Там, где цветут огурцы

Национальный выставочный центр Сеула, главный зал.

Вечер.

Воздух был густым от духов, денег и самодовольства. Под высокими сводами, подсвеченными мягким золотом, колыхалось море вечерних платьев и смокингов. Шампанское лилось рекой, и его пузырьки, казалось, щекотали ноздри так же навязчиво, как светские беседы — слух. Хван Хёнджин стоял в центре этого великолепия, как редкий экспонат: молодой художник, гордость Академии, чьи полотна производили фурор не один десяток раз. Его картины — суровые, честные пейзажи городских окраин, портреты усталых уборщиц, стариков, торгующих рыбой на рынке, — висели на стенах, но сейчас они казались неуместными. Слишком настоящими для этого сборища. Вокруг порхали дамы, осыпанные бриллиантами так щедро, будто те были карамельной крошкой. Их кавалеры, лысеющие мужчины в костюмах ценой в небольшую квартиру, с важным видом обсуждали «глубину замысла» и «новый урбанистический реализм», не забывая при этом похвастать своей очередной успешной сделкой. — Ах, Хван-сонбэним, — пропела одна из дам, и её изумрудный браслет царапнул его по руке, когда женщина фамильярно сжала локоть. — Ваши бомжи так трогательны! Просто до слёз! Я даже подумываю заказать вам портрет моего Йоркширского терьера в стиле «Маленький человек». Представляете? Собачка на фоне трущоб! — Задорный смех дамы разнесся по холу, поддерживаемый визгливым хихиканьем её подруг. Хёнджин выдавил из себя вежливую улыбку, от которой тут же заболели скулы. Липкая тошнота подступила к горлу. Он оглядел зал, и ему показалось, что все эти люди жуют одну и ту же жвачку: одни и те же слова, одни и те же жесты, одни и те же фальшивые эмоции. «С жиру бесятся», — пронеслось в голове. Проблемы этих людей — упавшие акции, неудачный оттенок помады, задержка рейса на Мальдивы — казались ему сейчас оскорбительными. Художник в очередной раз окинул взглядом помещение. Его невольно передёрнуло, когда взгляд карих глаз остановился на зеркальной поверхности, позволившей лицезреть себя любимого. А ведь он сам, в дорогом костюме, сшитом на заказ, с бокалом «Кристаль» в руке, был частью их стаи. И от этого мутило ещё сильнее. К горлу подступила горечь — вкус желчи и лицемерия. Он отставил бокал на поднос проходящего мимо официанта и, не прощаясь, двинулся к выходу. Шаги гулко отдавались в висках. Каждый метр отдалял его от гула голосов, но приближал к другой, ещё более пугающей тишине — тишине внутри.

***

Студия встретила его холодным лофтом, залитым неоновым светом уличной рекламы. Здесь тоже царила «красивая жизнь»: итальянский диван, коллекционные винилы, стеллажи с альбомами по искусству в кожаных переплётах. Теперь эта привычная роскошь казалась Хёнджину картонной декорацией. Он стянул с себя пиджак и швырнул его на пол, словно ядовитую змею. Взгляд упал на незаконченный холст. Он начал его неделю назад — очередной пейзаж с серыми многоэтажками, фигурка старухи в дырявой, заношенной кофте. «Правдивое искусство», — говорил он себе тогда. Но сейчас полотно выглядело как дешёвая спекуляция. Старуха, которую он рисовал, наверняка не ела досыта, а он, Хёнджин, продаст её образ за сумму, которой хватило бы ей на год жизни. Брюнет с отвращением отвернулся и подошёл к окну. Стекло отделяло его от бесконечного мельтешения рекламных щитов. «Ты этого достоин!» — кричал слоган нового автомобиля. «Счастье в каждой чашке», — вторила кофейня. Поток машин, людские тени, неон, потребление, потребление, потребление… Хёнджин упёрся лбом в холодное стекло и закрыл глаза. Тишину разорвал его собственный голос — он начал записывать заметку на телефоне, как рекомендовал личный психолог. Рефлексия, фиксация собственных мыслей и своего состояния. Диктофон мигнул красной точкой, сохраняя каждое слово: «Вольтер, Руссо, Дидро осудили городскую цивилизацию. По их мнению, цивилизация не только не сделала людей счастливыми, но, напротив, привнесла в человеческое общество испорченность и моральную извращённость. Я оглядываюсь вокруг и вижу только гедонизм. Машина научила человека пристойно мыслить, здраво рассуждать… Она доказала, что духа нет, а есть лишь вещество, что идеал — благополучие и сытость. А я — часть этой машины. Моё искусство, которое должно будить души, продано в рабство сытым. Я больше не могу. Я должен бежать». Он замолчал. Пауза, а затем — резкое, как выстрел, решение. Палец уже нажимал кнопку вызова. Джисон ответил почти сразу. На экране возникло его лицо — безмятежное, чуть загорелое, обрамлённое длинными каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок. Он сидел в позе лотоса на деревянном настиле, а за его спиной угадывались очертания горного храма, залитого утренним солнцем. — Хёнджин? Что за бледный вид? — голос друга звучал удивительно расслабленно, почти лениво. — Ты похож на привидение, которое забыло, зачем оно пришло. — Джисон, я больше не могу, — выпалил художник, даже не поздоровавшись. — Эта выставка… эти люди… Я чувствую себя заживо гниющим. Ты говорил, что нашёл место, где можно очиститься. Где ты проходил свой ретрит. Помнишь? Лицо Джисона озарила мягкая, понимающая улыбка. В глазах промелькнуло что-то неуловимое — лёгкая тень воспоминания, тут же спрятанная за ресницами. — Лови дзен, брат. У меня есть то, что тебе нужно. Есть одна ферма… В глухой деревне, часа три от последнего супермаркета. Братья Ли держат хозяйство. Там настоящая жизнь — без фильтров и брендов. Воздух, земля, работа. И никакого гедонизма. — Братья? — вскинулся Хёнджин. — Они пустят меня? На всё лето? — Пустят, если скажешь, что от меня. Старший, Минхо… — Джисон на секунду запнулся, и его дзен-улыбка стала чуть шире, чуть мечтательнее. — Он суровый. Настоящий мужик. Но тебе понравится. Скажешь ему, что я передаю «привет и навоз». — Навоз? — не понял Хёнджин, но переспрашивать не стал. — Скинь номер, скорее! — Лови. И помни: дискомфорт — это зона роста. Не бойся испачкать руки. Трудотерапия тебе в помощь! Экран погас, оставив после себя сообщение с контактом «Ли Минхо, ферма «Два брата». Хёнджин, не дав себе ни секунды на раздумья, нажал кнопку дозвона. После трёх гудков раздался строгий, чуть хрипловатый голос — словно его обладатель только что оторвался от тяжёлой работы. — Да. — Господин Ли Минхо? — затараторил Хёнджин, стараясь унять дрожь в голосе. — Меня зовут Хван Хёнджин. Я от Хан Джисона. Он сказал, у вас можно снять комнату на лето. Я художник, мне нужно… — Джисон, значит, — перебил голос, и в нём послышался странный оттенок — не то ирония, не то усталость. — Комната есть. Но учти: у нас тут не курорт. Работать придётся. Лопату в руках держать умеешь? — Я готов! — с жаром воскликнул Хёнджин, пропуская мимо ушей суровые интонации. — Я хочу работать! Хочу настоящей жизни! Приеду завтра же! — Завтра так завтра. Адрес скину. Приедешь — сразу в сарай, — в трубке послышался короткий смешок, а затем гудки. Хёнджин смотрел на телефон, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не знал, куда едет и что такое «сразу в сарай», но его душа ликовала. Импульсивность никогда не была его врагом. Сборы были скорыми и хаотичными. Он метался по студии, выдвигая ящики и распахивая шкафы. В три кожаных чемодана летели шёлковые рубашки пастельных тонов, дизайнерские брюки из тонкой шерсти, туфли ручной работы из кожи ягнёнка, замшевые лоферы, кашемировое пальто (на всякий случай). Косметичка с уходом за лицом заняла отдельный несессер. Поверх горы брендовых вещей лёг старый скетчбук в потрёпанной тканевой обложке, с въевшимися в углы следами масляной краски. Это была единственная вещь, которую он не решался выбросить со студенческих времён, таскал повсюду и даже сейчас, не глядя, сунул в рюкзак. Про резиновые сапоги он не вспомнил — в его гардеробе их просто не было. Зато он бережно упаковал холсты, кисти, этюдник и ящик с масляными красками, где каждый тюбик был подписан по-французски. Три чемодана, этюдник, рюкзак с ноутбуком и ароматическими свечами — багаж философа, бегущего от цивилизации. Уже перед выходом он остановился у зеркала. На него смотрел молодой человек в идеально скроенном костюме, с ухоженными руками и причёской, стоившей, как месячный запас риса для той самой старухи с картины. Хёнджин усмехнулся своему отражению. — Ничего, — прошептал он. — Скоро ты станешь другим. И, хлопнув дверью, шагнул в прохладную ночь, навстречу такси, которое отвезёт его в аэропорт, а затем — в глухую деревню, где его уже ждали два брата, куры и суровая правда жизни.

Трасса, уходящая от Сеула вглубь провинции.

Ночь сменяется предрассветными сумерками.

За окном такси мелькали огни. Сперва — яркие, неоновые, назойливые, как рекламные слоганы, от которых он бежал. Потом — всё реже, тусклее, пока не остались только редкие фонари вдоль трассы да холодный свет луны, заливавший поля серебром. Дорога уводила Хёнджина прочь от цивилизации, и с каждым километром он чувствовал, как отпускает удушающая хватка города. Художник устроился на заднем сидении, привалившись виском к прохладному стеклу. В одной руке — телефон, направленный на себя. В другой — стаканчик с остывшим американо, купленный на последней заправке, которую они миновали час назад. — Дорогие мои, — заговорил он, записывая сторис для социальной сети. Камера поймала его лицо: осунувшееся после бессонной ночи, но с лихорадочным блеском в карих глазах. За его спиной в окне проплывали тёмные силуэты сопок. — Вы знаете, я много думал. Слишком много, наверное. Но сегодня ночью я принял решение. Я уезжаю. На всё лето. Туда, где нет этой безумной гонки, нет культа достигаторства, нет фальши. Он перевёл камеру на пейзаж за окном — бескрайние рисовые поля, подёрнутые утренним туманом, и одинокое дерево где-то у горизонта. Вышло красиво, почти кинематографично. — Говорят, художник — это тот, кто смотрит на жизнь пристрастно, — продолжил он уже закадрово, монтируя видео прямо на ходу. — И я хочу увидеть жизнь настоящую. Без этого вечного «купи-продай-успей!». Обещаю делиться с вами всем, что увижу. Возможно, именно там я найду свой новый стиль. Он нажал «опубликовать», и сторис улетели в сеть. Лайки посыпались почти мгновенно — подписчики не спали, даже в три часа ночи. Хёнджин машинально пролистал комментарии: «Король уехал в деревню 😂», «Ждём шедевров среди коров!», «Это новый перформанс?». Он усмехнулся и отложил телефон. Водитель — пожилой мужчина с обветренным лицом и фуражкой, надвинутой на лоб, — покосился на пассажира через зеркало заднего вида. Ничего не сказал, только хмыкнул едва слышно и прибавил радио: старая трот-песня о разбитом сердце. Хёнджин не вслушивался в слова, но мелодия показалась ему удивительно подходящей моменту — грустной и одновременно светлой. Он ещё раз глянул в телефон. Джисон прислал личное сообщение: «Как, доехал? Не передумал?». Хёнджин набрал:

«Еду. Уже близко».

И следом, подумав:

«А что за история у тебя с этим Минхо? Ты так странно о нём говорил».

Ответ пришёл не сразу. Три точки мигали, исчезали, снова появлялись. Потом: «Долгая история. Расскажу при встрече. Просто будь с ним… помягче. Он сложный. Но хороший». И смайлик — улыбающаяся мордочка с нимбом. Хёнджин пожал плечами, списав всё на дзен-загадки друга, и сунул телефон в карман. Сон накатил незаметно. Сказалась усталость, нервное истощение, мерное покачивание машины и тягучее пение голосов из радио. Хван провалился в тягучую, вязкую дрёму без сновидений. Голова сползла на плечо, рот приоткрылся, чёрные пряди — длиной чуть короче плеч — рассыпались по лицу и по обивке сидения.

Три часа спустя. Восток едва начал алеть.

Машина дёрнулась и замерла. Хёнджин вздрогнул всем телом, распахнул глаза, не сразу понимая, где находится. Резкая остановка вырвала его из сна грубо, как будильник. Он заморгал, часто и растерянно, провёл рукой по лицу — на щеке и уголке губ обнаружилась влажная дорожка слюны. Брюнет тихо выругался и спешно вытер лицо рукавом пиджака, окончательно ставя крест на его презентабельности. Затем обеими руками пригладил растрепавшиеся волосы, заправил пряди за уши, попытался придать себе более-менее приличный вид. — Приехали, — коротко бросил водитель, кивнув куда-то вперёд. В его голосе слышалось плохо скрываемое облегчение — то ли от того, что дорога закончилась, то ли от того, что странный пассажир наконец покинет его салон. Хёнджин выбрался из машины. Утренний воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, пахнущий травой, землёй и чем-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Может быть, навозом? Он стоял, озираясь по сторонам, пока водитель деловито выгружал его багаж: три кожаных чемодана, этюдник, рюкзак, ящик с красками. Вещи росли горой у крыльца, а художник всё не мог отвести взгляд от открывшегося пейзажа. Двухэтажный деревянный дом — старый, но добротный, с широкой верандой и резными наличниками на окнах. За ним — хозяйственные постройки, сараи, а дальше — поля, тонущие в розоватой дымке рассвета. В двух окнах горел свет: одно на первом этаже, второе — на втором. Брюнет мысленно порадовался: хозяева не спят, значит, его безумный, импульсивный, незапланированный приезд никого не разбудит. Он терпеть не мог доставлять неудобства. — Эй, — окликнул его таксист, уже сидевший за рулём. — Я поехал. Тут дальше не проехать, развернуться негде. Деньги ваши, молодой человек, спасибо, но обратно меня не ждите. — Да, конечно, спасибо! — Хёнджин даже не обернулся, всё ещё впитывая глазами этот новый, незнакомый мир. Машина заурчала и покатила прочь, поднимая клубы пыли с просёлочной дороги. Звук мотора стихал, растворялся в утренней тишине, пока не исчез окончательно. Художник остался один. Скрипнула дверь дома. Сначала — входная. Потом — сетчатая, с характерным пружинным стоном. На крыльцо вышел парень с ангельским лицом. Светлые волосы, веснушки, рассыпанные по переносице и щекам, огромные глаза, в которых плясали золотистые искры рассвета. Он кутался в вязаную кофту крупной вязки, но холода, казалось, не замечал. Увидев гору чемоданов и растерянного гостя, он расплылся в широченной улыбке и, шагнув босыми ногами на прохладные доски крыльца, открыл рот. — Ничё себе! — раздался низкий, грубоватый бас, совершенно не вязавшийся с кукольной внешностью. — Глянь, хён, он реально приехал! С чемоданами! Слушай, иди сюда, тут такое! Из дома вышел второй брат. Старший. Минхо. Высокий, широкоплечий, с острыми, будто рублеными чертами лица. Тёмные волосы небрежно разметаны в разные стороны, пара прядей упала на лоб. Одет в простую фланелевую рубашку поверх белой футболки, рукава закатаны до локтей — несмотря на утреннюю прохладу. Руки скрещены на груди, взгляд — оценивающий, тяжёлый, с прищуром. Осмотрел гостя с головы до ног. Хмыкнул. — Хван Хёнджин? — голос тот самый, из трубки: хрипловатый с ноткой не то насмешки, не то усталости. — Да! — художник шагнул вперёд, выставив руку для приветствия. — Рад познакомиться лично! Вы, должно быть, Ли Минхо-сонбэним? А вы… — он повернулся к младшему и осёкся, не зная имени. — Я Феликс, — широко улыбнулся блондин, перехватывая инициативу. — Просто Феликс. И без «сонбэним», и без «сси». Тут тебе не Сеул. — Просто Феликс! — радостно подтвердил художник. Младший Ли спрыгнул с крыльца, схватил сразу два чемодана. — Ничего себе ты шмоток притащил, а! Ты сюда жить приехал или показ мод устраивать? Хотя какая разница, да? Пошли в дом! Хён, ты чего застыл? Брюнет благодарно улыбнулся Феликсу и уже хотел подхватить этюдник, но… Шорох. Хлопанье крыльев. Боевой клич. Из подворотни, откуда-то из тени сарая, вылетел петух. Огромный, угольно-чёрный с алым гребнем, он словно материализовался из утреннего тумана. Расправил крылья, пригнул голову и, целясь на блестящие пряжки дизайнерских ботинок, ринулся в атаку. Хёнджин взвизгнул. По-настоящему, по-девчачьи, на высокой ноте. Отскочил назад, запутался ногами в собственных чемоданах и рухнул на землю. Вернее — в лужу. Тёплую, жидкую грязь, оставшуюся после вчерашнего дождя и щедро сдобренную тем, что петух, видимо, оставил здесь раньше. Брызги разлетелись во все стороны. Брендовые брюки, шёлковая рубашка, приложенные волосы — всё в один миг покрылось слоем коричневой жижи. Этюдник с грохотом упал рядом, чудом не раскрывшись. Петух, удовлетворённый произведённым эффектом, гордо взмахнул крыльями и издал торжествующее «ку-ка-ре-ку», хотя рассвет уже миновал. На секунду воцарилась тишина, а потом братья взорвались хохотом. Феликс согнулся пополам, всё ещё держа чемоданы. Его низкий басовитый смех раскатился по двору, отражаясь от стен сарая. По ангельскому лицу текли слёзы, и, кажется, он даже хрюкнул от переизбытка эмоций. — Ой, не могу! — выдавил он сквозь смех. — Он его… а тот… а в лужу!.. Хён, ты видел?! Минхо старался сдерживать смех, но в его глазах, по-прежнему прищуренных, плясали черти. Он медленно, не торопясь спустился с крыльца, подошёл к поверженному гостю и остановился над ним — грозный, как крепостная стена. — Это Адмирал, — произнёс он ровным голосом, кивая на петуха. — Наш главный петух. Считает себя хозяином. Уважает только тех, кто его не боится, а ты испугался. — Я… — Хёнджин сидел в луже, с грязью на лице, в испорченной одежде. — Он напал первым! Это было вероломное, ничем не спровоцированное… — Он петух, — перебил Минхо. — У него работа такая. А у тебя, кажется, встреча с сараем по расписанию. Я же говорил: «сразу к работе». Добро пожаловать на ферму. Он развернулся и зашагал обратно к дому. На ступеньках остановился, бросил через плечо: — Феликс, помоги гостю подняться. И дай ему какую-нибудь одежду, пока его куры совсем за своего не приняли. Только не мою. У меня после прошлого городского… — Он осёкся, не закончив фразу. И скрылся в доме. Блондин, всё ещё посмеиваясь, протянул Хёнджину крепкую, мозолистую ладонь: — Давай, поднимайся, художник. С первого дня видно — не заскучаем. Адмирал — это ещё цветочки. Ты козу нашу не видел, но это позже. Пошли, в дом заведу. Чай попьём, позавтракаем. Хёнджин ухватился за его руку и, пошатываясь, встал на ноги. Оглядел себя, свой погибший костюм, лужу, петуха, который всё ещё прохаживался рядом с видом триумфатора, — и вдруг, неожиданно для самого себя, издал нервный смешок. Потом ещё один, а потом расхохотался в голос — истерично, но искренне. — Вот тебе и «дыхание земли», — пробормотал он, стирая грязь со щеки. — Чё? — не понял Феликс. — Ничего. Джисон передаёт вам «привет и навоз». — А! — Феликс расплылся в улыбке. — Ну, навоза тут полно. Привет передавай обратно. Пошли, художник, пока совсем не околел. И они направились к дому: один — в грязи с головы до ног, но с неожиданной лёгкостью в груди; второй — с двумя чемоданами и ощущением, что это лето будет лучшим за долгое время. Петух Адмирал проводил их долгим, оценивающим взглядом. Новый человек ему определённо не понравился. Но, как говорил Минхо, — это у него работа такая.

***

Дом братьев Ли. Утро того же дня.

Внутри дом пах деревом, сушёными травами и чем-то ещё — едва уловимым, тёплым, пряным. Хёнджин перешагнул порог, оставляя грязные следы на половике, и замер. Никакого минимализма в серых тонах, никакого хай-тека, к которому он привык в столичных лофтах. Только дерево, только старые половицы, поскрипывающие под ногами, только выцветшие занавески на окнах, колышущиеся от сквозняка. И тишина — не давящая, а какая-то… плотная. Живая. Она не требовала ничего, просто обволакивала и принимала. — Чего застыл? — Феликс уже стоял у лестницы, всё так же босой, и держал в охапке чужие чемоданы. — Комната твоя наверху. Пошли, покажу. Только ноги вытри, а то хён ругаться будет. Художник послушно потёр подошвы о половик, мысленно прощаясь с тем, что осталось от ботинок после лужи. Лестница была крутой и узкой. Ступени скрипели на разные голоса, и Хван невольно отсчитывал: «до-ре-ми-фа-соль». Наверху — маленькая площадка и три двери. Феликс толкнул ближайшую слева. — Вот. Твои апартаменты. Комнатка оказалась крохотной, но светлой. Узкая кровать у стены — не полуторка, а почти двуспальная, словно здесь когда-то жили двое. Комод для вещей, потемневший от времени. Напольная вешалка, пустующая и чуть покосившаяся. Рабочий стол, одинокий стул и окно с деревянными рамами, выходящее на восток, — сейчас в него лился мягкий утренний свет, золотил пылинки в воздухе, ложился тёплыми квадратами на половицы. Никаких картин, никаких украшений. Только на подоконнике стояла маленькая глиняная плошка с сухими лепестками — не то забытая кем-то, не то оставленная специально. — Скромно, — прокомментировал Феликс, ставя чемоданы у стены. — Но жить можно. Кровать удобная, сам проверял. Комод пустой, вешалка тоже. Стол — если рисовать захочешь, наверное, сгодится. Окно на восток — будешь рассветы встречать. Я, кстати, тоже туда выхожу, — блондин ткнул пальцем в сторону окна, обозначая сторону горизонта. — Рядом сплю. Он хлопнул ладонью по стене справа, и та отозвалась глухим стуком. — А там хён. У него на запад. Он больше любит закаты провожать. Хёнджин улыбнулся краешком губ, представив, как старший брат каждый вечер любуется видом умирающего оранжевого солнца. — Ванная внизу, — продолжал Феликс. — Одна на весь дом, так что привыкай стучать и замыкаться. Полотенца в шкафчике, там же мыло. Ничего особенного, но вода горячая, хён за бойлером следит. Сейчас принесу тебе что-нибудь из одежды. А то в этом, — он выразительно оглядел грязный костюм, — ты даже до кухни не дойдёшь. Минхо скажет, что у нас свинарник, а не дом. И исчез за дверью, оставив художника одного. Брюнет подошёл к окну. Отсюда был виден двор: лужа, в которую он упал, петух Адмирал, важно расхаживающий по своим владениям, сарай, поля. Всё такое… настоящее. Он коснулся пальцами шершавого подоконника и вдруг почувствовал, как отпускает то странное напряжение, с которым он жил последние полгода. В коридоре раздались шаги. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась рука с аккуратно сложенным комплектом одежды. — Держи. Моё. Прости, твоих размеров не водится. У нас тут для моделей не торгуют. Хёнджин принял одежду: — Спасибо, Феликс-сси. — Просто Феликс! — донеслось уже с лестницы. — Давай, мойся и вниз. У меня блинчики без присмотра!

***

Ванная комната оказалась именно такой, как обещал младший брат: маленькая, но чистая. Старая плитка с выцветшим узором, глубокая чугунная ванна на львиных лапах, зеркало с облупившейся амальгамой по краям. Из крана с характерным стуком пошла вода — сперва ржавая, потом прозрачная, горячая, пар заволок помещение. Хёнджин стянул с себя погибший костюм и шагнул под душ. Горячие струи хлестали по плечам, смывали грязь, усталость, остатки того липкого отвращения, что душило его на выставке. Он стоял, закрыв глаза, и думал о том, что впервые за долгое время ему не хочется проверять телефон, писать сообщения, посты и прочее. Мыло пахло чем-то простым, не парфюмерным — кажется, ромашкой. Полотенце оказалось жёстким, почти колючим — из тех, что сушат на верёвке во дворе, а не в сушильной машине с кондиционером. Оно пахло ветром. Хван растёр плечи и невольно улыбнулся: его кожа, привыкшая к микрофибре и бамбуковым волокнам, такого не знала. Художник развернул одежду, принесённую Феликсом. Синие спортивные штаны с белёсыми разводами — явно повидавшие не одну стирку — оказались коротковаты. Когда он натянул их, открылись тонкие щиколотки, и Хёнджин невольно хмыкнул: «Ну, хоть не в грязном». Футболка — светлая, с выцветшим принтом в виде мультяшной редиски и надписью «I’m a rad-ish!» — облегала фигуру плотнее, чем ему хотелось бы, и предательски задиралась вверх, стоило поднять руки. Ткань пахла не его кондиционером — чем-то свежим, луговым. Чужой запах, чужая одежда, чужая жизнь. Он провёл ладонью по футболке, разглаживая редиску на груди, и вдруг подумал: «Интересно, Феликс носил это в поле или дома?» Край белья выглядывал из-под резинки штанов. Он покрутился перед зеркалом, с тяжелым вздохом оценивая результат: — Без фильтров и брендов, — повторил он своему отражению. — Кажется, я начинаю понимать, что именно натворил. И ещё не решил, страшно мне или весело.

***

Запах из кухни тянулся по всему дому — тёплый, маслянистый, с нотками корицы и чего-то травяного. Хёнджин спустился по скрипучей лестнице, придерживаясь за перила — штаны, как назло, норовили сползти, — и вошёл в кухню. Это была большая комната с низким потолком, совмещённая со столовой. У одной стены — старенькая газовая плита, над которой колдовал Феликс. Он стоял в заляпанном мукой фартуке поверх всё той же вязаной кофты, переворачивал блинчики и что-то мурлыкал себе под нос. У другой стены — деревянный стол, покрытый клетчатой клеёнкой. За ним, развернув газету и отгородившись ею от мира, сидел Минхо. Перед ним дымилась кружка с чёрным кофе. Когда Хёнджин переступил порог кухни, Феликс обернулся — и замер. Поварёшка в одной руке, лопатка в другой. Взгляд золотистых глаз медленно, оценивающе прошёлся по фигуре гостя: от мокрых после душа чёрных прядей, прилипших к шее, до коротковатых штанов и голых щиколоток. — Ого, — выдохнул он своим низким басом, и уши у него слегка порозовели. — Это… Кхм. Тебе идёт. Редиска. — Правда? — Хёнджин смущённо одёрнул футболку, отчего она задралась ещё выше. — Ага. Очень. В смысле, футболка. Моя. То есть она была моя, теперь твоя. Будешь в ней ходить. Там что-то типа «Я крутая редиска» написано, я не особо силен в английском, — Феликс осознал, что несёт какую-то чушь, и резко отвернулся к плите, слишком яростно переворачивая блинчик. Тот шлёпнулся на сковороду комом. — Блин. То есть блинчик. Минхо опустил газету ровно настолько, чтобы поверх неё было видно его ироничный прищур. Он окинул гостя взглядом — тем самым, рентгеновским, которым встречал на крыльце — и хмыкнул: — Выглядишь как огородное пугало после стирки. Садись уже. Хёнджин, не зная, обижаться или смеяться, присел за стол. Стул под ним скрипнул. Тишина зазвенела. Надо было что-то сказать, как-то объяснить, зачем он здесь. И он начал — искренне, с чувством, как привык на презентациях своих выставок: — Я хочу поблагодарить вас за гостеприимство. Правда. Вы даже не представляете, как это важно для меня — оказаться здесь. Я приехал, чтобы впитать душу корней, услышать дыхание земли, прикоснуться к подлинной, незамутнённой цивилизацией… Минхо отложил газету. Сложил её пополам, потом ещё раз и положил рядом с кружкой. Поднял глаза на гостя — тяжёлые, тёмные, с лёгкой искрой где-то в глубине. — Дыхание земли? , — произнёс он ровно, без тени улыбки. — Для дыхания ей нужно удобрение. Вилы в сарае, нужно раскидать по грядам. Впитаешь душу корней через неё, — мужчина поднялся с насиженного места. Старший Ли, шоркая ногами дошёл до входной двери. — Как позавтракаешь, приходи. Феликс покажет куда. Даже твои руки тут лишними не будут, художник, — последнее слово он произнёс с каким-то извращённым удовольствием. Работяга будто предвкушал страдания очередного городского, волей судьбы оказавшегося на селе. Феликс, стоявший у плиты, прыснул. Попытался сдержаться, зажал рот ладонью, но смех уже рвался наружу — тот самый, низкий, басовитый, раскатистый. Он хлопнул свободной рукой по столу, едва не опрокинув солонку, а потом подлетел к Хёнджину и от души хлопнул его по спине: — Ну ты выдал! «Дыхание земли»! Слушай, художник, а ты забавный! Я думал, ты будешь нос воротить, а ты про душу у корней! Хван от удара качнулся вперёд, едва не впечатавшись лицом в столешницу. Спина гудела, но он почему-то улыбался. Может быть, потому что смех Феликса оказался заразительным. Может быть, потому что в глазах Минхо, когда он произносил свою колкость, всё-таки мелькнуло что-то похожее на любопытство — хищное, но не злое. — Я серьёзно, — попытался возразить художник, потирая лопатку. — Я действительно хочу понять, что значит — жить по-настоящему. Без всей этой… мишуры. Старший уже взялся за ручку двери, но на этих словах обернулся через плечо. Прищурился, окинул гостя долгим взглядом — от мокрых волос до голых щиколоток. — Мишура кончилась, когда ты в лужу сел, — резюмировал он. — Феликс, у тебя блин горит. — А! Чёрт! — младший метнулся обратно к плите, где действительно что-то подозрительно зашкварчало. Минхо вышел, аккуратно притворив за собой дверь, с какой-то подчёркнутой бережностью, от которой почему-то стало ещё тревожнее. Хёнджин сидел за столом, в чужой футболке с редиской, с пылающей после хлопка спиной и чувствовал, как на губах помимо воли расползается дурацкая, совершенно неуместная для философа-отшельника улыбка. От него пахло ромашковым мылом. В кружку перед ним плюхнулся янтарный травяной чай — Феликс поставил, не глядя, всё ещё воюя со сковородкой. — Не обращай внимания на хёна, — младший брат ловко перевернул блинчик, на этот раз удачно. — Он на самом деле не такой страшный, каким хочет казаться. Просто… — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Просто у него были причины не любить городских, но ты ему уже нравишься. — С чего ты взял? — Хёнджин недоверчиво покосился на дверь, за которой скрылся старший брат. — Он придумал тебе кличку, — Феликс пожал плечами и выложил на тарелку стопку румяных блинчиков. — Это многое значит. Обычно он говорит «этот» или «эй, ты». А тут — целое «художник». — Но я правда художник, — отчего-то робко попытался оправдаться брюнет, но его слова так и остались не услышанными. За окном прокричал Адмирал — теперь уже просто по хозяйственным надобностям, без боевого задора. Солнце поднялось выше, залило кухню золотом, и в его лучах пылинки над плитой кружились, как планеты в миниатюрной вселенной. — Ешь давай. Тебе сегодня силы понадобятся. — Из-за навоза? — Из-за всего, — младший брат ухмыльнулся, и в его низком голосе прозвучало что-то почти заговорщицкое. — Навоз — это только начало, боевое крещение. Хёнджин потянулся за блинчиком. Тот оказался пышным, золотистым и пах так, как никогда не пахла еда в Сеульских ресторанах. Словно в него положили не только муку и молоко, но и что-то ещё — терпение, может быть, или заботу. Он откусил кусочек и неожиданно для себя понял, что голоден. По-настоящему голоден — не тем нервным аппетитом, с которым давился канапе на вернисажах, а простым, честным, человеческим голодом. — Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — А то, — отозвался Феликс и, усевшись напротив, подпёр щёку кулаком. — Ты ешь давай, а я на тебя посмотрю. Интересный ты персонаж, Хван Хёнджин, очень интересный. И в его светло-карих глазах, устремлённых на гостя, плясали золотистые искры — совсем как те пылинки, что кружились в солнечном свете над плитой.