Эхо несказанных слов

      

                                                                              Стремиться к миру — это почти инстинктивное

                                                                   действие, ведь даже на подсознательном уровне

                                                       каждый понимает: мир — единственная среда, в которой

                                           может дышать и развиваться истинная свобода. Однако всегда

                                     находятся те, кто пытается присвоить себе чужие права и волю,

                               разжигая разногласия, которые неизбежно перерастают в разрушительные

                                     трагедии. Чтобы не допустить этого, необходимо не просто рассуждать

                                           о согласии, но и выбирать путь созидания в каждом своём действии.

                                    Чтобы вдохновлять окружающих, важно неустанно верить в саму возможность гармонии и сохранять эту согревающую мысль в своём сознании.

      

      — Множество ворнов утекло с тех пор, как мы в последний раз вместе ступали на поверхность Кибертрона, — большой сине-красный бот ностальгически оглядел бескрайние, пустые металлические пейзажи. — Нам давно следовало закончить эту войну. Ты помнишь, с чего всё началось?       — Сентинел Прайм, — тяжёлый серый кулак сжался до тихого скрежета металла. — Этот жалкий предатель. Если бы не его ложь...       — А что было бы тогда? — внезапный тихий шепот заставил двух древних воинов мгновенно напрячься и активировать боевые датчики. Но сколько бы они ни сканировали местность, их радары оставались слепы. — Знаете ли вы подлинную историю Сентинела? Понимаете ли вы, почему он стал таким?       — Нам что, теперь оправдывать его?! — грозно выкрикнул серый бот, бесцельно всматриваясь в пустые холмы.       — А можно ли назвать безгрешными вас самих? — тихий голос, лишенный злобы, продолжал звучать отовсюду и ниоткуда одновременно. — Все ли ваши поступки за эти миллионы циклов можно оправдать благой целью? Оптимус? Мегатрон?       — С кем мы говорим? — Прайм, заметив, как его старый друг и вечный соперник начинает закипать от ярости, осторожно шагнул вперед, стараясь говорить максимально спокойно.       — Хотите ли вы узнать всю правду? — голос не унимался, звуча мягко, но настойчиво.       — Хотим! — Мегатрон не выдержал, его процессор плавился от раздражения перед этой невидимой угрозой. — Как ты покажешь её нам, несчастный призрак?       — Орион Пакс... — имя из далекого, почти стертого прошлого отозвалось в груди Оптимуса щемящей тоской. — Вспомни, куда ты отнес холодный корпус Сентинела после вашей последней битвы.       — Его запечатали в самом дальнем заброшенном склепе Иакона, — Оптимус повернулся к спутнику и активировал голографическую проекцию карты; к его удивлению, точка захоронения находилась совсем близко от них. — Добираться туда около груна.       — Там вам обоим откроется то, чего вы так долго не хотели замечать.       На этих словах шепот растворился в завывании ветра, словно его никогда и не было.       На пустынном, покрытом ржавой пылью холме остались лишь два лидера давно расформированных фракций. Решив заглянуть назад и наконец отпустить призраков своего прошлого, они, не теряя ни единого мгновения, синхронно трансформировались в тяжелые машины и на полной скорости двинулись в путь.              Прибыв на место, лидеры встретили лишь мертвую, звенящую тишину, в которой отчетливо слышался каждый шорох их собственных сервоприводов. Здесь не было и намека на того таинственного призрака, чей шепот так бесцеремонно призывал их прийти сюда, в эти забытые глубины Иакона.       Сорвав тяжелые древние печати и с тихим металлическим стоном открыв давно запечатанную дверь склепа — который, к искреннему удивлению обоих воинов, совершенно не пострадал ни от безжалостного течения времени, ни от разрушительной затянувшейся войны, — они шагнули внутрь.       Перед Оптимусом и Мегатроном предстала удручающая, застывшая во вечности картина: два корпуса тихо покоились на возвышении постамента, и казалось, будто разрушительный тлен великого распада обошел их стороной.       Массивный, когда-то ослепительно золотой Сентинел Прайм лежал неподвижно, а в его поцарапанный бок намертво, словно в последней отчаянной молитве, вцепился крошечный серо-белый корпус Спарк-Л. Маленький бот доверчиво прижимался к своему старшему собрату, его хрупкие манипуляторы застыли на стыках золотой брони, словно он пытался защитить великого лидера от неминуемой гибели или сам искал в нем последнее спасение. Если бы не тусклая серость их мертвых пластин и глубокие, рваные следы от смертоносных выстрелов, можно было бы легко поверить, что они просто прилегли отдохнуть под тонкой вуалью осевшей вековой пыли.              Но на деле всё было далеко не так радужно, ведь реальность их страшной дезактивации до сих пор хранилась в оперативной памяти обоих стоящих рядом ботов. Тот застенчивый, беззащитный, боящийся каждого резкого звука, молчаливый тихоня из четвертого забоя до сих пор мысленно смотрел на них своим ярким, полным жизни и немого тепла взглядом. Этот взгляд сквозь миллионы циклов заставлял их Искры болезненно сжиматься, поднимая из глубины процессоров бурную, неуправляемую бурю запоздалого умиления и горькой нежности. Его до безумия хотелось прижать к себе, защитить от жестокости этого мира, укрыть от несправедливости системы. Но этому больше никогда не бывать — холодный, лишенный энергии корпус продолжал лежать неподвижной, безмолвной статуей, навеки сросшейся со своим бывшим врагом и покровителем.              Мегатрон, молча созерцая дело своих собственных рук, спустя столько долгих ворнов разрушительной войны впервые по-настоящему жалел о том роковом выстреле. Среди миллионов угасших по его приказу жизней именно этот выстрел оставался самой глубокой ржавчиной на его темной броне. Он искренне жалел, что не направил всю свою ярость исключительно на Сентинела, пощадив того безгласного малыша, который просто хотел спасти своего защитника.       — О чем именно ты жалеешь, Мегатрон? — призрачный, властный, едва различимый шепот возник прямо из сырого воздуха склепа, заставив обоих лидеров внутренне подобраться. — Неужели ты действительно не хотел его убивать тогда, в пылу своей ослепляющей праведной ярости? Неужели теперь, оглядываясь назад, ты искренне желаешь, чтобы он остался активным? — этот тихий голос звучал настолько слабо, что лидерам приходилось напрягать свои аудиосенсоры, а последняя фраза и вовсе почти растворилась в тяжелой тишине склепа, заставляя их Искры мучительно пульсировать от фантомной боли. — Спроси вас кто-нибудь об этом во времена начала раскола, ваши ответы никогда бы не сошлись, верно, Ди-16?              Весь этот недолгий, но мучительный монолог Оптимус Прайм хранил абсолютное, тяжелое молчание. Его широкие плечи были опущены под грузом невидимой вины, а лазурные окуляры неотрывно всматривались в маленькие серые пальцы Спарк-Л, все еще сжимающие мертвую золотую броню.              — Знаете, мне даже интересно, — голос невидимки продолжал неторопливо звучать, проникая под обшивку воинов, словно этот заброшенный склеп служил для него мощным резонатором и придавал ему новых сил. — Почему вы оба до сих пор даже не пытаетесь спросить себя, почему при одном лишь воспоминании о тихом Спарк-Л ваши могущественные Искры так болезненно и судорожно сжимаются? Почему этот призрак прошлого ранит вас сильнее, чем гибель целых армий на полях сражений?              Тут древние боты невольно задумались, погружаясь в глубокий анализ собственных логов. И действительно, почему? Возможно, потому, что это была их первая общая невинная смерть, совершенная руками одного и молчаливо допущенная другим. Тот самый трагический переломный момент, который навсегда расколол единый некогда народ Кибертрона на две непримиримые фракции и положил начало бесконечной, бессмысленной войне, лишившей их главного — умения сострадать.              — Неужели вы только сейчас задумались об этом? — голос с искрами насмешливости соткался прямо в затхлом воздухе склепа, заставив обоих лидеров мгновенно развернуться на месте. Там, в непроглядной, густой темноте за колоннами, на них бесшумно уставились несколько пар холодных фиолетовых огоньков, расположенных друг над другом.       — Эйрахнида?! — это имя сорвалось с глоссы Оптимуса невольным, потрясенным выдохом. Это было абсолютно неожиданно. Неужели коварная паучиха всё это время была жива и скрывалась в этих забытых руинах, вдали от бушующей войны? Древние боты инстинктивно напряглись, их защитные пластины сдвинулись, активируя боевой режим; они слишком хорошо помнили, насколько безжалостной, хитрой и смертоносной была эта фем-гвардеец Сентинела.       — Почему вы оба до сих пор настолько глупы и слепы? — Эйрахнида словно совершенно не замечала их боевой готовности и явного замешательства, продолжая говорить своим шипящим, ядовитым голосом, эхом отражавшимся от сводов. — Вы, великие воители, своими собственными манипуляторами уничтожили драгоценный, чистый подарок Праймуса, который мог принести в наш истерзанный мир долгожданный покой. Но вы, ослепленные собственной гордыней и жаждой мести, просто всё испортили.       — О чем ты вообще говоришь, предательница?! — Мегатрон не мог больше выносить того, что его, грозного владыку десептиконов, сейчас так откровенно отчитывает и судит старый поверженный враг. С яростным рыком он рванулся вперед, выпуская когти и готовый разнести в клочья источник звука и бросившись прямо туда, откуда на него смотрело множество фиолетовых окуляров. Но его массивный кулак с глухим, болезненным звоном врезался лишь в глухую металлическую стену. Огоньки растаяли в воздухе, затихая издевательским смехом.              — Ты остался точно таким же, Ди-16, — другой, глубокий и царственный голос заставил обоих ботов одновременно вздрогнуть всем корпусом. — Всё такой же импульсивный, резкий, готовый бездумно броситься в бой на любую тень, не пытаясь даже включить процессор.       С противоположной стороны склепа, прямо из густого маслянистого тумана, на них спокойно смотрел высокий золотой силуэт.       — Сентинел... — прошептал Оптимус, чувствуя, как его внутренние системы на мгновение замерли от этого призрачного видения.       — А ты, Орион Пакс, тоже почти не изменился за эти ворны, — синие окуляры павшего Прайма, казалось, просвечивали их тяжелую броню насквозь, заглядывая в самые сокровенные уголки Искры. — Но должен признать, сейчас ты стал лучше. Намного лучше. Рассудительнее и глубже, чем тот наивный шахтер, который верил в честные правила. Ты же, Ди-16, тоже изменился под гнетом своей злобы, но в самой своей сути остался тем же обиженным шахтером, который прячет страх за жестокостью.       Последнее, что они успели разглядеть сквозь пелену помех, была тонкая, едва заметная ухмылка лже-Прайма, которая медленно растаяла, бесследно исчезнув в глухой темноте склепа.              — Хотите ли вы наконец узнать всю скрытую от вас правду? — тот самый первый, тихий и спокойный голос, который встретил их еще на поверхности, вновь зазвучал в темноте. Лидеры, измотанные этим призрачным спектаклем и разрывающей Искры тоской, медленно, согласно кивнули.              В ту же секунду они отчетливо ощутили сзади невесомое, но отчетливое прикосновение прохладных маленьких пальцев к затылочной части своих шлемов — прикосновение, которое так напоминало робкие жесты Спарк-Л.       А дальше их процессоры затопила абсолютная, беспросветная тьма.              Тьма не была пустой — она хлынула в их сенсоры горячим, шипящим потоком жидкого света, стирая границы между разумами Оптимуса и Мегатрона и насильно синхронизируя их Искры в едином, болезненном порыве. Пространство вокруг них закрутилось, превращаясь в колоссальный трехмерный архив ушедших эпох, где каждый пиксель дышал прошлым Кибертрона.       Перед их мысленным взором развернулся Кибертрон эпохи легендарного расцвета, но золото его величественных куполов быстро покрылось виртуальной копотью, обнажая гнилую изнанку. Древние Тринадцать Праймов, которых они привыкли считать святыми защитниками и полубогами, предстали перед ними в истинном, пугающем обличье. Они были не спасителями, а холодными, расчетливыми прагматиками, возжелавшими абсолютного космического господства.       — Лишь соединив все энерго-притоки в единую сеть, можно заполучить силу гигантских размеров.       Лидеры увидели, как тайный совет Праймов заключает жуткий пакт: они собирались принести в жертву всю экосистему родной планеты, выкачать досуха Великую Искру и сжечь миллиарды будущих поколений ради обретения темной силы, способной повелевать галактиками. Это предательство должно было превратить некогда живой Кибертрон в холодную, мертвую стальную скалу, лишенную всякого будущего.       В эпицентре этого назревающего заговора стоял молодой Сентинел, тогда еще не покрытый фальшивым золотым напылением. Случайно узнав о чудовищном плане своих создателей, он ужаснулся и понял, что времени на честную борьбу нет. Чтобы спасти планету от неизбежного уничтожения руками тех, кто ее создал, Сентинелу пришлось пойти на крайние, самые грязные меры. Перед лидерами вспыхнула четкая, детальная сцена из прошлого: молодой Сентинел, чья броня еще хранила следы простых рабочих будней, протягивает зашифрованный датапад своей верной помощнице.       — Эйрахнида, нужно отправить это сообщение, — молодое лицо будущего правителя Кибертрона выглядело до смешного серьезным, но вся ситуация не позволяла даже выдать короткий смешок. — Я полагаюсь только на тебя.       Эта сцена, где Сентинел затем гасит одну за другой Искры великих Праймов, теперь казалась вовсе не тем бессмысленным ужасом и предательством, что когда-то показывал им Альфа Трион в своих отредактированных хрониках. Все, что они сейчас видели своими собственными глазами, — это были точные, расчетливые и невероятно тяжелые действия настоящего защитника планеты, вынужденного взять на себя грех цареубийства ради выживания своего вида. Но цена оказалась непомерно высока.       Чтобы выгадать драгоценное время и хладнокровно уничтожить могущественных заговорщиков, Сентинел был вынужден подписать унизительный, кабальный договор с главными врагами Кибертрона — квинтессонами. Квинтессоны же, почувствовав сладость безграничной власти над ослабленной планетой, быстро превратили Кибертрон в свою личную сырьевую ферму, безжалостно выкачивая энергон бочками и устанавливая свои жестокие порядки. Сентинелу, зажатому в смертельные тиски между долгом перед планетой и физическим выживанием под гнетом захватчиков, пришлось выстроить жесткую, тотальную тиранию лжи.       Оптимус и Мегатрон с содроганием увидели истинную причину изъятия шестерен трансформации у новорожденных ботов: это была вовсе не жадность Сентинела и не его желание унизить подчиненных. В физических кодах шестерен дремал древний, вирусный «код Праймов», заложенный Тринадцатью.       Стоило новому боту трансформироваться и раскрыть свой боевой потенциал, как этот спящий протокол активировался бы в его процессоре, полностью подчиняя его волю и заставляя продолжить дело уничтожения планеты.       Сентинел лишал свой народ крыльев и колес только для того, чтобы уберечь их от этой ментальной чумы, принимая на себя всю ненависть и презрение Иакона. Он оставлял шестерни только тем избранным ботам, которые проходили множественные, жесточайшие проверки на то, что они по своим психологическим параметрам будут гарантированно недостойны зваться великими Праймами и не смогут пробудить спящий код. Но даже за этой лояльной элитой велось постоянное, ежесекундное наблюдение, чтобы в случае малейшей аномалии мгновенно уничтожить угрозу.              Но среди этого удушливого мрака Праймус сотворил тихое чудо. Из самых чистых глубин колодца Искр поднялся самый обычный крошечный, дефектный бот, получивший кодовое имя С-0312. Его физическая оболочка также была подвержена воздействию «подарка Праймов», но чудо Праймуса заключалось в том, что оригинальная Искра, появившаяся в колодце для этого тела, погибла почти сразу же после активации из-за слабости конструкции. Вместо нее в пустой дефектный корпус попала совершенно чужая душа — Искра другого существа, заслужившего благословение Праймуса за пределами этого мира.        Малыш стал первым носителем нового, эволюционного ядра, которое не содержало вирусного кода старых Праймов и было способно исцелить и возродить истощенный Кибертрон без разрушительных войн. Но без посторонней помощи эта хрупкая Искра не справилась бы — ее силы были способны лишь на то, чтобы пассивно направлять окружающих своей чистой энергией, хотя сам маленький бот этого даже не понимал, оставаясь просто безмолвным, пугливым тихоней.       Сентинел и Эйрахнида подсознательно чувствовали эту чистейшую, спасительную ауру, исходящую от Спарк-Л, и, даже не понимая до конца его истинной природы, оберегали его как единственное сокровище.              В этот момент в общем ментальном поле вспыхнул главный, мучительный вопрос Оптимуса:       — Почему же я, получив статус Прайма и Матрицу, не заразился этим ужасным, разрушительным кодом?              Ответ проявился в сиянии воспоминаний. Спарк-Л, постоянно находясь рядом с Орионом Паксом, доверчиво прижимаясь к его броне, неосознанно транслировал свое эволюционное ядро. Маленький бот стал своеобразной живой вакциной, очистившей Искру Ориона от скрытых дефектов и спящих вирусов еще до того, как тот сделал свой первый шаг к пропасти. А когда Оптимус принял Матрицу Лидерства, она, распознав очищенную и подготовленную Искру, окончательно выжгла остатки древней скверны, сделав его первым истинным, невосприимчивым к порче Праймом нового поколения.              Но вся эта великая, хрупкая надежда на мирное исцеление планеты была разорвана в клочья в один единственный миг. Слепая, бушующая революция Ди-16, превратившегося в безжалостного Мегатрона, уничтожила этот тщательно выстроенный баланс.       Выстрел, оборвавший жизнь беззащитного Спарк-Л, лишил Кибертрона его единственного спасительного ядра, обрекая планету на миллионы ворнов кровопролитной, истощающей гражданской войны. Мегатрон убил не просто бракованного шахтера — он убил будущее их расы, а Оптимус не сумел этому помешать.              Тьма отступила так же резко, как и нахлынула, с тяжелым ментальным ударом вернув лидеров в холодную, звенящую реальность заброшенного склепа.              Оптимус Прайм и Мегатрон стояли перед постаментом, тяжело вентилируя системы, а их окуляры мерцали от невыносимого переизбытка данных.       Мегатрон медленно перевел взгляд на свои дрожащие серые манипуляторы, которыми он когда-то вершил свое правосудие, а затем посмотрел на застывший серо-белый корпус маленького Спарк-Л, навеки прижавшийся к мертвому Сентинелу.              Вся их великая, многовековая война, унесшая жизни миллионов кибертронцев, все их яростные идеологические споры, разрушенные города и взаимная ненависть в одно мгновение обесценились, оказавшись лишь чудовищной, трагической ошибкой, рожденной из слепого гнева, недосказанности и трагического неведения.       Миллионы ворнов пролитого энергона, пепел сожженных каньонов и шрамы на их собственных телах теперь казались бессмысленным фарсом, безжалостной шуткой судьбы, которая заставила двух лучших друзей стать злейшими врагами. Тяжелое безмолвие склепа давило на их плечевые пластины, заставляя гигантов войны согнуться под грузом запоздалого раскаяния.              — У нас сейчас нет абсолютно никакого желания загонять вас в те темные, удушливые объятия негативных эмоций, которые вы сейчас так щедро распространяете вокруг себя, — внезапный, величественный и чистый голос заставил обоих лидеров одновременно вздрогнуть и поднять шлемы. Прямо перед ними, соткавшись из золотых искорок парящей пыли, возникла ослепительная фигура Сентинела Прайма. Он смотрел на них без былой надменности, но в его осанке все еще угадывался правитель Кибертрона. — Неужели мне действительно удалось растрогать двух самых грозных воинов нашей истории?       — Мой Прайм, вы определенно расстроили их, — ехидный, тихий смешок Эйрахниды добавил масла в огонь. Тонкая фем-гвардеец плавно скользнула вперед из полумрака, ее фиолетовые окуляры мерцали забавным огоньком, а паучьи лапы за спиной сложились в грациозном, почтительном жесте. — Посмотрите на них: они выглядят так, словно их процессоры сейчас перегорят от избытка чувств.       — Не стоит жить прошлым. Не нужно оплакивать то, что уже покрылось ржавчиной времени, — раздался третий голос. Он звучал прямо в их Искрах, чисто и тепло, словно тихий шелест самой Великой Искры.       Маленькая серо-белая фигура бесшумно материализовалась рядом с золотым Сентинелом и его верной помощницей. Но этот Спарк-Л больше не выглядел забитым, напуганным шахтером из темного забоя. Он стоял прямо, окутанный мягким серебристым свечением, а его взгляд — мудрый, глубокий и бесконечно ласковый — успокаивал бушующие процессоры лидеров, словно прохладный душ.       Под этим взглядом грозный Оптимус Прайм и безжалостный Мегатрон вдруг почувствовали себя совсем крошечными, растерянными спарклингами, какими они когда-то и были на заре своей активации. Вся их броня, оружие и величие растаяли перед лицом этой первозданной, чистой любви, исходящей от маленького бота. С ними словно говорил сам Праймус.       — Самое важное и единственное, что имеет значение сейчас — это вернуть наш общий дом к полноценной жизни, — Спарк-Л ласково улыбнулся им обоим, и эта улыбка мгновенно выжгла остатки застарелой боли в их грудных пластинах. — Пора перестать воевать с призраками и обидами. Начните строить новую, еще более прекрасную жизнь на нашей планете. Объедините свои силы, забудьте былую вражду и просто... будьте счастливы.       Призраки прошлого начали медленно растворяться, превращаясь в золотистую пыльцу, которая мягко оседала на холодный постамент склепа. Последнее, что увидели лидеры перед тем, как тишина окончательно вернулась в залу, были три улыбающихся силуэта, растаявшие в теплом мерцании.       Оптимус Прайм и Мегатрон остались стоять в полумраке, но тяжесть, давившая на их Искры миллионы лет, наконец-то бесследно исчезла, уступив место хрупкому, но долгожданному миру.