаще смотрела в сторону; кивал Блейзу, хотя Блейз явно сказал ему что-то один раз настолько неприятное, что Драко положил нож на тарелку медленнее обычного; сидел рядом с Тео, который читал книгу и выглядел так, будто его физическое присутствие в компании было чистой любезностью к менее организованным формам жизни. Иногда Малфой поднимал глаза, и Гермиона каждый раз чувствовала это раньше, чем видела. Не потому что между ними было что-то красивое, важное или достойное отдельного обсуждения. Просто после ночного Хогсмида, утреннего шарфа и публичного провала его высокомерия её тело, к огромному её раздражению, научилось отмечать его внимание как сквозняк: неприятно, точно и обычно слишком поздно, чтобы сделать вид, будто не заметила. Рон с ней почти не разговаривал. Гарри пытался, но осторожно, словно подходил к вещи, которая могла взорваться, если произнести неправильное слово. Джинни была единственной, кто вёл себя более-менее нормально, то есть позволяла себе язвить, смотреть слишком внимательно и не задавать вопросов прямо в лоб. На ужине она села рядом с Гермионой, положила локти на стол и сказала тихо, не отрывая взгляда от своей тарелки: — Если ещё одна девочка из Рейвенкло посмотрит на тебя так, будто ты лично открыла новый раздел школьной порнографии, я начну брать с них деньги за доступ к твоему лицу. Всё равно они уже считают, что у нас тут спектакль, пусть хотя бы финансируют. Гермиона поперхнулась тыквенным соком. — Джинни. — Что? Я экономически мыслю. К тому же, если слухи всё равно идут, нужно извлекать из них хоть какую-то пользу. Например, купить Рону успокоительный пирог и засунуть ему в рот целиком. Рон, сидевший через несколько мест, резко повернул голову. — Я всё слышу. — Отлично, значит, первый шаг к самоконтролю уже сделан, — ответила Джинни, даже не посмотрев на него. — Осталось научиться не выглядеть так, будто Гермиона украла у тебя фамильную козу и сбежала с ней к слизеринцам. — Очень смешно. — Я не шучу. Ты правда выглядишь как человек, у которого увели козу. Гарри прикрыл лицо ладонью, но Гермиона заметила, что угол его рта дрогнул. Рон стал ещё краснее, буркнул что-то про то, что в этой семье его никто не уважает, и отвернулся к тарелке. Гермиона должна была почувствовать облегчение от того, что напряжение хотя бы на секунду разбавилось. Вместо этого ей стало только грустнее, потому что Джинни умела сделать боль смешной, но не отменить её. Рон всё равно был обижен. Гарри всё равно боялся. А Гермиона всё равно не могла рассказать им про галерею, комнату, крышу и то странное чувство, что ночью рядом со слизеринцами она иногда дышит свободнее, чем днём рядом со своими. После ужина Гермиона ушла в библиотеку. Это было предсказуемо настолько, что даже она сама разозлилась на свою предсказуемость. Библиотека в последнее время стала не местом спокойствия, а местом, куда она сбегала, чтобы все остальные могли поверить, что она всё ещё прежняя. Мадам Пинс бросила на неё взгляд поверх очков, видимо, оценила степень внутреннего разложения по тому, как Гермиона держала сумку, но, к счастью, ничего не сказала. Гермиона взяла три книги, которые ей были не нужны прямо сейчас, села у дальнего окна и два часа честно пыталась прочитать страницу о магических формах отражающих барьеров. Страница за это время изменилась только в одном: на поле появилась маленькая клякса, потому что Гермиона слишком долго держала перо над одним местом. Когда библиотека начала пустеть, она всё ещё сидела там. За окном темнело; снег, который днём таял, к вечеру снова начал сыпаться мелко и зло, ложился на выступы камня, застревал в углах рамы. В библиотеке пахло пылью, старым клеем, чернилами и мокрой шерстью от учеников, которые приходили после двора. Этот запах должен был успокаивать. Он всегда успокаивал раньше. Теперь в нём почему-то слышался отголосок шарфа, и Гермиона захлопнула книгу резче, чем требовалось. Она собиралась вернуться в башню. Правда собиралась. Но на выходе мадам Пинс остановила её и, не поднимая головы от каталожной карточки, сказала, что если мисс Грейнджер всё равно проходит мимо второго этажа, она могла бы занести профессор Вектор справочник, который та забыла после консультации. Гермиона взяла книгу почти с благодарностью: поручение, маршрут, понятная причина задержаться, действие, которое не имеет никакого отношения к Малфою, шарфу, слухам и ночным галереям. Она прошла по коридору библиотеки, спустилась на второй этаж, оставила справочник у двери кабинета Вектор и уже повернула обратно, когда услышала голоса из пустого класса у конца коридора. Не просто голоса. Знакомые. Сначала Блейз. Его голос было невозможно спутать даже через дверь: слишком лёгкий, слишком тёплый для любого помещения, слишком уверенный в том, что мир, несмотря на многочисленные доказательства обратного, всё ещё обязан его развлекать. Потом Панси — резкая, недовольная, чуть ниже обычного, будто она не хотела, чтобы её услышали снаружи, но злилась достаточно, чтобы забыть об осторожности. Драко говорил тише всех, однако Гермиона узнала его по одной короткой фразе, по той холодной усталости, с которой он умел произносить чужие имена так, будто они пачкают воздух. Она остановилась. Это было неправильное решение. Она понимала это сразу, в тот же момент, когда не пошла дальше. Умный человек ушёл бы. Человек, который ещё утром говорил Рону о праве иметь личную жизнь, не стал бы подслушивать чужую. Человек, который презирает сплетни, не приложил бы собственное ухо к школьной двери, как участница самого дешёвого фарса. Но дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть, голоса звучали достаточно ясно, а в одном из них прозвучала её фамилия. — Грейнджер не придёт после такого, — сказал Драко. Гермиона замерла у стены. Рука на ремне сумки сжалась сама. — Ты говоришь это уже третий раз за день, — отозвался Блейз. — Я начинаю подозревать, что ты не предсказываешь, а молишься. Получается плохо, но, признаю, с чувством. — Забини, если ты ещё раз решишь, что твоя роль в жизни — быть моим личным комментатором, я найду способ подарить тебе тишину. Навсегда. — Смотри, Тео, он грозит мне смертью уже почти нежно. Прогресс после шарфа пугающий. Тео ответил не сразу. Гермиона не видела его, но почти представила: где-нибудь у парты, в полутени, с книгой или картой в руках, лицо спокойное, глаза слишком внимательные. — После сегодняшнего утра слово “прогресс” рядом с Драко звучит оптимистично, — сказал он наконец. — Я бы не рисковал. Панси тихо фыркнула. — Я бы вообще не произносила рядом с ним слова длиннее трёх слогов. У него сегодня и так тяжёлый день: он пытался быть мудаком, но Грейнджер, к сожалению для всех, оказалась быстрее. — Она не была быстрее, — сказал Драко. — Она просто устроила сцену. — Нет, Драко, сцену устроил ты, — Панси говорила с такой усталой злостью, что Гермиона невольно задержала дыхание. — Она всего лишь отказалась играть роль девочки, которая должна краснеть, пока ты геройски пинаешь собственный нормальный поступок ногами. Разница есть, даже если твоя гордость сейчас лежит в Больничном крыле с переломом черепа. Блейз мягко добавил: — Я бы принёс ей цветы. Гордости. Не Грейнджер. Хотя Грейнджер сегодня тоже заслужила что-нибудь, кроме твоей отвратительной манеры общения. — Она заслужила вернуться к Уизли и перестать делать вид, что ей есть место там, где она ничего не понимает, — отрезал Драко. Вот тут Гермиона могла бы уйти. Нужно было уйти именно тут, потому что дальше любая фраза уже будет не случайно услышанным обрывком, а настоящим подслушиванием. Но она стояла у стены, слушала, как за дверью скрипнул стул, как кто-то поставил стакан на парту, как Блейз коротко рассмеялся без веселья, и чувствовала, что злость постепенно вытесняет всё остальное. Не ту быструю злость, от которой хочется ответить сразу, а медленную, более опасную: она собирается внизу живота, поднимается к горлу и делает мир очень ясным. — Драко, — сказал Блейз, — она уже не делает вид. В этом и проблема. Она приходит, спорит, пьёт из наших чашек, выигрывает почти у Нотта, заставляет Панси смеяться против воли, угрожает моим ботинкам, а тебя превращает в несчастного идиота одним возвращённым шарфом. Если это “не понимает”, то я боюсь представить, что будет, когда поймёт. — Она втянулась, — сказала Панси. — Не потому что вы такие неотразимые, мальчики, можете не распускать хвосты. Просто ей понравилось иметь место, где никто не требует от неё быть святой Грейнджер с расписанием и моральным превосходством в кармане. — Прекрасно, — Драко усмехнулся, и от этого звука у Гермионы неприятно сжались пальцы. — Значит, сделаем ставки, когда она поймёт, что это место тоже не бесплатное. — О, — сказал Блейз. — Вот теперь мы наконец пришли к достойной низости. Я знал, что вечер не пропадёт. — Это не низость, — ответил Драко. — Это здравый смысл. Она сбежит обратно к Уизли после первой серьёзной трещины. Сегодня уже почти сбежала. Ещё один слух, одна драка, одна удачная фраза Панси, и наша любимая школьная совесть вернётся к своим, будет делать вид, что всё это был временный нервный срыв, и с особенным рвением начнёт читать лекции о вреде ночных прогулок. — Я польщён, что в твоей фантазии у меня есть удачные фразы, — сказала Панси. — Хотя не польщена тем, что ты используешь меня как инструмент для собственного самообмана. Это, знаешь ли, уже слишком интимно, а у нас с тобой сейчас не тот этап отношений. — Не начинай. — Я ещё даже не достала лучшие формулировки. — Ставка, — перебил Блейз, и по его голосу Гермиона поняла, что он улыбается, но уже не так легко. — Если мы всё-таки опустились до подростковой жестокости, давайте хотя бы оформим её красиво, чтобы потом не было стыдно за отсутствие стиля. Что именно ставим? Сколько Грейнджер продержится? Когда придёт сама? Когда нарушит правило не потому, что мы позвали, а потому что захочет? Гермиона почувствовала, как лицо стало горячим. Не потому что ей было стыдно. Потому что они говорили о ней как о погоде. Как о карте в игре, как о предсказуемом ходе, как о том самом шарфе, который можно положить на стол и обсуждать, кому он принадлежит, что значит, куда его потом деть. Даже Блейз, который утром сказал правильные слова. Даже Панси, которая вроде бы попала в Драко точнее всех. Даже Тео, который молчал и от этого почему-то становился хуже остальных, потому что его молчание всегда что-то означало. — Уже втянулась, — сказал Блейз после паузы. — Моя ставка: она придёт на следующую встречу даже без пуговицы. Может, будет злиться, может, скажет, что вы все жалкие, может, принесёт список нарушений в трёх экземплярах, но придёт. Грейнджер не из тех, кто уходит, когда её пытаются вытолкнуть. Она скорее вернётся с табличкой “пошли вы” и повесит её над входом. — Романтично, — сказала Панси. — Тебя надо изолировать от людей, пока ты не начал считать любое проявление агрессии приглашением на свидание. — Поздно, я уже считаю. — Я ставлю, что она придёт, но уйдёт до конца вечера, — продолжила Панси, и в её голосе снова появилась привычная ядовитость, только теперь под ней Гермиона слышала что-то более сложное. — Не потому что слабая. Потому что у неё гордость размером с библиотеку, а вы с Драко сегодня коллективно насрали прямо у входа. Она придёт доказать, что вы ей не нужны, скажет что-нибудь умное, заставит Драко выглядеть так, будто его били учебником по этикету, и уйдёт, хлопнув дверью, если дверь у нас вообще способна хлопать. — Способна, — сухо сказал Тео. — Если её достаточно разозлить. — Видишь, даже дверь понимает драматургию лучше Драко. Драко резко сказал: — Она не придёт. Не после того, как Уизли устроит ей сцену. Он уже сегодня выглядел так, будто сейчас начнёт охранять её сумку от слизеринского влияния. Грейнджер может сколько угодно делать вид, что ей надоело быть правильной, но когда её прижмут свои, она выберет их. Всегда. Это у неё в крови. Повисла пауза. Гермиона не знала, услышал ли он сам, как прозвучала последняя фраза. Не как обычное оскорбление даже. Как попытка спрятать страх за чем-то настолько старым и грязным, что ему, наверное, казалось надёжным. У неё внутри что-то холодно щёлкнуло, и в этот раз злость стала почти спокойной. — Неудачная формулировка, — сказал Тео. — Я не нуждаюсь в твоих редакторских правках. — Нуждаешься. Часто. Иногда в медицинском смысле. Блейз тихо произнёс: — Драко, если ты сейчас продолжишь в эту сторону, Панси, возможно, не успеет тебя ударить, потому что я буду ближе. Ещё одна пауза. Уже другая. Гермиона впервые услышала в голосе Блейза не шутку, не спектакль, не красивую попытку смягчить острое место, а прямое предупреждение. Драко, кажется, тоже услышал. — Как благородно, — сказал он, но тише. — Нет, — ответил Блейз. — Просто у меня сегодня закончился запас терпения к людям, которые боятся так сильно, что начинают говорить дерьмо и ждать, что все назовут это характером. Гермиона закрыла глаза на секунду. Было почти хуже оттого, что Блейз сейчас сказал за неё. Почти лучше. И совершенно не отменяло того, что минуту назад он всё равно участвовал в ставке. — Тео? — спросила Панси. — Ты подозрительно долго молчишь, а это обычно значит, что ты собираешься испортить нам вечер чем-то неприятно точным. Тео ответил не сразу. За дверью что-то шуршало, возможно, он убрал карту или закрыл книгу. Гермиона услышала его голос более глухим, словно он стоял дальше от двери. — Она нарушит правило первой, — сказал он. — Но не ради вас. — Какое правило? — спросил Блейз. — То, которое считает своим. — Расшифруй, оракул из плохо проветренного класса. — Она перестанет приходить потому, что её позвали, — сказал Тео. — В какой-то момент она сама решит, что имеет право быть там, где хочет, даже если все вокруг уверены, что это глупо, опасно или некрасиво. И тогда ставка перестанет иметь смысл, потому что вы всё ещё будете считать, что спорите о нас, а она наконец поймёт, что дело вообще не в нас. В классе стало тихо. Гермиона стояла за дверью, и от злости у неё почти дрожали руки. Не потому что Тео ошибался. Как раз потому, что он, мерзавец, снова сказал что-то слишком близкое к правде, но сделал это там, где её правда превратили в предмет ставки. Его точность вдруг показалась не честностью, а ещё одной формой присвоения. Блейз делал из неё интересную катастрофу. Панси — социальную угрозу. Драко — доказательство того, что она всё равно вернётся “к своим”. Тео — внутренний перелом с хорошей формулировкой. Все они, каждый по-своему, поставили на неё руки, даже не касаясь. — Значит, ставишь на то, что она выберет себя? — спросил Блейз, уже без прежней насмешки. — Да. — Это почти красиво. Отвратительно, но красиво. — Я не ставлю на неё, — сказал Тео. — Я ставлю против вашей способности не путать человека с собственной ролью в его жизни. — Мерлин, Нотт, — выдохнула Панси. — Иногда я жалею, что ты не говоришь проще. Тогда тебя можно было бы просто послать, а не чувствовать, что тебя одновременно оскорбили и обучили. Драко молчал. Потом сказал: — Отлично. Я ставлю, что она не придёт. — Ставка принята, — Блейз хлопнул ладонью по столу. — Я ставлю, что придёт и останется, потому что злость у неё качественная, а такие вещи не выбрасывают после одного использования. — Я ставлю, что придёт и уйдёт, — сказала Панси. — Потому что у неё всё ещё есть вкус к самоуважению, в отличие от некоторых присутствующих с фамильными проблемами. — Я ставлю, что вы все проиграете, — подвёл Тео. — Нотт, это не ставка, это ты снова строишь из себя умнее комнаты, — сказал Блейз. — Комната не виновата. Гермиона отошла от двери. Она сделала это медленно, почти осторожно, чтобы каблук не щёлкнул по камню. В коридоре было холодно, факел у поворота чадил, на полу тянулась тонкая грязная полоска от чьей-то мокрой мантии. Всё было до смешного обычным, а внутри у неё стояла такая ярость, что обычность казалась личным оскорблением. Она хотела ворваться прямо сейчас. Распахнуть дверь, посмотреть им в лица, сказать всё. Блейзу — что его красивое понимание не даёт ему права превращать её в развлечение. Панси — что её социальная боль не делает Гермиону фигурой на доске. Драко — что он трус, и что его “она сбежит к Уизли” звучит не как презрение, а как страх быть тем, от кого уходят. Тео — что он хуже всех именно потому, что правду можно использовать так же грязно, как ложь. Но если она войдёт сейчас, они узнают, что она подслушивала. И разговор станет про это. Про её нарушение, её стыд, её слабость. Нет. Гермиона развернулась и пошла к гриффиндорской башне, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в ногах после вчерашних мокрых туфель. Она уже знала, что сделает. Это знание пришло не как решение даже, а как точная, злая необходимость. Когда пуговица снова согреется, она пойдёт. Не потому что Блейз прав. Не потому что Драко ошибается. Не потому что Тео всё предвидел. Она пойдёт, чтобы посмотреть им в лица и сказать, что ни один из них не имеет права делать из неё ставку. А потом уйдёт. Обязательно уйдёт. Эта часть плана была прекрасной, строгой и почти убедительной, что само по себе уже должно было насторожить. Пуговица согрелась в тот же вечер. Не в 23:45, как обычно, а раньше, в 23:30, когда Гермиона сидела в гостиной с книгой, раскрытой на коленях, и слушала, как Рон с Гарри разговаривают у камина так тихо, что было ясно: разговаривают о ней. Джинни лежала на ковре, делала вид, что читает журнал, и тоже, конечно, всё слышала. Атмосфера в комнате была такая, будто кто-то разлил по ковру невидимое зелье неловкости, а потом все старательно обходили пятно, хотя оно уже расползлось до стен. Серебро в кармане стало тёплым. Гермиона не вздрогнула. Это было хорошо. Она просто закрыла книгу, положила её на стол и поднялась. Гарри тут же повернулся. — Ты уходишь? — Да. Рон усмехнулся. — Опять что-то проверить? Гермиона посмотрела на него. После услышанной ставки его обида вдруг стала не менее болезненной, но более человеческой. Он не ставил на неё. Не обсуждал её как любопытный эксперимент. Он злился криво, грубо, эгоистично, иногда невыносимо, но из страха, в котором она всё ещё была человеком, а не игрой. — Нет, — сказала она. — Сегодня я иду сказать кое-кому, что они жалкие. Джинни медленно подняла голову от журнала. — Наконец-то нормальный план. Хочешь, я пойду с тобой? У меня есть свободный вечер, плохое настроение и прекрасная готовность смотреть, как кто-то страдает заслуженно. Рон нахмурился. — Кому сказать? — Тем, кто заслужил, — ответила Гермиона, беря сумку. Гарри встал. — Это связано с Малфоем? — В том числе. — Гермиона… — Гарри, — она повернулась к нему, и усталость в его лице заставила её голос стать мягче, хотя злость всё ещё держала спину прямо. — Я знаю, что ты боишься. Я правда знаю. Но если я сейчас останусь только потому, что ты боишься, завтра я возненавижу и тебя, и себя, а это будет совершенно несправедливо, потому что из нас двоих сегодня идиоты не вы. Рон тихо сказал: — Спасибо, наверное. Джинни фыркнула. — Рон, если тебе удалось оказаться не главным идиотом вечера, просто сиди и не порти статистику. Гарри не улыбнулся. Он смотрел на Гермиону так, будто всё ещё пытался найти правильный способ удержать её, не превращаясь в того, кто держит. — Ты вернёшься? — спросил он. — Да. — Сегодня? — Гарри. — Я уточняю. Гермиона выдохнула, и злость на секунду просела под чем-то более тёплым. — Сегодня. Я вернусь сегодня. Рон не сказал ничего. Джинни тоже, хотя её молчание было другим: внимательным, почти поддерживающим. Гермиона вышла из гостиной, чувствуя пуговицу в кармане и странную пустоту после того, как не соврала полностью. Она не сказала, куда идёт. Не сказала правду. Но и не придумала библиотеку, справочник, патруль, ссылку или очередную жалкую декорацию для своей двойной жизни. Маленькая победа, возможно. Или просто ещё один шаг туда, откуда потом будет сложнее вернуться прежней. У гобелена её не ждали. Проход открылся сразу, как только пуговица легла в деревянную выемку. Гермиона спустилась по знакомой лестнице одна, и на этот раз одиночество не пугало, а злило ещё сильнее. Она шла быстро, почти не глядя на стены, хотя раньше отмечала каждую трещину, каждый запах, каждый звук. Сегодня всё было просто маршрутом к разговору. Внизу играла музыка — не такая громкая, как на первых вечеринках, более живая, с быстрым ритмом и глухим стуком, будто граммофон тоже злился на кого-то конкретного. За портьерой пахло свечами, яблоком, огневиски, мокрой тканью и шоколадом. Гермиона отодвинула ткань и вошла. Комната была заполнена не полностью, но людей хватало: старшекурсники на диванах, кто-то у стола с чайниками, две рейвенкловки у окна, пуффендуец с крыши Хогсмида, который при виде Гермионы сразу выпрямился так резко, будто его поймали за незаконной романтичностью. В центре стоял низкий стол, на нём — бутылка, карты и несколько маленьких серебряных жетонов. Блейз сидел на подлокотнике дивана, Панси — рядом, идеально собранная и недовольная, Тео стоял у стола с чашкой в руке, а Малфой у окна смотрел в темноту так, будто окно было виновато в его личной катастрофе. Они все повернулись почти одновременно. Это было приятно. Немного. Гермиона не стала останавливаться у порога. Она прошла прямо к центру комнаты, сняла сумку с плеча и поставила её на стол рядом с жетонами. Один жетон покатился, звякнул о бутылку и лёг на бок. Блейз открыл рот, но, к его удивительной сохранности, не успел сказать ничего. — Поздравляю, — сказала Гермиона. Голос прозвучал ровно, даже слишком ровно, и от этого несколько человек сразу притихли. — Я пришла. Панси медленно поставила чашку на стол. — Грейнджер… — Нет. Сегодня ты не начинаешь первой. Сегодня вообще никто из вас не начинает, потому что, судя по тому, что я услышала, вы уже достаточно наговорили без меня. Тишина ударила по комнате быстро, как резкий сквозняк. Блейз перестал улыбаться. Тео чуть опустил взгляд на жетоны. Драко у окна повернулся полностью, и на его лице сначала мелькнуло раздражение, потом понимание, потом то самое закрывание, которое Гермиона уже ненавидела почти профессионально. — Ты подслушивала, — сказал он. — Да, Малфой. Прости, что испортила вам уютный вечер превращения меня в развлечение. В следующий раз повесьте на дверь табличку: “Идёт ставка на чужую жизнь, вход только мудакам и их свидетелям”. В комнате кто-то тихо охнул. Блейз прикрыл глаза на секунду, как человек, который одновременно восхищается формулировкой и понимает, что сейчас ему прилетит. — Это не было ставкой на твою жизнь, — сказал Драко. — Какое облегчение. Всего лишь на то, сколько я продержусь, когда я сбегу, к кому вернусь и в какой момент вы сможете поздравить себя с тем, что снова оказались умнее Грейнджер. Действительно, пустяк. Почти дружеская игра, если не думать головой. Панси поднялась. — Это было мерзко, — сказала она, и Гермиона заметила, что Панси не пытается оправдаться. Это почти сбивало. — Но не делай вид, что ты не понимаешь, как здесь всё работает. Люди спорят. Люди ставят. Люди говорят гадости, пока другие не слышат, потому что иначе половина этой школы давно лежала бы в Больничном крыле с пробитыми головами. — Я понимаю, как это работает, — Гермиона повернулась к ней. — Именно поэтому и говорю, что вы жалкие. Не потому что вы спорили. Не потому что говорили гадости. Я не настолько нежная, Паркинсон, можешь спрятать счастливое лицо. А потому что каждый из вас так красиво умеет рассказывать про правила, свободу, ночь, место, где можно быть не тем, кем тебя назначили, а потом всё равно берёт человека и кладёт на стол как карту. Просто у вас карты дорогие, свечи красивые, и Блейз достаточно обаятелен, чтобы вся эта дрянь выглядела почти прилично. Блейз медленно поднял руку. — В свою защиту я хочу сказать, что дрянь действительно выглядела бы хуже без меня. — Забини, — Гермиона повернулась к нему так резко, что он опустил руку, — ты сегодня последний человек, которому стоит спасаться шуткой. Ты утром был нормальным. Это хуже всего. Ты сказал мне правильные слова, видел, что меня это задело, а вечером сел обсуждать, приду я или нет, как будто я новый сорт огневиски и тебе интересно, ударит ли в голову. Блейз не улыбался. Совсем. Его лицо без улыбки выглядело старше и неожиданно жёстче. — Ты права, — сказал он. Это было неправильно. Гермиона ожидала оправданий, красивой фразы, попытки повернуть всё так, чтобы стало легче. Его короткое признание выбило на секунду почву из-под злости, и она возненавидела его за это тоже. — Не делай так. — Как? — Не будь удобным, когда я собираюсь злиться. — Прости. У меня сегодня неровный график мудачества. Несколько человек тихо засмеялись, но смех сразу сдох, потому что Гермиона не улыбнулась. — Тео, — сказала она, не поворачиваясь к нему сразу. — Тебе, наверное, особенно приятно. Ты же поставил не на меня, а против их способности видеть во мне человека. Какая благородная формулировка. Почти можно забыть, что ты всё равно участвовал. Тео держал чашку обеими руками, и это было единственным признаком, что её слова попали. Обычно ему хватало одной руки и половины внимания. Сейчас он смотрел на неё прямо. — Я участвовал, — сказал он. — И всё? — Нет. Но если я сейчас начну объяснять, это прозвучит так, будто я пытаюсь оправдаться. — А ты пытаешься? — Не очень успешно. — Прекрасно. Значит, у нас вечер честности. Запишем на стене, рядом с правилами про то, что нельзя бросать пьяных, приводить младших и превращать гриффиндорок в объект ставок, если они недостаточно далеко отошли от двери. Панси тихо выдохнула через нос, и Гермиона почти увидела в этом уважение, хотя сейчас не собиралась принимать от Панси вообще ничего, кроме тишины. Драко оттолкнулся от окна. — Если ты закончила свою лекцию… — Нет, — Гермиона повернулась к нему. Вот теперь в груди снова поднялась горячая злость, живая и точная. — Тебя я оставила напоследок, потому что ты, Малфой, каждый раз умудряешься превратить даже чужую ярость в доказательство собственной исключительности. Ты поставил, что я сбегу обратно к Уизли. Очень смело. Очень умно. Очень в твоём стиле: заранее объявить человека трусом, чтобы потом не признавать, что сам до смерти боишься, когда он остаётся. Его лицо стало бледнее. — Не приписывай мне свои фантазии. — Я бы с радостью, но у тебя и своих хватает. Ты уже придумал мне возвращение к “своим”, моё раскаяние, мои лекции, мою трусость, мою неспособность понять ваш драгоценный ночной мир. Удобно, правда? Если я уйду — ты был прав. Если останусь — я навязываюсь. Если верну шарф — бегаю за тобой. Если отвечу — устраиваю сцену. Если промолчу — значит, сломалась. У тебя прекрасная система, Малфой. Любой исход доказывает, что ты не виноват. Блейз очень тихо сказал: — Вот это было больно даже мне, а я сегодня стою сбоку и заслужил меньше. Драко не посмотрел на него. — Ты пришла, — сказал он Гермионе. — После всего этого. Значит, Блейз был прав. Вот. Вот зачем он это сделал. Не защититься даже. Ударить туда, где ей самой было страшно. Гермиона почувствовала, как вся комната становится внимательнее. Панси смотрела на неё. Тео смотрел. Блейз смотрел. Люди у диванов, которые ещё минуту назад были просто фоном вечеринки, теперь тоже стали свидетелями, и это было почти невыносимо. Гермиона могла сказать, что пришла только чтобы отчитать их. Это была правда. Частично. Она могла развернуться и уйти. Это было бы красиво. Гордость, дверь, точка. Панси даже ставила на это, если вспомнить правильно, и мысль о том, что её уход тоже станет чьим-то выигрышем, вызвала такую злость, что Гермиона впервые за вечер почти улыбнулась. — Да, — сказала она. — Я пришла. Малфой чуть прищурился. — Тогда что ты доказываешь? — Что это не твоя победа. Она сняла мантию, потому что в комнате было тепло, повесила её на спинку ближайшего кресла и села. Не у стены. Не у выхода. Прямо в круг, рядом со столом, на котором лежали жетоны и бутылка. Комната отреагировала не сразу, но Гермиона услышала маленький сдвиг воздуха: кто-то перестал дышать, кто-то повернулся, кто-то слишком тихо поставил чашку. Блейз смотрел на неё так, будто она только что сделала именно то, чего он ждал, и именно то, в чём уже раскаялся заранее. Панси медленно опустилась обратно на диван. Тео поставил чашку на стол. Драко остался стоять. — Ты остаёшься, — сказал он. — У тебя проблемы со зрением или с принятием реальности? — У меня проблема с людьми, которые называют нас жалкими, а потом садятся за наш стол. Гермиона взяла один серебряный жетон, покрутила между пальцами и положила обратно. — А у меня проблема с людьми, которые считают стол своим только потому, что пришли раньше и успели разложить на нём чужие слабости. Похоже, вечер будет насыщенным. Блейз тихо, почти благоговейно сказал: — Я бы попросил у кого-нибудь записывать, но боюсь, пергамент загорится от качества ненависти. — Забини, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от Драко, — сегодня ты записываешь молча. — Понял. Расту через боль. Тео сел напротив неё. — Ты сказала, что мы жалкие. — Да. — И остаёшься. — Да. — Чтобы наказать нас присутствием? — Чтобы вы перестали думать, что моё присутствие можно выиграть или проиграть. Тео кивнул, и в этом кивке было что-то настолько тихо-признательное, что Гермиона едва не разозлилась снова, потому что он, кажется, понял раньше, чем она сама успела договорить. Панси подняла чашку, посмотрела на Гермиону поверх ободка и сказала: — Это всё ещё звучит так, будто ты пришла из принципа. — Разумеется. Принцип — хорошее топливо, особенно когда вокруг столько горючего материала. — Осторожнее, Грейнджер. Ещё немного, и я начну уважать твою способность портить людям вечер, не вставая со стула. — Ты можешь начать с малого и просто не говорить гадости десять минут. Панси почти улыбнулась. — Не переоценивай свою власть. — Я не переоцениваю. Я просто проверяю, где пределы невозможного. Блейз резко хлопнул в ладоши, и несколько человек вздрогнули. — Прекрасно. Раз все живы, никто пока не убит, а Грейнджер официально объявила нас жалкими и решила остаться, предлагаю либо продолжить вечер, либо сразу лечь под стол и признать моральное поражение. Лично я за вечер. Моральное поражение у нас и так идёт фоном, как скрипучий аккомпанемент к семейному ужину Драко. — Я начинаю жалеть, что не сбросил тебя с крыши, — сказал Малфой, наконец садясь, но не рядом с Гермионой. Напротив. Это было хуже. Теперь стол оказался между ними, как поверхность для следующей драки. — Ты жалеешь о многом, дорогой. Просто обычно выбираешь выражать это через хамство и проблемы с шарфами. Панси протянула руку к бутылке. — Во что играем? Если опять “правда или действие”, я заранее предупреждаю: у меня сегодня настроение такое, что правда будет дорогой, а действие — уголовно наказуемым. — Значит, идеально, — сказал Блейз. — Ночь всё равно уже юридически сомнительная. Гермиона посмотрела на бутылку. Старую, тёмную, с царапиной на стекле. Она помнила, как в первой игре носик остановился на её туфлях, как Панси спросила, кого она меньше всего ненавидит, как она выбрала Блейза, как всё с этого пошло дальше: танец, Драко в коридоре, его мерзкое слово, первый настоящий удар в ответ. Тогда она была объектом игры. Её выбирали, проверяли, толкали, смотрели, как она удержит равновесие. Сегодня всё было иначе. Не лучше. Но иначе. — Нет, — сказала она. Блейз замер с рукой над бутылкой. — Это “нет” игре, ночи, нашему жалкому существованию или конкретно моему прекрасному жесту? — Это “нет” старым правилам. Тео чуть наклонил голову. — Предлагаешь новые? Гермиона встретила его взгляд. — Да. Панси поставила чашку. — Интересно. Гриффиндорка пришла в чужую комнату, назвала всех жалкими и теперь меняет правила. Драко, видишь? Вот это называется захват территории. То, чего ты боялся, наконец случилось, можешь выглядеть несчастным официально. Малфой скривил губы. — Очень смешно. — Нет, правда. Я почти горжусь. Не тобой, конечно. Не увлекайся. Гермиона взяла бутылку сама. Стекло было прохладным, пальцы легли на царапину у горлышка, и весь круг вдруг притих так, будто в её руке оказался не предмет игры, а палочка с непонятным заклинанием. Она поставила бутылку в центр стола, но не раскрутила. — Вы хотели знать, когда я сама нарушу правило, — сказала она. — Записывайте, если Блейзу всё ещё нужно превратить мой характер в протокол. Сейчас. Блейз осторожно поднял палец, потом передумал и опустил. — Мудрое решение, — сказала Панси. — Правило было в том, что меня приглашаете вы, — продолжила Гермиона. — Что вы решаете, где дверь, когда пуговица теплеет, кто входит, кто стоит у стены, кто становится темой для ставок. Мне это надоело. Драко смотрел на неё неподвижно. — И что ты предлагаешь? Гермиона повернула бутылку на столе медленно, без магии, просто пальцами. Стекло скользнуло по дереву, носик указал в сторону Драко, потом Панси, потом Блейза, потом остановился между всеми, никого не выбрав. — Действие, — сказала она. Блейз моргнул. — Обычно это выбирают после вопроса. — Обычно вы ставите на людей за дверью. Сегодня будет иначе. Тео смотрел на неё без улыбки, и Гермиона впервые за вечер не разозлилась на его внимательность. Пусть смотрит. Пусть все смотрят. — Какое действие? — спросила Панси. Гермиона положила ладонь на стол, рядом с бутылкой. — Следующая встреча — дуэли. Без крови. Без серьёзных проклятий. Без семейной дряни, без артефактов, без пьяных идиотов с желанием доказать, что у них палочка длиннее, чем мозг. Если уж вы так хотите понять, где я сломаю ваше правило и где сама выберу быть здесь, пусть это будет место, где у каждого есть палочка, щит и возможность перестать прятаться за слухи. В комнате стало тихо так резко, что даже граммофон, кажется, за стеной сбился на полноты. Блейз первым медленно выдохнул. — Грейнджер, ты только что предложила дуэли после того, как узнала, что мы ставили на твоё моральное падение. — Да. — Я хочу уточнить, потому что мне нужно понять, восхищаться тобой или искать безопасный угол: ты пришла сказать, что мы жалкие, осталась, отменила старые правила и предложила мероприятие, на котором сможешь официально бить людей заклинаниями? — В рамках правил, Забини. — Это, пожалуй, самое тревожное уточнение вечера. Панси засмеялась. Не зло, не полностью тепло, но с настоящим, почти невольным удовольствием. — Мерлин, Грейнджер. Ты ужасная. Я начинаю понимать, почему они вокруг тебя так быстро деградируют. — Спасибо. Кажется. — Это было не совсем оскорбление. Не привыкай, у меня сегодня сложный график. Тео посмотрел на жетоны, потом на бутылку, потом на Гермиону. — Ты понимаешь, что после дуэлей всё станет серьёзнее. — Да. — Слухи тоже. — Да. — Рон Уизли, вероятно, попытается убить кого-нибудь мебелью. — Пусть встанет в очередь. Блейз приложил руку к груди. — Я всё больше чувствую, что моя роль в этой истории — стоять рядом и произносить “охренеть” с разной степенью эстетической глубины. — Наконец-то ты нашёл своё призвание, — сказала Панси. Малфой всё ещё молчал. Его молчание стало отдельной точкой в комнате, слишком тяжёлой, чтобы не смотреть. Гермиона повернулась к нему сама. — Что, Малфой? Ставка проиграна? Он медленно наклонился вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены. В лице у него не было прежней ленивой насмешки. Это раздражало и цепляло сильнее, чем насмешка. — Ты думаешь, если сама предложишь действие, то перестанешь быть частью игры? — Нет, — сказала Гермиона. — Я думаю, если сама предложу действие, вам придётся наконец признать, что я не ваша фишка. — Очень громкая заявка. — У тебя вообще проблемы с громкостью, когда женщина говорит не то, что ты заранее написал ей в роли? Панси снова тихо произнесла: — Ох. Блейз наклонился к Тео и прошептал достаточно громко, чтобы все услышали: — Я начинаю думать, что дуэли уже начались, просто палочки пока отдыхают от безработицы. Тео не отвёл взгляда от Гермионы. — Ставка изменилась, — сказал он. — Нет, — возразила Гермиона. — Ставки больше нет. — Для тебя нет, — ответил Тео спокойно. — Для них теперь тем более есть. Гермиона поняла, что он имеет в виду, прежде чем Блейз успел перевести это в шутку. Комната уже смотрела иначе. Не так, как на девочку, которая пришла возмущаться и случайно осталась. Не так, как на объект спора. Она сама предложила следующее нарушение, сама обозначила правила, сама сделала шаг туда, где раньше её только приглашали. И теперь все, включая Драко, включая Панси, включая Блейза с его неожиданно серьёзными глазами, понимали: если она останется после этого, это уже будет не их победа. Это будет её вина. Её выбор. Её риск. Малфой поднялся первым. — Дуэли, значит. — Боишься? — спросила Гермиона. Он усмехнулся, но усмешка получилась слишком тонкой. — Грейнджер, я боюсь только того, что ты снова решишь, будто занудство заменяет рефлексы. — А я боюсь, что ты снова решишь, будто высокомерие заменяет характер. Похоже, нам обоим будет полезно проверить гипотезы. Блейз медленно улыбнулся. — Вот теперь вечер официально спасён. Мы снова находимся в зоне, где кто-то может пострадать физически, эмоционально или из-за плохой формулировки. Нотт, ставь дату, пока Драко не вспомнил, что умеет делать вид, будто ему не интересно. Тео взял один серебряный жетон и положил его в центр стола рядом с бутылкой. — Через два дня, — сказал он. — Старая галерея. Без крови. Панси добавила свой жетон рядом. — Без семейных артефактов. Блейз положил третий. — Без порчи обуви, если только это не жизненно необходимо для драматургии. Гермиона взяла последний жетон, тот самый, который случайно покатился, когда она вошла, и положила поверх остальных. — Без ставок на меня. Драко стоял напротив, и несколько секунд казалось, что он сейчас скажет что-нибудь мерзкое, потому что иначе он просто не выдержит тишину. Но он только посмотрел на жетоны, потом на Гермиону, и в его лице мелькнуло то самое почти, которое каждый раз бесило её сильнее прямой грубости. — Посмотрим, — сказал он. Гермиона поднялась. — Нет, Малфой. Смотреть будешь ты. Я буду участвовать. Она забрала мантию со спинки кресла, но не надела сразу. В комнате никто не смеялся. Даже Блейз молчал, хотя на его лице было выражение человека, которому очень хочется произнести минимум четыре фразы и который героически держит их в себе ради исторического момента. Тео смотрел на жетоны. Панси — на Гермиону. Драко — прямо ей в лицо. И впервые за всё время Гермиона не почувствовала себя приглашённой. Она почувствовала себя человеком, который сам открыл дверь и теперь, к ужасу всех присутствующих, не собирался извиняться за то, что вошёл.