Эхо несказанных слов

      

[Холодные когти шахтера Ди-16, в безумном гневе провозгласившего себя Мегатроном, безжалостно вонзились в его золотую броню. Сентинел до сих пор, сквозь пелену системного хаоса, помнил тот жуткий, оглушительный скрежет ломающихся швов и треск разрываемой пополам обшивки. Помнил, как Орион Пакс летел в зияющую бездну Колодца Искр, преданный самым близким другом. Но самым отчетливым, ранящим воспоминанием о той страшной минуте гибели был вовсе не триумф палача и не запах горящего энергона.

      

Последним, что зафиксировали его гаснущие оптические датчики перед тем, как системы окончательно ушли в глухой, ледяной оффлайн, был маленький, сильно раненный серо-белый бот. Спарк-Л, чьи провода искрили от прямого попадания, из последних сил полз к нему сквозь обломки и пыль. Этот безголосый тихоня, которого Сентинел когда-то ради забавы приблизил к себе, не пытался спастись бегством. Он доверчиво, отчаянно прижался к его изувеченному боку, ища защиты у того, кто сам уже ничем не мог помочь. Он остался рядом в момент его позорного, мучительного конца, разделив с ним последний миг угасающей жизни.]

                           Процветающий Кибертрон — картина, на которую можно было смотреть вечность: бесконечные потоки крылатых ботов, рассекающих небеса, идеальные магистрали, заполненные энергичными альтформами, и нетронутая природа, чьи сияющие кристаллы никогда не знали эха артиллерийских залпов. Это была жизнь, о которой мечтал каждый, но в которую он так и не смог вдохнуть реальность, будучи Праймом. Это была иллюзия, недостижимая мечта, рассыпавшаяся в прах под тяжестью принятых им решений.              Теперь, находясь в преддверии вечного отключения, он чувствовал, как жизнь покидает его. Он умирал во второй раз, умирал даже тогда, когда был на пути к Колодцу Искр.              Рана, полученная от неизвестного врага (или это было наказание Праймуса?), пульсировала, обильно орошая холодный пол драгоценным, угасающим энергоном. Силы стремительно покидали его истощенные контуры, но разум, вопреки воле, раз за разом возвращался к той роковой точке, где всё пошло наперекосяк. Он вспоминал день, когда не хватило решимости, когда страх перед «святыми» создателями оказался сильнее долга, и он позволил им вершить свои темные замыслы, обрекая планету на грядущее истребление.              Но кто он такой, чтобы судить богов?              Кто он такой, чтобы решать, чья правда вернее, когда на кону стояло само бытие?              Чем глубже он погружался в этот самоанализ, тем сильнее его Искра наполнялась ядовитым сожалением о самом факте своего появления на свет.              Он вспоминал тех, кто был ближе всего к нему. Кого он мог бы посчитать друзьями.              Куда исчезла его былая властность?              Где то безграничное высокомерие и слепая уверенность в собственной правоте, что раньше служили ему броней?              Где та животная жажда жизни, заставлявшая его выгрызать свое место под двойным светилом?              Почему он до сих пор не деактивировался, растягивая эту агонию?              Где он находится сейчас?              Неужели это холодные, безмолвные преддверия Колодца Искр?              Это место казалось воплощенным кошмаром, где прошлое настигало его не обличающими речами, а сокрушительными ударами по самой сути. Пространство вокруг сжималось, как тиски, превращая каждый вымученный вдох в окончательный, бесповоротный приговор. Он лежал, истекая энергоном, чувствуя, как его Искра, когда-то считавшаяся несокрушимой, медленно превращается в остывающий уголек, гаснущий в абсолютной тишине.              «Сколько циклов я уже здесь?» — мысли, словно ржавые шестерни, метались в перегретом процессоре, вызывая невыносимые вспышки статики. — «Когда, наконец, наступит окончательное забвение?»              — ТЫ?! — резкий, вибрирующий звук, похожий на скрежет металла о стекло, грубо выдернул его из пучины самобичевания. Бот попытался сфокусировать стремительно гаснущую оптику на том, кто навис над ним, источая угрозу. Он попытался инстинктивно приподнять манипуляторы для защиты, но поврежденные детали не подчинились — руки лишь безвольно дернулись и упали обратно на холодный пол.              — Забираем... Нек... …трит его... — обрывки фраз долетали до него как сквозь толщу вязкого масла. Смысл ускользал, слова искажались, превращаясь в бессмысленный шум.              Сознание стремительно истончалось, подобно тонкой нити, готовой порваться от малейшего дуновения. Тьма, до этого лишь маячившая на периферии, сделала решительный шаг вперед, поглощая остатки его реальности.              

***

             Очнулся он не в пустоте. В этом месте можно почувствовать себя живым. Первым, что поразило Сентинела, была странная легкость в корпусе: то давящее ощущение неминуемого финала, та «черная дыра» в груди, которая пожирала его Искру в последние мгновения жизни, исчезла. Большинство критических повреждений оказались аккуратно залечены, словно его корпус прошел через руки лучших кибертронских медиков. Окуляры оставались выключенными — бот не спешил возвращаться в реальность, опасаясь, что это лишь кратковременная галлюцинация перед окончательным уходом в ничто.       В процессоре, словно в разбитом зеркале, проносились последние воспоминания. Голоса, чье звучание он так долго пытался вытравить из памяти, теперь навязчиво преследовали его даже здесь, в пограничном состоянии.              «Неужели это они?..» — мысль не успела сформироваться, как тяжелый, размеренный лязг металла о металл заставил его системы непроизвольно напрячься. Шаги были настолько отчетливыми, реалистичными, что сомнений не оставалось: он действительно жив.              — Сентинел. — властный, пропитанный холодом голос Примы пронесся над ним, как разряд молнии. Сентинел резко активировал окуляры, но от этого действия видеосенсоры захлебнулись потоком статических помех. Пока зрение судорожно настраивалось, считывая информацию, Сентинел попытался активировать привычные боевые протоколы, чтобы подготовить встроенное оружие к неизбежной атаке, но получил системный отказ. Все функции защиты были заблокированы на программном уровне.              «Не удивительно, — горько усмехнулся он про себя, — Если я снова оказался в руках у Праймов, то первым делом они превратят меня в безоружную мишень». — он сжался, ожидая удара, боли или унижения, к которым привык за все годы службы Праймам.       Но время тянулось невообразимо медленно. По его внутренним подсчетам прошло около трех бриймов — вечность для того, кто привык к быстрым казням. За это время его можно было разобрать на запчасти десятки раз, но тишина оставалась нетронутой.              — Твоя нейросеть восстанавливается довольно быстро. Не ожидал от тебя такой живучести, — вновь заговорил Прайм. Его голос звучал как лед, трущийся о сталь.              Картинка наконец обрела четкость. Перед ним, возвышаясь, как монолитная гора, стоял сам Прима. Тот самый бог из древних хроник, чье лицо в его воспоминаниях искажала безумная, торжествующая улыбка, когда он обсуждал планы по превращению миллионов Искр в «топливо» для своей власти. Сейчас же во взгляде его окуляров читалось холодное, почти хирургическое спокойствие, в котором недоверие плескалось на самом дне, как ядовитый осадок. Сентинел за долгие века научился читать этих монстров: Прима не собирался щадить его, он просто ждал ошибки, ждал момента, когда Сентинел даст ему законный повод для окончательной дезактивации.              — Как ты себя чувствуешь? — Прима задал этот вопрос с такой интонацией, словно искренне интересовался его состоянием.              Сентинел едва не выдал короткий, ядовитый смешок.              Быстрее квинтессоны проявят милосердие, чем в этом тиране проснется хоть капля искреннего сочувствия.              — Удовлетворительно, — сухо отозвался Сентинел, стараясь сохранить остатки своего достоинства, несмотря на то, что сейчас он был лишь подопытным в руках существа, которое когда-то мечтал свергнуть.       — Удовлетворительно? — Прима медленно наклонился, и тень от его шлема накрыла Сентинела, словно черное крыло хищной птицы. — Ты лжешь, Сентинел.              Сентинел едва удержался от того, чтобы не огрызнуться. Он не лгал. Системы, отвечающие за критическую жизнедеятельность, были восстановлены, а те мелкие помехи, что остались — лишь эхо его недавней дезактивации. Для него это было состояние почти идеальной готовности к бою. Но он понимал, что Прима ищет слабость, повод, чтобы вновь раздавить его, как он давил миллионы других жизней.              — В таком случае, — Прима наконец отодвинулся, и в его руке блеснули тяжелые блокираторы. — Вставай.              Сентинел подчинился. Каждое движение отдавалось скрежетом внутренних узлов, а системные ошибки красной пеленой всплывали перед окулярами, но он даже не качнулся. Он подошел к высокому боту, демонстрируя ледяное спокойствие, которое давалось ему ценой колоссальных усилий. Когда холодные кольца сомкнулись на его запястьях, заблокировав каналы связи с броней, он ощутил пустоту. Блокираторы перекрыли доступ к его внутренним резервам; теперь он был уязвим, как простой шахтер.              Прима продолжал сверлить его взглядом. Его искренне удивляло, что пленник даже не попытался скрыть тот факт, что он ранен, но при этом держался с грацией императора. Сентинел не выглядел как побежденный тиран, как сломленный диктатор — он двигался так, словно только что вышел из легкого, освежающего оффлайна. Это был не тот Сентинел, который остался в его памяти: надменный, истеричный, цепляющийся за власть. Перед ним был бот, чья сущность стала острее и холоднее, как клинок, прошедший через войны.              — Идем, — приказал Прима, жестом указывая на массивные двери.              Путь до главного зала пролегал через коридоры, которые Сентинел помнил, как свои собственные мысли. Стены здесь дышали древностью, впитывая в себя эхо миллионов ворнов. Прима шел впереди, его тяжелые шаги отдавались гулким эхом, а Сентинел следовал за ним, стараясь сохранять идеально ровный темп, даже если ему было тяжело угнаться за Праймом.       В его искре, спрятанной за слоями брони и ледяным спокойствием, полыхал пожар. Он знал, что ждет его впереди. Другие Праймы. Те, кто когда-то был его учителями, а затем стали судьями, палачами, а теперь — призраками. Он помнил их издевки, их бесконечные, изощренные способы «наставления на путь», которые больше походили на пытки сознания.              Каждый шаг давался всё труднее. Сентинел ловил себя на том, что анализирует архитектуру зала, ища пути к отступлению, хотя прекрасно знал — его системы заблокированы. Он словно снова оказался тем молодым ботом, который только начинал свой путь, только теперь с грузом миллионов смертей за спиной.              — Ты боишься, — без тени жалости произнес Прима, не оборачиваясь. — Чего же?              Сентинел молчал. Он смотрел на широкую спину Примы и думал о том, что даже сейчас, находясь в шаге от расправы, он предпочел бы сгореть в агонии, чем позволить им вновь покопаться своем процессоре. Они дошли до огромных дверей, за которыми слышался гул голосов. Праймы собрались в полном составе. Сентинел сделал глубокий вдох, стараясь максимально стабилизировать подачу энергона в искру. Он знал: стоит ему дрогнуть хоть раз, и его разорвут на куски.              «Соберись, это всего лишь призраки прошлого; испытание, которое дал Праймус, перед тем, как отправить в Плавильню. — прошептал он самому себе, чувствуя, как ледяной холод блокираторов пробирается под обшивку, отравляя каждый гидравлический узел. — Они жаждут моего подчинения? Они его не получат. Пусть им не понравится то, что они услышат, но я не уйду в небытие, склонив шлем. Я не повторю свои ошибки.»              Тяжелые створки врат с оглушительным, торжественным грохотом распахнулись, впуская их в величественный зал. Сентинел переступил порог, высоко подняв голову, его взгляд был прямым и холодным, словно сталь, закаленная в бездне.       Голоса, до этого наполнявшие пространство низким, вибрирующим гулом, в одно мгновение стихли. Воздух в зале стал плотным, заряженным статическим электричеством. Все присутствующие — те, кто вершил судьбы миров еще до того, как первая искра зажглась в Колодце, — неотрывно рассматривали вошедших. Особое внимание, конечно же, приковывал Сентинел. В их оптике читалось не столько враждебное любопытство, сколько сложная смесь анализа и чего-то похожего на скорбь (Сентинел подумал, что его процессор глючит, раз он видит такую эмоцию у своих палачей).       Никто не начинал разговора, и это молчание оказалось страшнее любого обвинительного приговора. Внутри Сентинела всё будто скручивалось в тугую, звенящую пружину. Он привык к ярости, к крикам, к боли, но эта мертвая тишина была чуждой.              Куда же он попал?              Неужто это загробный мир, где души вечно пережевывают свои грехи?              Или это все-таки очередная хитроумная проделка Праймуса, решившего, что вечность в компании своих палачей — лучшее наказание?              Может, он каким-то чудом проскользнул сквозь барьеры реальности в прошлое?              Или, что было еще более пугающим, он оказался в чужой, искаженной вселенной, где история пошла по иному пути?              Боты сидели неподвижно, не проявляя ни малейшего намерения атаковать. Их позы были вальяжными, расслабленными, лишенными привычной жажды крови. Эта странная «безопасность» беспокоила Сентинела больше, чем если бы на него сейчас направили сотни орудий.              — Нам следует немедленно убрать его, — первым прервал тишину Вектор Прайм, чей голос звучал как скрип времени, перемалывающего камни. Его слова были пропитаны тихим ужасом, свойственным истинному пацифисту, для которого само присутствие Сентинела было осквернением реальности.       — Сначала необходимо выяснить, как именно он уцелел после дезактивации, — вклинился Альфа Трион. Старик сидел, упираясь подбородком в сцепленные манипуляторы. При взгляде на него у Сентинела в памяти всплыла сцена из прошлого: как он сам с холодным спокойствием отсекал его лживую голову, не дрогнув ни единым сенсором.       — Не стоит подвергать народ опасности. Снова, — Микронус поддержал разговор, его голос был глухим, резонирующим. Хоть он и был самым миниатюрным среди Праймов, его мощь чувствовалась в каждом жесте. — Он — яд, который однажды уже заразил наши Искры.              Сентинел судорожно, не подавая вида, сканировал зал, пытаясь осознать масштаб происходящего. Почему здесь нет всех Тринадцати? Почему остальные молчат, пряча лица в тенях колонн? Это закрытое собрание? Судилище для немногих?              — Мы и так потеряли своих братьев из-за его амбиций, — отозвался Мегатронус, чье присутствие ощущалось как тяжесть падающей звезды. Сентинел на долю секунды содрогнулся, вспомнив, какой сладостью отдавала в его процессорах месть, когда он забирал Т-шестерню у павшего Мегатронуса. Те побои, которыми награждал его этот Прайм в годы «обучения», до сих пор проносились в памяти вспышками острой боли, словно страшный, повторяющийся сон, от которого невозможно проснуться.              — А вы? — вдруг громко спросил Сентинел, не выдержав давящего молчания остальных. Его голос, усиленный эхом зала, звучал вызывающе. — Чего вы ждете? Приговора? Оправдания? Или вы просто боитесь посмотреть в глаза тому, кто сделал всю грязную работу, на которую у вас, «святых», не хватило духа? Если я — яд, то вы — сама чаша, в которой он был настоян!              Мегатронус медленно поднялся, его огромная фигура заслонила свет, пробивавшийся через высокие витражи.       — Ты называешь это нашей грязной работой? — Мегатронус сделал тяжелый, громыхающий шаг вперед, и древний плиточный пол под его гигантским сервоприводом пошел глубокими, змеящимися трещинами. — Ты называешь хладнокровное убийство сотен невинных искр «необходимым благом»?       — Я называю всё своими именами! — Сентинел не отступил ни на шаг, хотя его внутренние датчики вопили об огромной температурной перегрузке в районе грудного щитка, а искра испуганно сжималась. В нем ярким, неуправляемым пламенем полыхала та самая едкая злоба, что копилась в его процессоре на протяжении многих мучительных ворнов так называемого «служения» великим Праймам. Хоть подсознательный, липкий страх и скребся где-то глубоко внутри — ведь память до сих пор хранила детальные логи того, как жестоко его «обучали» и наказывали эти божества, — он отчаянно заталкивал эту слабость в самые темные сектора своей системы. — Ваши собственные грязные делишки давно перестали быть хоть сколько-то «необходимым благом»! Вы сами отравили этот мир задолго до моего появления!              Лже-Прайм понял, что зашел слишком далеко, только когда его собственный крик окончательно угас, а в огромном зале воцарилась гробовая, звенящая тишина. Никто не потянулся к оружию. Никто не активировал боевые протоколы. И эта реакция испугала Сентинела сильнее любого физического удара.              «Если это просто затянувшийся кошмарный сон, то он обязан закончиться прямо сейчас, — в его перегруженный процессор стремительной волной начала закрадываться настоящая, удушливая паника. — Если же я действительно каким-то немыслимым образом выжил и стою перед живыми, настоящими Праймами... мне конец. Они сотрут мою личность, превратят мою Искру в серый пепел».              — Думаю, на этом нам вполне можно закончить нашу первую ознакомительную встречу, — до этого безмолвно стоявший у изголовья Прима медленно, с достоинством проговорил эти слова. Спокойно дав едва заметный знак Солус Прайм, он неторопливо направился к своему высокому месту, даже не взглянув напоследок на дрожащего пленника.              — Что ж, пошли, красавчик, — Солус Прайм мягко шагнула к Сентинелу. Ее изящный, но невероятно прочный корпус, отливающий теплыми оттенками меди и золота, излучал странное физическое тепло. Прежде чем ошеломленный бот успел произнести хотя бы один звук в свою защиту или попытаться вырваться, она аккуратно, но властно перехватила его за блокираторы на запястьях и увлекла за собой к выходу. Напоследок из глубины полутемного зала донеслось чье-то раскатистое, искреннее веселье и глухое, разочарованное рычание Мегатронуса, которому явно не дали закончить казнь.              — А ты умеешь удивлять, надо признать, — Солус спокойно вела его по бесконечным винтовым коридорам, совершенно не обращая внимания на то, что ее пленник идет с каменным лицом и высоко поднятой головой, изо всех сил стараясь скрыть внутреннюю дрожь. В ее голосе, который в воспоминаниях Сентинела всегда ассоциировался с тяжелым, оглушительным звоном кузнечного молота, сейчас не чувствовалось абсолютно никакой ненависти. Только мягкое, почти материнское добродушие и безмятежное спокойствие, от которых Сентинелу становилось еще более не по себе. В воспоминаниях проносились моменты, когда он сам также говорил с маленьким ботом, подсознательно стараясь не напугать того. — Твое внезапное, феноменальное воскрешение не на шутку заинтересовало даже вечно угрюмого Вектора. А то он в последнее время совсем заскучал в своих временных потоках.              Сентинел упорно молчал, переставляя тяжелые ноги и борясь с диким хаосом в мыслительных платах. Он вообще не понимал, что здесь происходит. Почему эти безжалостные полубоги, которые когда-то ломали его корпус ради «высшего блага», теперь ведут себя с ним так, словно он — просто забавный гость, напроказивший спарклинг?       Где их праведный гнев? Где палачи?              — Мегатронус сегодня даже милостиво согласился вести себя тихо и прилично, лишь бы своими глазами увидеть тебя и услышать, что именно ты скажешь в свое оправдание, — непринужденно продолжала болтать Солус, ставя Сентинела в абсолютный тупик.              Ее слова казались ему полнейшей, нелогичной бессмыслицей.              Грозный, яростный Мегатронус и «спокойное поведение» были в его картине мира двумя совершенно противоположными вещами, которые не могли сосуществовать в одной реальности. Сентинел чувствовал весь скопившийся в охлаждающих путях конденсат, ощущая, как под маской его напускного величия медленно разрастается ледяная трещина непонимания и первобытного страха перед неизвестностью.              Что они задумали?              Какую изощренную пытку скрывает эта фальшивая, пугающая доброжелательность?              

***

             Раньше ему хватало всего лишь нескольких коротких джооров, чтобы полностью перезагрузить свои измученные системы и вернуться к бесконечному циклу службы. Да и этого времени ему, как правило, никогда не давали: великим Праймам постоянно, ежесекундно что-то было от него нужно — будь то отчеты, грязные поручения или очередная демонстрация его абсолютного подчинения.       Сейчас же, по показаниям его внутреннего хронометра, бесследно пролетело уже больше восьми долгих джооров, но никто — СОВЕРШЕННО никто — так и не переступил порог просторной кварты, которую ему столь милостиво выделили. Либо эти высокомерные боги решили проявить невиданное великодушие и дать ему полноценно восстановиться, что казалось Сентинелу крайне маловероятным, либо они попросту забыли о его жалком существовании, что в условиях их тотального контроля тоже граничило с фантастикой.              Он уже совершенно не знал, во что верить.              Эти существа определенно не были теми жестокими, деспотичными ботами, которых он так отчетливо помнил в своих худших кошмарах. Хотя существовала и другая, куда более реалистичная вероятность: они просто слишком искусно притворяются, ведя какую-то сложную, долгосрочную психологическую игру.       «Теперь-то всё наконец встало на свои места», — цинично подумал Сентинел, и эта догадка принесла его испуганному процессору странное, извращенное облегчение. Они намеренно разыгрывают этот приторный спектакль, заставляя его поверить, будто они изменились и стали добрее. Всё это нужно лишь для того, чтобы усыпить его бдительность, притупить его обострившиеся оборонительные рефлексы, заставить расслабиться, а затем — нанести один-единственный, сокрушительный удар, который окончательно разорвет его Искру. — «Я не попадусь на эту дешевую уловку. Они не дождутся от меня ни минутки слабости», — упрямо твердил он себе, укрепляя ментальные щиты, в глубине Искры надеясь на то, что эта пытка поскорее закончится.              — Сентинел, ты уже проснулся? — из-за двери наконец-то раздался знакомый, мягкий голос Нексуса Прайма. Сама бронированная дверь при этом не спешила открываться, словно собеседник намеренно давал пленнику немного личного пространства и, к огромному удивлению Сентинела, не собирался бесцеремонно нарушать границы приличия. — Можешь, не торопясь привести себя в надлежащий порядок, и мы вместе пойдем в обеденный зал. Сегодня моя очередь сопровождать тебя. Тебе много времени потребуется на подготовку? — этот бот, несмотря на всю свою внешнюю дружелюбность и мягкость манер, на самом деле представлял колоссальную опасность. Сентинел слишком хорошо помнил его уникальную, пугающую способность к мгновенному слиянию чужих сознаний. Нексус не раз и не два подвергал его изощренным ментальным пыткам, насильно транслируя в его процессор жуткие, детальные кошмары, от которых Сентинел потом ворнами не мог нормально уйти в оффлайн.              — Два брийма, — холодно и резко отозвался Сентинел сквозь динамик двери, даже не пытаясь скрыть своего враждебного настроя и не собираясь вестись на это слащавое притворство.              — Что ж, хорошо, я подожду, — в голосе Нексуса промелькнуло мимолетное удивление такой спартанской скорости, но он не стал возражать.              На быстрый, обжигающий душ из очищающего растворителя и поспешное обтирание матовой обшивки у Сентинела ушло чуть меньше двух заявленных бриймов. Когда он уверенно постучал по панели и дверь плавно ушла в стену, прямо перед ним предстал Нексус, удивленно разглядывающий... зажатый в манипуляторе портативный хронометр.       «Он действительно засекал время, — синий бот мысленно зафиксировал этот жест без малейшего удивления. — Наверняка надеялся наказать меня за малейшее опоздание, а я уложился секунда в секунду. Вот он и стоит теперь, растерянный, не зная, как реагировать».              — Ну что же, раз ты готов, идем, — Нексус быстро спрятал хронометр в суб-карман, стараясь скрыть секундное замешательство под дежурной, мягкой улыбкой. Он аккуратно, почти извиняющимся жестом застегнул на запястьях Сентинела тяжелые блокирующие наручи, которые тот безропотно подставил, и повел его по знакомым, залитым светом коридорам в сторону огромной столовой, где древние Праймы традиционно любили заправляться чистейшим энергоном.              Воспоминания об этом месте жгли Искру Сентинела не хуже лазерного резака. В прошлые эпохи в этом роскошном зале он никогда не имел права присесть или хотя бы прикоснуться к кубкам. Он был обязан стоять у входа неподвижно, словно безликая серая статуя, уродливое и послушное украшение интерьера, молча наблюдая за тем, как старшие божества неторопливо, со смаком поглощают элитное топливо. И только после того, как трапеза господ подходила к концу, ему дозволялось бегом мчаться в свою темную кварту, чтобы там, захлебываясь от спешки, закинуть в себя порцию грубого энергона. Праймы терпеть не могли, когда их слуга задерживался на собственном «приеме пищи», и жестоко наказывали за каждую лишнюю секунду простоя.       Это была одна из причин, почему он в буудщем заправлялся у себя в кварте, отрекаясь от этого обеденного зала.              Сейчас, когда тяжелые двери обеденного зала бесшумно разошлись, Сентинел инстинктивно приготовился занять свое привычное место у стены, натянув на лицо маску абсолютного, каменного безразличия. Однако реальность вновь нанесла его параноидальным ожиданиям неожиданный удар.       В зале уже сидели несколько Праймов: Микрону Прайм, Солус и Альфа Трион, но никто из них не посмотрел на вошедшего как на грязь. Нексус аккуратно подтолкнул его вперед, ведя вовсе не к стене, а прямо к длинному, заставленному светящимися кубками столу, у которого пустовало несколько массивных кресел.       — Садись, Сентинел. — мягко произнес Нексус, указывая на свободное место рядом с Солус Прайм.              Синий бот замер на месте, его сервоприводы словно налились тяжелым, неподвижным свинцом, а многочисленные датчики внутри перегруженного процессора начали лихорадочно выдавать одну системную ошибку за другой. Предложение сесть за один стол с великими Праймами казалось ему верхом изощренного, извращенного безумия.              Это была ловушка.              Самая настоящая, продуманная до мельчайших деталей психологическая ловушка, призванная окончательно сломить его гордость и растоптать остатки достоинства.              Сентинел был уверен: стоит ему только поверить в это притворное гостеприимство и протянуть манипулятор к сияющим кубам энергона, как эти божества поднимут его на смех, жестоко изобьют или заставят силой слизывать пролитое топливо с пола. Он перевел дикий, загнанный взгляд с мягко улыбающейся Солус на ледяную, непроницаемую лицевую пластину Альфы Триона. Искра в его груди билась так сильно, что фантомные удары отдавались в ребрах нагрудной брони.       Особенно сильно его заставлял нервничать холодный, немигающий взгляд Микронуса. Этот миникон, несмотря на свои скромные размеры, всегда ассоциировался у Сентинела с самой быстрой и безжалостной расправой.              Единственное, что ему оставалось в этой патовой ситуации, — попытаться сыграть роль по их правилам, не провоцируя конфликт. Сентинел решил взять один из кубов и медленно направиться к стене, надеясь, что такое демонстративное знание «своего места» будет сочтено правильным и убережет его от немедленного наказания.              Под пристальными, кажущимися тяжестью взглядами собравшихся Праймов он сделал несколько нерешительных шагов к столу. Каждое движение давалось ему с трудом, сервоприводы противно выли от перенапряжения. Когда он протянул руку и аккуратно взял самый маленький, скромный кубик энергона, кто-то из сидящих ботов слегка приподнял манипулятор, намереваясь поправить бокал. Сентинел едва не вздрогнул от этого резкого звука, его плечевые пластины судорожно дернулись, готовые принять удар. Не подав виду, что до смерти испугался и старясь играть свою роль до конца, он поспешно отступил назад и направился к самой дальней, темной стене зала — на свое привычное место безгласного надзирателя. Он стоял там, вытянувшись по струнке, и даже не замечал, как удивление на лицах всех присутствующих Праймов медленно сменяется глубокой, искренней грустью.              За эту короткую, напряженную встречу древние боты окончательно поняли то, о чем раньше лишь смутно догадывались: перед ними стоял совершенно не их Сентинел. Их Сентинел, хоть и обладал непростым характером, никогда бы не позволил себе столь жалкого, забитого поведения и никогда не посмотрел бы на них с таким чистым, первобытным ужасом.       Вектор Прайм, чьи сенсоры были настроены на тончайшие колебания временных линий и альтернативных измерений, первым беззвучно отправил коллегам закодированный пакет данных. Он выстроил пугающе логичную теорию: каким-то немыслимым образом сквозь пространственные проломы в их вселенную попал ДРУГОЙ Сентинел из параллельного мира — мира, где старшие Праймы относились к нему не как к равному брату, а как к бесправной вещи, подвергая постоянным пыткам и унижениям.              И сейчас Нексус Прайм, который привел «пленника» в этот зал, молча стоял у входа, не сводя окуляров с застывшего у стены синего бота. Мало кто во всей галактике обладал его уникальной способностью к «чтению» чужих ядер или хотя бы к поверхностному просмотру процессов в чужом разуме, а Нексус владел этим искусством в совершенстве. Настроив свои ментальные частоты на диапазон Сентинела, он осторожно скользнул по его поверхностным мыслям. Нексус действовал ювелирно, боясь углубиться слишком сильно, чтобы измученный бот не заметил вторжения и не ушел в аварийную блокировку от паники. Но даже той мимолетной картины, которую он успел считать, с лихвой хватило, чтобы подтвердить самые страшные догадки Совета.       Перед мысленным взором Нексуса вспыхнул хаотичный, кричащий вихрь фантомных болей, застарелого страха: Сентинел в своей голове ежесекундно ожидал удара плетью, окрика, дезактивации и издевательств. Для него это теплое, тихое помещение было не столовой, а камерой пыток, где палачи просто медлили с приговором. Нексус медленно разорвал ментальную связь и тяжело опустил шлем, чувствуя, как его собственная Искра наполняется горькой, удушливой жалостью к этому сломанному существу, стоявшему в темном углу их сияющего зала.              Нексус медленно разорвал ментальную связь и тяжело опустил шлем, чувствуя, как его собственная Искра наполняется горькой, удушливой жалостью к этому сломанному существу, стоявшему в темном углу их сияющего зала. Одним коротким, зашифрованным импульсом он перенаправил считанный пакет данных остальным Праймам, транслируя им ту невидимую бурю ужаса, отчаяния и боли, что бушевала под маской напускного хладнокровия синего бота. Тончайший слой ментального сканирования заставил даже видавших виды полубогов внутренне содрогнуться от того, насколько глубоко укоренился страх в этом пришельце.              В этот же момент массивные двери зала вновь бесшумно разошлись, впуская еще троих братьев. Алхемист Прайм вошел первым, на его лице по-прежнему блуждала мягкая, теплая улыбка, однако в его окулярах, только что принявших тяжелый информационный пакет от Нексуса, промелькнула тень глубокого сочувствия. Следом шел Прима, его взгляд оставался все таким же безмятежно-холодным и спокойным, как и во время их недавней аудиенции. А вот шествовавший позади них Мегатронус зашел в залу с таким свирепым настроем, словно был готов прямо сейчас сокрушить любого, кто встанет у него на пути. Его тяжелые шаги отзывались глухим рокотом в полу, и когда Сентинел заметил, что грозный гладиатор направляется не к своему месту за столом, а целенаправленно идет прямо к нему, в темный угол, его системы едва не ушли в глухую блокировку. Синий бот судорожно сжал свой маленький, скромный кубик энергона — грани тонкого пластика жалобно затрещали под безумным давлением манипуляторов, что были все еще в блокираторах, едва не брызнув жидким топливом на безупречные плиты.              Сентинел мысленно приготовился к самому худшему. Он зажмурился, втянул голову в плечи и постарался напрячь еще заблокированные броневые пластины, ожидая сокрушительного удара, пинка или тяжелого кулака, который впечатает его в стену — именно так всегда начинались «уроки» в его собственной, кошмарной реальности. Напряжение в зале взлетело до критической отметки, заставив почти всех присутствующих Праймов синхронно подобраться. Прима даже резко остановился на полпути и предостерегающе повернулся к грозному воину:              — Мегатронус... — негромко, но властно окликнул он брата, готовый вмешаться.              Однако самый крупный и свирепый из Праймов даже не подумал сбавить шаг. Не успел Прима договорить, как Мегатронус вплотную приблизился к Сентинелу. Его огромные, покрытые шрамами манипуляторы сомкнулись на плечах синего бота, и он бесцеремонно, словно легкую, беззащитную игрушку, оторвал его от пола. Сентинел внутренне закричал от ужаса, ожидая, что его сейчас швырнут на пол или разорвут пополам, как сделал последователь этого страшного бота, но Мегатронус лишь быстро и размашисто перенес его к обеденному столу. С глухим стуком он усадил ошеломленного пленника в свободное кресло и сам тяжело опустился на соседнее, заставив стол жалобно звякнуть кубками.              — Ты ешь с нами, — громовым, не терпящим возражений тоном припечатал Мегатронус. Его тяжелый взгляд на секунду задержался на испуганном лице Сентинела, после чего он широким жестом пододвинул к нему сразу несколько больших, сочащихся мягким светом кубов высококонцентрированного премиального энергона.              Остальные Праймы, наблюдавшие за этой сценой затаив дыхание, незаметно, но синхронно выдохнули с огромным облегчением. Алхемист тихо присел на свое место, а Солус понимающе улыбнулась воину. Нексус же, продолжая удерживать пассивный ментальный мониторинг, отчетливо видел, что Сентинел пребывает в состоянии глубочайшего, парализующего шока. Его логический процессор буквально захлебывался от колоссального диссонанса: в его мыслительных контурах роилось такое невероятное количество панических, противоречивых вопросов и теорий, что ни одну из них невозможно было вычленить из общего шума.              Зачем они это делают?              Это яд?              Они хотят откормить его перед публичной казнью?              Или это самый изощренный способ издевательства, который он когда-либо видел?              Но инстинкт подчинения силе, веками вбиваемый в его нейросеть прежними безжалостными хозяевами, сработал безотказно. Словно выполняя прямой, неоспоримый приказ грозного надзирателя, Сентинел дрожащими манипуляторами потянулся к пододвинутым кубам и, не поднимая окуляров, начал торопливо поглощать энергон. Он ел молча, давясь непривычно чистым, сладковатым топливом, пока его процессор продолжал судорожно искать скрытый подвох в каждом жесте сидящих рядом богов.       Боты вокруг старались не смущать напуганного пленника, поэтому тоже спокойно приступили к своей трапезе, неторопливо ведя между собой негромкий диалог. Мегатронус тоже перестал буравить Сентинела взглядом и отвлекся на Приму, который тихо объяснял ему что‑то, указывая на мерцающую между ними голопроекцию.              Сентинел, почувствовав, что фокус чужого внимания наконец сместился, позволил своим сервоприводам немного расслабиться. Конечно, он прекрасно понимал, что за ним всё еще пристально следят — это ведь Праймы, они всегда начеку и контролируют каждый его вдох, — поэтому даже не помышлял о том, чтобы попытаться сбежать. Да и мысли о побеге сейчас ушли на второй план. Ему, вопреки всей его паранойе, потихоньку начинало нравиться здесь. В этом огромном зале царило непривычное спокойствие, его пока никто не бил, не унижал и даже кормили наравне со всеми, предлагая лучшее топливо.       Но как бы Сентинел ни пытался уцепиться за эту неожиданную мирную передышку, его мысли неумолимо возвращались назад, в его собственную вселенную. К тем немногим ботам, которые были ему по‑настоящему дороги и которые погибли из‑за его слабости, из‑за того, что он не сумел их защитить. Вспомнился маленький бот, угасший в его объятиях под прицелом Ди‑16. От этих воспоминаний его Искра болезненно задрожала, транслируя в систему волну глубокой, невыносимой тоски. Лучший друг и верный помощник — он скучал по этой фем.              «У него были дорогие его сердцу Искры, — внезапно передал по закрытому каналу общей связи Нексус Прайм, делясь со всей ментальной сетью Совета считанными эмоциями пленника. — Я не могу точно расшифровать их системные коды, но его скорбь по ним настолько сильна, что едва не перегружает его эмоциональный чип».              «Даже это известие искренне удивляет, — отозвался Прима, и в его мысленном голосе прозвучало нетипичное для него замешательство. — Наш собственный Сентинел был эгоцентричным нарциссом. У него никогда не было никого близкого, он физически не умел испытывать привязанность к другим существам».              «Этот пришелец совершенно другой. Он демонстрирует удивительную глубину процессора, он умен и рассудителен, — добавил Алхемист Прайм, сочувственно поглядывая на синего бота.»              «Мы могли бы помочь ему адаптироваться в нашем мире, завербовать его, чтобы он остался с нами и наконец‑то обрел заслуженное счастье, свободное от страха перед прошлым. — Нексус был совершенно согласен с братом».              «Нексус и Алхемист правы, — тепло поддержала их Солус Прайм, чья Искра всегда была полна сострадания к сломленным душам. — Это создание не имеет ничего общего со своим безумным двойником из нашей реальности. Мы не должны проецировать на него чужие преступления и заставлять его страдать за то, чего он не совершал».              Пока Праймы вели этот безмолвный, полный удивления и жалости диалог, Сентинел внезапно замер с зажатым в руке кубом энергона. Он уловил едва заметное изменение плотности статического поля в зале — этот характерный признак того, что боги обмениваются мыслями на недоступных для него частотах. Его процессор тут же забил тревогу, а пальцы снова судорожно сжали прозрачный пластик.       «Началось, — обреченно подумал он, чувствуя, как внутри всё снова стягивается в ледяной узел ожидания неизбежной боли. — Сейчас они закончат свое безмолвное совещание и объявят, какая именно участь мне уготована».              Сентинел затаил дыхание, готовый к тому, что эта иллюзорная, пугающе сладкая сказка о добрых Праймах вот-вот разобьется в дребезги о суровую реальность. Внутренние датчики фиксировали опасные скачки давления в системе охлаждения, а Искра испуганно сжималась под тяжелыми ребрами нагрудных пластин. Он ждал удара, окрика, любого знака, который вернет всё на круги своя — к привычной боли и унижению.       Заметив эту резкую перемену в его состоянии, его застывшие плечевые шарниры и то, как отчаянно он вцепился в хрупкий куб энергона, Праймы переглянулись. Пытаясь не напугать пришельца еще сильнее, они решили спешно свернуть свое безмолвное телепатическое совещание и переключиться на привычный, открытый режим общения.              — Итак, Сентинел, — Прима заговорил первым, нарушая повисшую тишину. Его глубокий, ровный голос заставил синего бота мгновенно вскинуть шлем.              Сентинел заставил себя натянуть на лицо маску абсолютного хладнокровия и надменного спокойствия, какую только мог продемонстрировать в эту секунду. Он приготовился слушать свой приговор от лидера Совета, внутренне сгруппировавшись для худшего.              — Сегодня ты будешь под присмотром Нексуса, — спокойно продолжил Прима, и в его синей оптике не отразилось ни капли враждебности. — Вы вместе заглянете к Ониксу Прайму, чтобы он проверил твое физическое восстановление после дезактивации. На этом, думаю, мы распрощаемся с тобой до самого вечера. Хорошего дня.              Слова Примы прозвучали настолько обыденно и мягко, что Сентинел на мгновение потерял способность обрабатывать входящую информацию. Его логический процессор завис, тщетно пытаясь сопоставить услышанное с понятием «приговор».              Никаких карцеров.              Никаких допросов под лазерным прессом.              Просто... медицинский осмотр?              Его замешательство было настолько явным, что он даже забыл опустить сжатый в руке куб энергона.              Мегатронус, сидевший по соседству, шумно провентилировал системы и резко поднялся со своего кресла, заставив Сентинела инстинктивно вздрогнуть и втянуть шлем в плечи. Гладиатор заметил эту паническую реакцию и на мгновение замер. На его суровом лице, обычно не выражающем ничего, кроме жажды битвы, вдруг промелькнуло странное, непривычное выражение — смесь неловкости, глухой досады на самого себя и искреннего, глубокого волнения за состояние этого хрупкого синего бота. Мегатронус тяжело вздохнул, его огромный кулак сжался, но он тут же заставил себя расслабиться. Сделав шаг назад, чтобы не пугать Сентинела своим ростом, он повернулся к Нексусу и грубовато, но тихо прорычал, так, чтобы пленник не услышал:       — Не гоняй его слишком сильно по садам, Нексус. Его сервоприводы до сих пор выдают микроколебания при ходьбе, а искра нестабильна. Он выглядит так, словно развалится на части от одного неосторожного щелчка. Выглядит хуже, чем болеющий спарк. Проследи, чтобы Оникс выдал ему нормальные укрепляющие присадки.              Нексус Прайм понимающе кивнул своему грозному брату, тепло улыбнувшись:       — Не переживай, Мегатронус. Я буду предельно осторожен с нашим гостем.              Сентинел пытался подслушать, о чем говорят эти два бота, но не мог расслышать. Его процессор все же медленно закипает от абсолютного непонимания происходящего. Грозный, безжалостный Мегатронус, который в его собственной вселенной избивал его до полусмерти за малейшую провинность, сейчас... спокойно отошел, даже ни разу не ударив? Это ломало все устоявшиеся законы его выживания.              — Ну что, идем, Сентинел? — Нексус плавно поднялся со своего места и мягко коснулся плеча синего бота, приглашая следовать за собой. — Нас ждет отличная оздоровительная прогулка, погода в садах сегодня просто чудесная.              Сентинел медленно встал, его движения были неестественными из-за сковавшего его замешательства. Оставив наполовину опустошенный куб на столе, он покорно побрел вслед за Нексусом к выходу из обеденного зала. Он шел, едва переставляя сервоприводы, пока в его голове назойливым сигналом тревоги билась одна-единственная мысль:       «Что это за безумный мир? И когда этот сладкий, пугающий сон наконец-то закончится?»