Там, где цветут огурцы

Дом братьев Ли. Кухня.

Раннее утро, за три дня до ярмарки.

Утро началось с привычного запаха травяного чая и яичницы, но на этот раз — не пережаренной. Феликс, казалось, был в особенно хорошем настроении: он порхал от плиты к столу с какой-то новой, пружинистой энергией и даже не ругался на Адмирала, когда тот снова заорал под окном. Минхо сидел за столом с газетой и видом человека, который уже подозревает, что его покой сейчас нарушат. Хёнджин, всё ещё не привыкший вставать ни свет ни заря, клевал носом над кружкой. — Слушай, хён, — начал Феликс, ставя тарелку с яичницей перед Минхо с несколько излишней заботливостью. — Я тут подумал про ярмарку. Минхо опустил газету ровно настолько, чтобы показать прищур. — И что ты подумал? — У нас в этом году павильон так себе. В том году все жаловались, что скучно. Просто кролики в клетках и молоко в банках. Никакого оформления. — Это сельскохозяйственная ярмарка, а не выставка современного искусства, — отрезал Минхо. — Люди приходят за молоком, сыром и кроликами, а не за оформлением. — Ну да! — Феликс подался вперёд, его глаза загорелись. — А представь, если у нас будет всё красиво? Если мы сделаем так, что люди просто мимо не пройдут? У нас тут, между прочим, художник живёт. Профессиональный. Минхо перевёл взгляд на Хёнджина. Хёнджин поперхнулся чаем. — Этот художник вчера вечером чуть в пруду не утопился, — напомнил Минхо. — Это был перформанс, — вставил Хван, сам не понимая, шутит он или оправдывается. — Вот! — Феликс ткнул в него пальцем. — У него креативное мышление! Пусть украсит наш павильон. Цвета подберёт, композицию сделает. У него глаз намётанный. — Единственное, что у него намётанное — это руки, которые растут явно из жо… — проворчал Минхо, но вовремя осёкся. — Он морковь нашу убил и гвозди подаёт через раз. Как ему доверить что? — Я эволюционирую, — слабо возразил Хёнджин. Старший из Ли в ответ закатил глаза, он был явно не согласен с этим высказыванием. — И картины! — Феликс хлопнул ладонью по столу, отчего Минхо поморщился. — У него же есть картины! Мегера, пейзажи, наброски. Если мы их повесим в павильоне, это сразу привлечёт молодёжь. Представляешь, хён? Молодёжь! Они увидят искусство, заинтересуются, а тут и кролики наши. Культурный досуг с сельскохозяйственным уклоном. Минхо долго смотрел на младшего брата. Потом на Хёнджина, потом на Адмирала, который заглядывал в окно с видом критика, оценивающего чужую работу. Потом снова на Феликса. — Там и так товаров хватает, — сказал он наконец. — Ещё и эту мазню показывать? — Это не мазня! — возмутился художник, но осёкся под взглядом Минхо. — Хён, — блондин наклонился ближе, понизив голос, — мы же хотим, чтобы о ферме узнали. Чтобы люди приезжали. Ты сам говорил, что в этом году надо выходить на новый уровень. Вот тебе и уровень. Искусство — это же… ну, престиж. Минхо молчал. Это было хорошим знаком: если бы он был категорически против, он бы уже ушёл. Значит, думает. Его пальцы рассеянно постукивали по газете. — Хуже не будет, — буркнул он наконец и поднялся. — Но если кто-то из посетителей скажет, что от твоих картин у коров молоко скисло — пеняй на себя. Он вышел, а Хёнджин остался сидеть с открытым ртом. — Он согласился? — шёпотом спросил он у Феликса. — Ага! — Ли расплылся в улыбке и схватил его за плечи. — Ты слышал? Он сказал «хуже не будет»! Это почти что «я в восторге»! — По-моему, он сказал это с другой интонацией. — Неважно! Главное — результат. У тебя три дня. Сделай наш павильон самым красивым на ярмарке, художник. Хёнджин выдохнул. Три дня. Павильон. Ярмарка. Его картины. Тоже своего рода выставка. Впервые за долгое время он почувствовал не тревогу, а странный, давно забытый подъём — предвкушение работы.

***

Утреннее солнце уже поднялось над полями, но жара ещё не наступила — только мягкое, золотистое тепло, от которого трава блестела росой, а воздух казался прозрачным до звона. День обещал быть долгим и насыщенным. Подготовка к ярмарке занимала мысли всех обитателей фермы. Но всё это должно было начаться позже. А пока Минхо уехал в посёлок за какими-то мелочами — верёвками, ценниками, скотчем — и увёз с собой своё вечное ворчание. На ферме стало непривычно тихо. Только Адмирал лениво кукарекнул с забора, когда Феликс, оглянувшись по сторонам, схватил Хёнджина за рукав и потащил за сарай. — У нас есть часа два. Может, полтора, если он в пробке не застрянет. — И что ты предлагаешь? — немного смутился Хван, стараясь поспевать за блондином. — Сбежать, — Феликс кивнул в сторону полей. — Тут недалеко река есть. Старый вяз на берегу. Я туда всё детство бегал, когда от работы прятался. Сейчас самое то — пока хён не видит. Хёнджин хотел возразить — павильон, работа только началась, таблички для сыра так и не подписаны, — но Феликс уже шагал через двор, и его светлые волосы мелькали в утреннем свете, как солнечный зайчик. Художник вздохнул и пошёл следом.

Берег реки,

в двадцати минутах ходьбы от фермы.

Тропинка вилась через выгон, потом ныряла в рощицу — старые ивы, разросшийся орешник, мягкая земля, ещё не просохшая после ночной росы. Ветки цеплялись за одежду, и Хёнджин то и дело уворачивался, придерживая рукав своей атласной рубашки — той самой, молочного оттенка, которую он всё же героически спас от навоза и коровьего молока. Она была последней уцелевшей из его городского гардероба, и сейчас, среди дикой зелени, в пятнах света и тени, смотрелась до нелепого чужеродно. Бежевые льняные брюки, ещё хранившие складки от столичной химчистки, цеплялись за репейник. На ногах — замшевые лоферы, безнадёжно мокрые от росы. Феликс, шагавший впереди в своей простой льняной рубашке с закатанными рукавами и старых рабочих штанах, обернулся и хмыкнул: — Ты как на пикник из модного журнала собрался. В такой одежде только по полю гулять. — Другой у меня почти не осталось, — отозвался Хван, перешагивая через корень. — Всё, что было, погибло в неравной борьбе с фермой. — Ну да, — Феликс ухмыльнулся, — я помню. Атласная рубашка против коровьего вымени — один-ноль в пользу вымени. — Два-ноль, если считать навоз. Они оба фыркнули и двинулись дальше. Рощица кончилась внезапно — просто расступилась, открывая берег. Река была неширокой, спокойной, с прозрачной водой, в которой отражались облака и крона старого вяза. Его ветви, толстые и узловатые, свисали почти до земли, создавая под собой пятно глубокой, прохладной тени. Трава здесь была густой и мягкой, усеянной мелкими белыми цветами, названия которых Хёнджин не знал, но которые казались ему теперь самыми прекрасными в мире. Воздух пах водой, мятой и чем-то сладковатым — то ли цветущей липой, то ли просто летом. — Ну как? — Феликс обернулся, раскинув руки. — Стоило того? Брюнет остановился у кромки тени. Солнечные зайчики от речной ряби скользили по его рубашке, и на мгновение он сам себе показался персонажем с чужой картины — городской мальчик в шёлке и замше, забредший туда, где ему не место. Но Ли смотрел на него без насмешки — с тем же тёплым любопытством, что и всегда. И это делало всё остальное неважным. — Стоило, — выдохнул Хёнджин. — Я бы нарисовал это место. Если бы захватил скетчбук. — Так в чём дело? — Феликс плюхнулся на траву под вязом. — У тебя же эта… сумка. Художник и правда захватил сумку — машинально, по привычке, даже не думая. Он достал скетчбук и угольный карандаш, уселся на траву, чувствуя, как влага просачивается сквозь тонкую ткань брюк, но не обращая на это внимания. Солнце мягко грело плечи, река журчала в двух шагах, и всё это было так далеко от Сеула, что на секунду он забыл, что когда-то жил иначе. — Я обещал тебя нарисовать, помнишь? — сказал он, открывая чистую страницу. — Меня? — удивленно проговорил Феликс. Блондин замер, косясь на Хенджина, — Я думал, ты забыл. — Я не мог это забыть, — слишком поспешно парировал брюнет. — Потому что у тебя эстетичное лицо. Веснушки, разрез глаз, всё такое. Художник видит это сразу. — Да ладно, — Феликс отвёл взгляд и начал теребить травинку. Его уши порозовели. — Обычное лицо. Нос вон картошкой. — Это ты так думаешь. Сиди смирно. Феликс вздохнул и выпрямился, сложив руки на коленях. Поза получилась деревянной, напряжённой — спина прямая, подбородок вздёрнут, губы поджаты. — Ты похож на памятник, — сообщил Хёнджин, не отрываясь от скетчбука. — Ты сказал сидеть смирно! — Смирно — не значит «как будто арматуру проглотил». Расслабься. Дыши. Ты на реке, а не на допросе. Феликс выдохнул, плечи чуть опустились, но всё равно оставалась какая-то зажатость. Именно она портила его красивые черты. Хван недовольным взглядом пробежался по своей модели, нахмурился. — Ложись, — предложил Хёнджин. — На траву. Подопри голову рукой, как будто ты отдыхаешь, а не позируешь. Феликс помедлил, потом пожал плечами и вытянулся на траве, подперев голову ладонью. Его светлые волосы рассыпались по зелёному ковру, и в них запутался солнечный луч. Льняная рубашка собралась складками у локтя, открывая загорелое предплечье с дорожкой веснушек. — Вот так, — тихо сказал художник. — Идеально. Уголь заскользил по бумаге. Брюнет работал быстро, но внимательно — ловил изгиб брови, тень под скулой, линию шеи, переходящую в ключицу. Но его взгляд то и дело соскальзывал с бумаги. Он следил за тем, как ветер играет с прядями светлых волос, как солнечные блики скользят по веснушкам, словно пересчитывая их, как речные тени танцуют на загорелой коже. Уголь замирал в пальцах, и он ловил себя на том, что просто смотрит. — Ты меня рисуешь или съесть хочешь? — голос Феликса прозвучал лениво и чуть насмешливо. Хёнджин моргнул. — Изучаю созвездия веснушек. Это сложная задача. — Ага, конечно. Созвездия веснушек, — Феликс перекатился на бок, подперев голову рукой, и теперь смотрел прямо на него. — И как успехи? Брюнет опустил скетчбук. Успехов не было. Был только этот парень на траве, в пятнах света и тени, с золотистыми искрами в глазах — и полная, абсолютная невозможность сосредоточиться на чём-то ещё. — Никак, — честно ответил он и отложил скетчбук с готовым наброском в сторону. Феликс приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто продолжал смотреть, и в его взгляде было что-то, что заставило Хёнджина податься вперёд. Трава мягко спружинила под ладонями. Расстояние между ними сократилось. — Ты правда хочешь меня нарисовать? — спросил Ли, и его низкий голос стал тише, интимнее. — Правда. Но сейчас… — Что — сейчас? Ответом стал поцелуй. Медленный, нежный, без спешки. Хёнджин наклонился, коснулся его губ своими — и Феликс ответил сразу, без колебаний, приоткрывая губы и подаваясь навстречу. Его ладонь легла на затылок Хвана. От Феликса пахло речной водой, мятой и солнцем. В вышине тихо шелестел вяз, река продолжала своё мерное журчание, а облака неспешно скользили по небу. Однако время словно остановилось, оставив всё в состоянии неизменной неподвижности. Они отстранились не сразу. Просто замерли, дыша одним воздухом. Феликс тихо рассмеялся, но смех оборвался, когда Хёнджин снова потянулся к нему. На этот раз блондин опередил его — подался вперёд первым, и их губы встретились где-то на полпути. Поцелуй вышел глубже, дольше первого, страстнее. Его ладонь вновь скользнула по шее Хвана, пальцы зарылись в чёрные пряди, путаясь в них. Брюнет притянул его ближе, чувствуя, как трава проминается под ними, как солнечные пятна скользят по закрытым векам. Они целовались и целовались — медленно, нежно, иногда отстраняясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха и посмотреть друг на друга, а потом снова притягиваясь, как магниты. Руки Феликса скользнули по плечам художника, приминая влажную от росы ткань атласной рубашки, а Хёнджин в ответ провёл ладонью по его спине, чувствуя тепло тела сквозь тонкий лён. Мир для них сузился до этого клочка травы под деревом. Наконец они отстранились — оба запыхавшиеся, раскрасневшиеся. Феликс лежал на спине, раскинув руки, и его светлые волосы рассыпались по зелёному ковру, как лучи. Ворот его рубашки сбился, открывая веснушчатые ключицы. Хёнджин лежал рядом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и думал, что никогда в жизни не чувствовал себя таким… правильным. Таким на своём месте. — Жарко, — выдохнул Феликс, прикрывая глаза. Солнце поднялось выше, и даже в тени вяза воздух стал густым и тёплым. — Надо бы охладиться. — И как ты предлагаешь? Феликс приоткрыл один глаз, и в нём мелькнула знакомая искра — та самая, которую Хёнджин уже научился распознавать: сейчас что-то будет. — Река, — сказал Феликс, садясь. — Она тут мелкая у берега, тёплая. Мы в детстве всё время сюда бегали купаться, пока родители не видели. — Ты предлагаешь искупаться сейчас? — А что, боишься? — Феликс уже поднимался, отряхивая с рубашки травинки. — Вода чистая, течение слабое. И никого нет, только мы. Хёнджин хотел возразить — что-то про отсутствие полотенец, времени, про то, что он не брал с собой сменной одежды, — но Феликс уже стягивал рубашку через голову. Солнце легло на его плечи и спину, осветило россыпь веснушек на лопатках, и Хёнджин осознал, что смотрит. Откровенно, не скрываясь. — Ты идёшь или так и будешь сидеть? — блондин обернулся через плечо, и в его улыбке было что-то одновременно мальчишеское и вызывающее. Хёнджин поднялся и начал расстёгивать пуговицы своей атласной рубашки. — Только не жалуйся потом, на моё нытьё о том, что я испортил последний приличный наряд, — пробормотал он. — Не буду, — пообещал Феликс и, развернувшись, побежал к воде. Хван смотрел, как он входит в реку — сначала осторожно, пробуя воду пальцами ног, а потом решительно, с плеском, и как солнечные блики танцуют на его мокрой коже. Он стянул рубашку, аккуратно сложил её на траве — старая привычка, от которой трудно избавиться, — и шагнул следом. Вода оказалась прохладной, но не ледяной, и когда он погрузился в неё по пояс, вся жара этого утра словно растворилась, унеслась течением. Феликс уже был на середине реки — лежал на спине, раскинув руки, и вода держала его, как ладонь. Солнечные зайчики плясали на его лице, на мокрых прядях светлых волос, на ресницах, с которых ещё не скатились капли. — Ну что, художник, — крикнул он, не открывая глаз, — райское блаженство всё-таки возможно в деревне? Хёнджин улыбнулся и поплыл к нему. Вода обнимала его, прохладная и чистая, и впервые за долгое время он не думал ни о городе, ни о выставках, ни о том, что будет завтра. Только о том, что сейчас — здесь и сейчас — он счастлив.

Двор фермы. Крыша курятника.

Вечер накануне ярмарки.

Закат быстро отгорел и небо из персикового стало сиреневым, а потом начало медленно остывать в густую, бархатистую синеву. Первые звёзды ещё не проклюнулись, но воздух уже наполнился той особенной вечерней свежестью, какая бывает только после жаркого дня. Феликс гремел на кухне, Минхо возился с ящиками в сарае, и Хёнджин, пользуясь моментом, выскользнул во двор. Телефон уже привычно оттягивал карман, поношенных спортивных штанов. Они то и дело норовили сползти вниз, открывая всему двору то, что курам видеть не положено. Хван ворчал, в сотый раз затягивая в узелок верёвки. Адмирал уже сидел на своей низкой жёрдочке у входа в курятник. Его чёрное оперение сливалось с сумерками, и только красный гребень алел, как уголёк. Завидев Художника с мешковиной под мышкой, он издал короткое, почти добродушное кудахтанье. Мол, опять ты. Ну давай, забирайся. — Привык, — констатировал Хёнджин, приставляя лестницу. — Это прогресс. Адмирал моргнул. Прогресс, прогресс. Скоро, наверное, и яйца разрешит брать, но не сегодня. Крыша встретила его знакомым запахом старого шифера и сухой травы. Он расстелил мешковину, устроился на коньке и достал телефон. Последние трое суток слились для него в один бесконечный день: он писал картины для ярмарки, забывая о еде и сне, и сейчас, в тишине вечера, усталость навалилась свинцовой тяжестью. Веки слипались, а пальцы, ещё хранившие следы краски, слегка подрагивали. Но прежде чем позволить себе рухнуть в кровать, нужно было сделать ещё одно важное дело — позвонить Джисону. Две полоски. Сигнал держался уверенно, то ли погода была благосклонна, то ли сам курятник смилостивился над городским жильцом. Хёнджин набрал номер. Видеозвонок пошёл не сразу. Три гудка, четыре, пять. Он уже решил, что Джисон не ответит, когда экран мигнул и возникла картинка. Никаких пальм или гамака, никаких кокосов с зонтиками. За спиной Хана была стерильная белизна аэропорта: ряды пластиковых кресел, табло с рейсами, люди с чемоданами. Сам он выглядел иначе, чем обычно. На нём была простая чёрная футболка, джинсы, каштановые волосы зачесаны назад, а на носу сидели те же очки в золотой оправе, но не это бросалось в глаза. В нём не было обычной ленивой расслабленности. Музыкант сидел на краю кресла, подавшись вперёд, и пальцы его нервно постукивали по подлокотнику. — Ты в аэропорту, — сказал Хёнджин вместо приветствия. Голос прозвучал хрипло: сказывались бессонные ночи, проведённые за мольбертом в окружении недописанных холстов и пустых кружек из-под чая. — Ага, — Джисон провёл ладонью по лицу, и Хван заметил, что под глазами у него залегли тени. — Рейс через час. Прилечу завтра утром и сразу на ярмарку. Я не могу больше ждать. — Взаимно, — слабо усмехнулся Хёнджин. — Я, кажется, тоже не могу больше ждать. Ещё одна такая ночь — и я начну разговаривать с красками. — Судя по твоему виду, ты с ними уже разговариваешь, — хмыкнул Джисон, вглядываясь в осунувшееся лицо друга. — Ты вообще спишь? — Зачем спать, когда через три дня ярмарка, а у тебя только готовая Мегера и куча пустых холстов? — отозвался художник и подавил зевок. — Ничего, отосплюсь потом. Главное — успеть. Ты тоже не спал? — Скорее констатировал факт, чем поинтересовался художник. — Всю ночь, — он криво усмехнулся. — Лежал, смотрел в потолок и думал. А потом понял: какого чёрта я сижу на Бали, когда он там, на этой ферме, и думает, что я его… использовал. — Он осёкся, запнувшись на последнем слове. — Ты был прав, я должен увидеть его. Сказать всё, что не сказал тогда. — Ты знаешь, что именно скажешь? — брюнет по-птичьему склонил голову, продолжая всматриваться в замученное лицо друга. — Понятия не имею, — выдохнул Джисон и откинулся на спинку кресла. — Но я хотя бы попробую. Это лучше, чем ничего, — последнюю фразу он произнёс почти шёпотом. В ответ Хван согласно закивал. — Он ждёт, — сказал Хёнджин. — Я не знаю, скажет ли он это сам, но… он ждёт, — брюнет проговорил это тихо, будто выдавал чужую сокровенную тайну, будто кто-то чужой мог его услышать. После этих слов музыкант заметно оживился. Он ухватился за эту фразу, как за спасительную соломинку. — Ты правда так думаешь? — Я уверен, — тон Хенджина не терпел возражений. Джисон снял очки и долго тёр глаза, то ли пыль попала, то ли что-то ещё. — А если он меня убьёт? — спросил он, и в его голосе мелькнула прежняя, знакомая интонация — смесь юмора и паники. — Или утопит в пруду вонючем, или кинет что-то тяжелое. — Пруд тот высох, только если в жиже навозной, — подтвердил Хёнджин, не сдержав улыбки. — А за последние дни я научился уворачиваться от летящих предметов. Будешь моим учеником, натаскаем и тебя. — Спасибо, тренер, — фыркнул Джисон. — Учту. На секунду в трубке повисла тишина. Где-то в аэропорту объявили посадку на какой-то рейс. Адмирал внизу пошевелился и издал тихое кудахтанье, словно напоминал: не забудь, о чём хотел сказать. Хёнджин набрал воздуха и каплю смелости, вместе с ним. — У меня кое-что произошло, — начал он, и его голос невольно стал тише. — С Феликсом. Джисон тут же подобрался, водрузил очки обратно на нос и уставился на экран с тем самым выражением, с каким обычно разглядывают редкий вид бабочки: — Феликс? Младший? — Уточнял очевидное Хан, тщетно пытаясь выглядеть не сильно удивлённым. — Он самый. — И что? — Джисон подался вперёд, почти уткнувшись носом в камеру. — Рассказывай. — Мы… — Хёнджин замялся, подбирая слова. — Мы, кажется, вместе. Я… я, кажется, влюбился. По-настоящему, так, как никогда не было. Так, что мне страшно, — Хван упорно отводил взгляд от телефона, боясь увидеть осуждение в глазах друга. — Страшно? — Да. Потому что я не знаю, что дальше. Лето кончится. Я должен буду вернуться в Сеул, а он останется здесь. И я не знаю, как это всё… — он осёкся и замолчал, смог продолжить только через несколько долгих минут. — У нас нет будущего, но мы оба игнорируем этот факт. Просто рядом с ним легко так. Мне не нужно что-то из себя строить, чтобы получать от него восторженные взгляды. Он каждый день видит, как я… Попадаю впросак… И я всё равно ему нравлюсь… Джисон смотрел на него долго, не перебивая. Потом медленно снял очки и положил их на колени. — Хван Хёнджин, — произнёс он раздельно, — ты влюбился в деревенского парня. В парня, который живёт на ферме без нормального интернета, и цивилизации. Ты, который презирал всех, у кого нет абонемента в галерею и кто не разбирается в сортах матчи. — Ну, если ты так формулируешь… — Я формулирую факты, — Джисон неожиданно улыбнулся — широко, открыто, по-настоящему. — И это лучшее, что с тобой могло случиться. Феликс — золото, а ты как всегда спешишь. Будущее? Уже успел представить, как вы поженились где-то в Канаде и собаку завели? Не беги вперёд паровоза. Сейчас вам хорошо? — шатен на секунду замолчал, пока не дождался согласного кивка от Хенджина. — Ну и всё, ловите момент. Когда каникулы кончатся, тогда поговорите и будете решать, как жить дальше. Теперь уже пришла очередь Хвана «оживать» от подбадриваний друга. Карие глаза заблестели, то ли от облегчения, то ли от накатывающих слёз радости. Сложно жить чувствительной натурой. — А может быть ты ему надоешь совсем к концу лета и он тебя с чемоданами за дверь выставит, всякое может быть, — немного ядовито добавил музыкант, желая чуть поддеть Хенджина, чтобы он не совсем зазнавался на фоне собственного счастья. Хван терпеть шутки был не намерен, потому изобразил жест, будто собирается сбросить звонок. — Знаешь, что самое смешное? — произнёс Хан, и его голос приобрёл ту самую интонацию, с какой он обычно рассказывал дзен-истории. — Мы с тобой оба попали в один и тот же деревенский плен. Ты — к младшему, я — к старшему. Прямо семейный подряд. Братья Ли захватили двух городских дураков. — Только один дурак сбежал, а второй остался, — уточнил Хёнджин, но беззлобно. — Ну, завтра первый дурак попытается вернуться. Посмотрим, примут ли его обратно. — Примут. Я тебе говорю. — Посмотрим, — повторил Джисон. — Ладно, мне на регистрацию. Завтра увидимся. — На ярмарке. Ты узнаешь павильон — там будет огромный портрет курицы в короне. — Боже, — Джисон расхохотался, представляя зрелище, которое завтра увидят все деревенские и не только. Связь снова начала подводить — изображение зарябило, полоски сигнала задрожали и в конечном итоге экран погас. Хёнджин остался сидеть на крыше курятника, сжимая телефон в ладони. Адмирал внизу издал короткое утвердительное кукареканье. Словно ставил точку в долгом разговоре. Хван слез с крыши, свернул мешковину и отставил лестницу. Во дворе уже совсем стемнело, но в окнах кухни горел тёплый жёлтый свет. Изнутри доносился негромкий голос Феликса, по-видимому, снова пререкавшегося с Минхо из-за чего-то, а также звон кухонной утвари и аромат — нечто аппетитное, домашнее, абсолютно непохожее на блюда столичных ресторанов. Он постоял немного, глядя на этот свет, и вдруг поймал себя на мысли, что никогда в жизни не чувствовал себя так… Дома. Завтра будет ярмарка. Завтра приедет Джисон. Завтра всё изменится, или, наоборот, встанет на свои места. Но сегодня, сейчас, в этой тёплой летней темноте, всё было правильно. Всё было так, как должно быть.

***

Ярмарка шумела, гудела и пахла всем сразу: сладкой ватой, жареным мясом, свежим сеном, навозом, мёдом и почему-то корицей, должно быть, где-то пекли пироги. Над рядами палаток и навесов висела лёгкая пыль, поднятая десятками ног, и в этой пыли кружились солнечные лучи, как в старом соборе. Где-то мычала корова, которую вели на конкурс, где-то заливался петух — не Адмирал, а какой-то другой, помельче и поглупее, судя по голосу. Адмирала Минхо оставил дома сторожить курятник: «Ещё нападёт на судей, позора не оберёшься». Павильон фермы братьев Ли стоял в самом центре ярмарочного ряда, и ещё издалека было видно, что здесь что-то не так, точнее, не так, как у всех. Во-первых, над входом висела вывеска, старательно выведенная белой краской по дереву: «Ферма «Два брата»: сыры, творог, яйца, кролики, искусство». Последнее слово Феликс приписал в самый последний момент, когда Минхо уже отвернулся, и теперь оно сияло на солнце, вызывая недоумение у прохожих. Во-вторых, прямо на фасаде павильона, на деревянных стендах, обтянутых мешковиной, висели картины. Настоящие, маслом, в рамах, ну, почти в рамах: одну Феликс приколотил кривовато, и она висела под углом, отчего Мегера смотрела на мир с ещё большим презрением, чем обычно. Прилавок был заставлен образцами продукции. Головки домашнего сыра — белые, желтоватые, с корочкой и без — лежали на деревянных дощечках, и от них шёл сливочный дух. Рядом выстроились стеклянные банки с молоком и пузатые горшочки с творогом и сметаной, перевязанные бечёвкой. Яйца в корзинах, устланных соломой, отсвечивали матовой белизной; несколько утиных, зеленоватых, лежали отдельно, как особый деликатес. Кролики — белые, серые и один чёрный, с красными глазами — сидели в просторных клетках, иногда шевелили ушами и смотрели на посетителей с выражением кроткого недоумения. А в деревянном ящике с сетчатой крышей копошились три молодые курицы — рыжие, пушистые, без малейших признаков мегеровского характера. Минхо стоял за прилавком с видом полководца, который только что выиграл битву, но ещё не решил, радоваться или требовать выходной. Он был в той же фланелевой рубашке и кепке, что и всегда, но на шее у него теперь висел чистый фартук с карманами для денег. Фартук ему явно не нравился, он то и дело поправлял его, как будто тот душил. Прямо сейчас он взвешивал кролика для пожилой женщины в цветастом платке. — Этот три кило, — сообщил он. — Хороший кролик. Резвый. — А он не кусается? — опасливо спросила женщина, заглядывая в клетку. — Если палец в рот не совать — не кусается, — отрезал Минхо и, заметив, как Хёнджин на него смотрит с осуждением, добавил чуть мягче: — Спокойный он. Нормальный. Женщина кивнула и полезла за кошельком. Феликс, в отличие от старшего брата, был в своей стихии. Он метался между прилавком и картинами, успевая одновременно нарезать сыр для дегустации, отвечать на вопросы о твороге, зазывать посетителей к портретам и комментировать погоду. Его низкий бас разносился по всей округе, и некоторые подходили к павильону просто потому, что слышали этот голос и хотели посмотреть, кто же так орёт. — Пробуем сыр, не стесняемся! — гремел он. — Молодой, выдержанный, с зеленью! Творог — пальчики оближешь! А здесь у нас, — он эффектно взмахивал рукой в сторону стендов, — нео-аграрный стиль! Местный художник, всё с натуры! Вот эту курицу он писал с риском для жизни! — А чё с ней не так? — подозрительно спросил какой-то мужчина, разглядывая Мегеру. — Она злая, — объяснил Феликс, понизив голос до театрального шёпота. — Очень, но на картине это не передалось. На картине она просто величественная, как королева. Берите сыр, не пожалеете. А прямо у входа, за небольшим раскладным столиком, сидел Хёнджин. Перед ним висела кривоватая табличка, старательно выведенная рукой Феликса ещё вчера вечером: «Портрет за 5 минут. Цена — 1000 вон». Рядом лежали карандаши, несколько листов плотной бумаги, точилка и стакан с водой для акварели, на случай, если заказчик попросит цветной портрет. Хван не был уверен, что справится с цветным за пять минут, но Феликс сказал: — На месте разберёшься. Ты ж художник. Тысяча вон. Хёнджин до сих пор не мог смириться с этой цифрой. Его полотна уходили с выставок за суммы с шестью нулями, а тут — цена одного стакана молока. Смехотворно. Унизительно. Когда Феликс впервые озвучил эту идею, Хёнджин поперхнулся чаем и заявил, что лучше будет бесплатно раздавать портреты, чем брать за них «подачку». На что Феликс резонно возразил: — Бесплатно — не поймут. Подумают, что ты дурачок, а за тысячу — значит, стоящая вещь. Если дороже будет, то не возьмёт никто. Тут не сильно много ценителей. Минхо, присутствовавший при этом разговоре, хмыкнул и заметил, что «для художника, который морковь перепутал с сорняками, тысяча — нормальный тариф». В общем, цену утвердили большинством голосов, и Хёнджину оставалось только недовольно пыхтеть и рисовать. И вот теперь, улыбаясь каждому заказчику, он внутри боролся с мелким, стыдным, но настойчивым желанием пририсовать каждому что-нибудь не то: суровому мужику — нос подлиннее, румяной тётке — глаза по пять копеек, мальчишке с веснушками — уши, увеличенные раз в сто. Просто чтобы хоть как-то отомстить за эту тысячу вон. Но каждый раз, когда рука уже готова была дрогнуть и вывести карикатурную черту, Хёнджин поднимал глаза и видел Феликса. Тот сиял так, будто не сыром торговал, а по меньшей мере путёвками в рай, и каждые пять минут оборачивался к столику художника, чтобы подбодрить его широкой, солнечной улыбкой или показать большой палец. Хёнджин выдыхал, сглатывал язвительность и продолжал рисовать честно. Только бубнил себе под нос что-то вроде «тысяча вон, тысяча вон, за миллионы продавал, а теперь тысяча вон», но так тихо, чтобы никто не слышал. Очередь к его столику, поначалу скромная, постепенно росла. Деревенские, поохав над странными картинами и попробовав творог, всё же признавали в парне талант, когда он за несколько минут выхватывал на бумаге чьё-то лицо с удивительной точностью. Сейчас перед ним сидела девочка лет семи с козлёнком на руках. Козлёнок — белый, пушистый, с розовым бантом на шее — вертелся как волчок, и портрет вышел слегка размытым, но девочка осталась довольна: она увидела на бумаге себя, а размытость объяснила тем, что «это мы с Милкой в движении». — Следующий! — объявил Хёнджин, и на стул тяжело опустился дед в соломенной шляпе. — Меня рисуй, — потребовал он. — Только ты мне главное морщины не сглаживай. Я их заработал, понял? И чтоб я был как этот твой петух, только красивше. Художник кивнул, стараясь не рассмеяться, и взялся за карандаш. Дед сидел смирно, но всё время бубнил про урожай, про погоду, про то, что молодёжь нынче не та. Хван слушал вполуха и рисовал. Краем глаза он видел, как Феликс, разобравшись с очередным покупателем, подошёл ближе и теперь стоял у него за спиной, подавая то карандаш, то точилку. Их пальцы то и дело соприкасались, будто случайно. Но Хёнджин уже знал: ничего случайного в этих прикосновениях не было. — Готово, — сказал он, поворачивая портрет к заказчику. Дед долго смотрел, склонив голову к плечу. Потом хмыкнул: — Ну, похож. Даже слишком. А петушиного во мне маловато вышло. — Я добавил благородства, — пояснил Хёнджин. — Ладно, сойдёт, — дед полез в карман и выложил на стол мятую тысячу вон. — Держи, художник. И корову мою нарисуй как-нибудь. У неё тоже характер имеется. Он ушёл, а Феликс наклонился к самому уху Хёнджина и шепнул, обдавая теплом: — У тебя талант делать людей счастливыми, художник. Даже этого ворчуна. Брюнет покраснел и поправил прядь волос, стараясь скрыть смущение. Сердце колотилось где-то в горле, и он подумал, что никогда в жизни не чувствовал себя таким… нужным. Не оценённым, не талантливым, не подающим надежды, а просто нужным. Здесь, на этой ярмарке, среди сыра и кроликов, его карандаш приносил радость не галеристам, а обычным людям. И это было странно, ново и почему-то гораздо важнее всего, что он делал в городе. В этот момент к столику подошла семья — мужчина лет пятидесяти в помятом льняном пиджаке, его жена в светлом сарафане и девочка лет десяти с двумя косичками. Жена держала корзинку, в которой уже лежали головка сыра и банка мёда, видимо, купили у соседнего павильона. Мужчина рассеянно оглядывался, явно не понимая, куда попал. Его машина сломалась на трассе в нескольких километрах отсюда, и, пока её чинили, они решили прогуляться по ярмарке — за свежими продуктами и деревенским колоритом, который так любила жена. Девочка же сразу потянула родителей к столику с портретами. — Папа, я хочу портрет! — заявила она, указывая на Хёнджина. — Сейчас, солнышко, — мужчина достал бумажник и уже собирался заплатить, но его взгляд вдруг зацепился за картины на стендах. Он замер. Потом снял очки, протёр их и надел снова. — Простите… — пробормотал он, отходя от семьи и приближаясь к стендам. — Это что, оригиналы? Феликс, заметив потенциального ценителя, тут же подлетел, едва не опрокинув корзинку с яйцами: — Оригиналы, оригиналы! Местный художник, всё с натуры. Вон та курица, между прочим, покусала его лично. А вон тот пейзаж — наше поле на рассвете. А сыр пробовали? У нас творог отменный! Но галерист — а это был именно он, владелец небольшой, но престижной галереи в центре Сеула, которая славилась тем, что открывала художников-самоучек, Кан Донхён, — его уже не слушал. Он водил носом по холстам, как охотничий пёс, взявший след. Его лицо выражало священный ужас и восторг одновременно. Он узнавал манеру, он видел школу, он чувствовал ту самую сырую, непричёсанную правду жизни, которую так давно искал и не находил в вылизанных столичных работах. — Нео-аграрный гиперреализм… — выдохнул Феликс, но мужчина будто его не слышал. Он Скользил взглядом по многочисленным полотнам. За три дня, которые были у Хвана, на подготовку этой мини-выставки, художник превзошёл сам себя. Он успел подготовить около десятка разных по размеру полотен, изображавших сельскую жизнь. Здесь был синий трактор, косивший клевер, то самое дерево у реки, толпа местных фермеров, обменивающихся свежими сплетнями, какая-то девушка бесстрашно скачущая по золотым полям и многое другое. — Здесь есть примитивистская дерзость! Сырая экспрессия! Кто автор? — мужчина заозирался по сторонам, стараясь найти создателя этих работ. Феликс гордо ткнул пальцем в Хёнджина, который в этот момент как раз заканчивал портрет девочки. Та хихикала, пока он рисовал ей бантики — ровные, пышные, с тенями, как у настоящей принцессы. Галерист подскочил к столику, чуть не опрокинув банку с карандашами. — Молодой человек, у вас талант! Ваши работы — это манифест! Вы обязаны выставить эти работы в моей галерее в Сеуле! Это честь для вас. Вокруг начал собираться народ. Местные фермеры, которые до этого лишь посмеивались над «мазнёй», попутно пробуя сыр и прицениваясь к кроликам, теперь прислушивались, что говорит этот столичный тип. А тот уже разливался соловьём, пересыпая речь терминами вроде «деконструкция пасторального дискурса» и «постмодернистская ирония над аграрным мифом». — Чего? — переспросил один из фермеров, рослый мужчина с обветренным лицом, который как раз держал в руках горшочек с творогом. — Ты по-человечески скажи. Это чё, красиво, по-твоему? — Это не просто красиво! — воскликнул галерист. — Это правдиво. Художник смотрит на вашу жизнь со стороны и показывает её подлинность! — Какую подлинность? — не унимался фермер. — У него курица злая, как моя тёща. А корова вообще с грустными глазами. Наши коровы так не выглядят! Я свою Зорьку каждый день вижу, у неё глаза весёлые, потому что она сено жуёт, а тут — прям плачет корова. — Это художественный образ! — взвился галерист. — Образ одиночества и тихой скорби. — Да какое одиночество? У неё тут кролики под боком, петух орёт, она жуёт и радуется! — фермер повернулся к Хёнджину. — Ты, парень, с натуры-то рисовал? Ты в глаза ей смотрел? — Смотрел, — тихо ответил Хван, поднимаясь из-за столика. — И видел то, что увидел. Спор разгорался. Феликс попытался встрять с примирительной речью, но его низкий бас потонул в нескончаемом гомоне. Минхо, который как раз закончил взвешивать очередного кролика, вытер руки о фартук и подошёл ближе, но вмешиваться не стал — просто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но Хёнджин знал: он слушает. Художник чувствовал, как внутри нарастает знакомая тошнота — та самая, что душила его на столичных сборищах, когда его работы обсуждали и обесценивали так, будто его самого здесь не было, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Злость. За себя, за Феликса, который так старался, придумывал эту табличку, тащил сюда всё это. За Минхо, который доверил ему свой павильон. — Можно мне сказать? — негромко произнёс он, и гомон стих. Даже галерист умолк. Хёнджин оглядел собравшихся: фермеров, их жён, детей, Феликса с тревогой в янтарных глазах и Минхо — тот стоял, прислонившись к столбу, и смотрел внимательно, без обычной насмешки. Солнце освещало его лицо, и Хван вдруг подумал, что старший Ли, наверное, тоже когда-то вот так стоял перед Джисоном — и ждал. Ждал слов, которые так и не прозвучали. — Гегель сказал: «Когда все мыслят одинаково, значит не мыслит никто», потому нет смысла спорить об искусстве. В нём каждый видит то, что хочет видеть, — начал он, и его голос окреп. — Вы, — он кивнул фермерам, — считаете меня чудаком, который неправильно рисует коров. Вы, господин галерист, называете мои работы терминами, общими для сотни других художников. Кто же мыслит верно? Может, только корова Маргарита, которая просто жуёт и никого не осуждает. Она смотрит и принимает мир как есть. Я стараюсь делать так же. Так же, как корова Маргарита. Просто проживать дни и делать то, что должно. Маргарита ни к кому не лезет, и к ней никто не лезет просто так. Вот и вы все отстаньте от меня и от моих работ! Повисла тишина. Такая глубокая, что стало слышно, как в клетке шевелится кролик. Фермер, споривший с галеристом, почесал затылок, кто-то хмыкнул. Женщина в цветастом платке, которая купила кролика, закивала. А потом раздался знакомый хрипловатый голос. — Слышь, Феликс? — Минхо отлепился от столба и не спеша подошёл ближе. — Наш городской сравнил нас всех с коровой. Впервые дельную вещь сказал. Мыслит — точно Маргарита. По толпе прокатился смешок. Феликс, который до этого замер в напряжении, сжимая в руке ломтик сыра, который так и забыл отдать покупателю, расплылся в улыбке и пихнул Хёнджина плечом: — Ну ты даёшь! Я чуть не поседел! А ты — «Гегель сказал»… — он шумно выдохнул и, понизив голос, добавил: — Я думал, тебя сейчас закидают творогом. — Творогом? — переспросил брюнет, чувствуя, как отпускает напряжение. — Ну да. У нас творог жирный, хорошо лепится, — и Феликс, не выдержав, захохотал своим низким, раскатистым смехом. Галерист, оправившись от изумления, снова бросился к художнику. Теперь в его глазах горел не только профессиональный азарт, но и что-то похожее на уважение: — Я не шутил про выставку! У меня своя галерея в Сеуле. Мы сделаем вам персональную экспозицию. Ваши работы должны увидеть. Вот моя визитка. Позвоните мне в ближайшее время. Хёнджин взял карточку. Плотная, с золотым тиснением, с именем «Кан Донхён» и адресом где-то в районе Инсадона. Его пальцы чуть дрогнули. Он поднял глаза на Феликса — тот смотрел с поддержкой, но в глубине янтарных глаз пряталась тревога, та самая, что поселилась там после вопроса «ты не исчезнешь?». — Я подумаю, — сказал Хван, опуская визитку в нагрудный карман. — Спасибо за предложение. Галерист закивал, отошёл к семье. Девочка на прощание помахала Хёнджину своим портретом, а её мать, проходя мимо прилавка, прикупила ещё и горшочек сметаны — всё-таки ярмарка. Толпа начала рассасываться, обсуждая услышанное. Кто-то из фермеров, проходя мимо, хлопнул Хёнджина по плечу: «Ты это, парень… корову-то повеселее нарисуй. Но вообще молодец». И ушёл, унося с собой баночку творога. Феликс выдохнул и тихо, только для Хёнджина, произнёс: — Ты их всех сделал. И Гегеля какого-то зачем приплёл. — Гегель был необходим для драматического эффекта, — уголок губ Хвана дёрнулся в улыбке. — Ага, — Феликс вдруг взял его за руку, быстро, под столом, чтобы никто не заметил. Его ладонь была тёплой и чуть влажной — от волнения или от жары. — Только пообещай, что если надумаешь с выставкой — скажешь мне. Сразу. — Обещаю. Их пальцы переплелись на несколько секунд — такие разные: мозолистые, крепкие пальцы блондина и тонкие, но уже не такие холёные, как раньше, пальцы художника. А потом Феликс отпустил его, прокашлялся и уже громко объявил, поворачиваясь к новым посетителям: — Портреты! Портреты в цену стакана молока! И сыр не забудьте, у нас лучший сыр в округе! Спешите видеть, пока художник не уехал покорять столицу! Хёнджин покачал головой, но улыбка не сходила с его губ. К концу ярмарки, когда солнце начало клониться к закату и длинные золотые лучи легли на прилавки, поток посетителей схлынул. Кое-где уже начинали сворачивать палатки. Минхо упаковывал пустые банки в ящик, попутно пересчитывая выручку. Кроликов распродали всех, куриц — двух из трёх, осталась одна, самая пушистая, которую никто не взял, и она теперь сидела в ящике, тихо покудахтывая. Яйца кончились, сыра осталось две головки, творог разошёлся подчистую. Ярмарка удалась. К столику Хёнджина, который как раз собирал карандаши и потягивал затёкшую спину, подошёл Минхо. Вид у него был задумчивый, и он как-то неестественно долго переминался с ноги на ногу, прежде чем заговорить. В руках он держал пустую корзинку из-под яиц. — Слышь, художник. Ты это… можешь Розочку нарисовать? — Козу? — удивился Хван, откладывая карандаш. — Ну да. Для календаря фермерского. У нас каждый год календарь с животными, а в этот раз Розочка юбилей празднует — пять лет, как у нас. Хочу её портрет, — Минхо прокашлялся и добавил уже тише, глядя куда-то в сторону: — Только чтоб без этих твоих скорбных глаз. Пусть весёлая будет. Она, когда капусту жуёт, вроде как улыбается. Художник переглянулся с Феликсом, который как раз запихивал в коробку последние баночки из-под сметаны. Тот замер, глядя на старшего брата с выражением крайнего умиления, и молча показал Хёнджину большой палец. — Конечно, нарисую, — сказал брюнет, беря чистый холст. — Розочку — весёлой, с улыбкой, обещаю. — Ну-ну, — буркнул Минхо и отошёл. Но Хёнджин успел заметить, как уголки его губ подрагивают вверх. Почти как у Маргариты — только без грусти. И подумал: может, именно так выглядит благодарность Ли Минхо. Феликс, закончив с коробкой, снова подошёл и положил руку на плечо художника. Тепло его ладони пробилось сквозь тонкую ткань рубашки, и Хёнджин на мгновение прикрыл глаза, запоминая этот момент. — Ты правда подумаешь? — тихо спросил Феликс, и его пальцы чуть сжались на плече Хвана. — Про выставку. Художник открыл глаза и встретил его взгляд. В янтарных глазах снова плескалась. — Правда, — ответил он. — Я не дам ответа, пока мы не поговорим. Ты узнаешь первым. Феликс кивнул, не до конца успокоенный, но всё же улыбнулся — мягко, краешком губ. Его рука скользнула с плеча вниз, и их пальцы на секунду переплелись. — И не уедешь прямо сейчас? — ещё раз проговорил блондин. Хван решительно махнул головой. Он не уедет ни сегодня, ни завтра ни через неделю. Минхо, который уже отошёл на несколько шагов, обернулся. Его взгляд скользнул по нагрудному карману Хёнджина, где лежала визитка, потом по лицу младшего брата, и он отвернулся, ничего не сказав. Ли вернулся к прилавку, взял пустой ящик из-под сыра и вдруг замер. Его спина напряглась. Художник, подняв глаза, увидел, как Минхо смотрит куда-то в толпу, туда, где у лотка с мёдом стоял мужчина в тёмной кепке, примерно того же роста и комплекции, что и Джисон. Всего секунду. Мужчина обернулся — это оказался незнакомый фермер с обветренным лицом, — и Минхо отвёл взгляд. Его пальцы, сжимавшие край ящика, разжались. Он поправил кепку, резче, чем обычно, и продолжил собирать вещи, но теперь двигался медленнее, словно что-то внутри него сбилось с ритма. Хёнджин переглянулся с Феликсом. Тот тоже это заметил. В его янтарных глазах мелькнуло беспокойство, но он ничего не сказал, только поджал губы и принялся сворачивать оставшийся сыр с удвоенным усердием. И тут Хван увидел его. В нескольких шагах от павильона, где только что стоял незнакомец, теперь замер Джисон. Выглядел он, мягко говоря, не очень. Простая белая футболка, помятая после перелёта, джинсы, кепка, низко надвинутая на лоб, видимо, чтобы не быть узнанным. Рядом с ним стоял небольшой чемодан на колёсиках. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на Минхо — на его спину, обтянутую фланелевой рубашкой, на то, как он ставит ящик на землю, на то, как его плечи чуть опущены после того, что он только что пережил, сам того не осознавая. — Что ты увидел? — Феликс проследил за его взглядом и тоже замер. — Это что, Хан? Хван молча кивнул, в горле вдруг пересохло. Джисон, заметив, что его раскрыли, на секунду прикрыл глаза, словно собираясь с духом, а потом быстрым шагом направился к павильону. Он не бежал, но шёл так решительно, будто до этого не ходил два часа кругами по ярмарке, прячась за палатками и притворяясь, что разглядывает банки с мёдом и прочие товары, а теперь увидел, что они сворачиваются, и понял: сейчас или никогда. Они уедут. И он опять не успеет. — Минхо, — выдохнул он, подходя так близко, что можно было коснуться рукой. Минхо, который как раз наклонился за коробкой, замер. Медленно, очень медленно выпрямился и повернулся. Их взгляды встретились. Солнце уже клонилось к закату, и длинные золотые лучи падали прямо на них — на замершего Хана с дрожащими губами и на Минхо, чьё лицо застыло, как маска. Гаечного ключа у него в руках не было, но Хёнджин мог поклясться, что видел, как его пальцы сжались в кулак и тут же разжались. — Здравствуй, — произнёс Джисон, и его голос, обычно уверенный, прозвучал как-то очень тихо, почти жалобно. — Я приехал. Минхо молчал. Его лицо было непроницаемым, но художник, который за последние дни научился читать его микрожесты, заметил, как дрогнула жилка на его шее. Как он сглотнул, прежде чем заговорить. — Вижу, — ответил он. Голос был ровным, но слишком тихим для обычного Минхо. — Зачем? Джисон сделал ещё полшага вперёд. Он явно готовился к этому разговору — в самолёте, в аэропорту, всю дорогу на такси, — но сейчас все заготовленные слова, кажется, вылетели из головы. — Поговорить. Объяснить. Я... — он осёкся и беспомощно оглянулся на Хёнджина, словно ища поддержки. Хван ободряюще кивнул. Минхо проследил за его взглядом, и его глаза сузились. — Понятно. Художник уже в курсе, — это прозвучало не как обвинение, а как констатация факта. Усталая констатация. — Он помог мне решиться, — тихо сказал Джисон. — Я бы сам не смог. Хван почувствовал, как Феликс взял его за локоть, и они оба, не сговариваясь, сделали шаг назад. Потом ещё один. И ещё. Пока не оказались на другом конце павильона, достаточно далеко, чтобы не слышать разговора, но достаточно близко, чтобы видеть. Минхо скрестил руки на груди — его обычная защитная поза. Джисон что-то говорил, быстро, сбивчиво, иногда запинаясь, жестикулируя больше обычного. Минхо слушал. Его лицо оставалось каменным, но Хёнджин заметил, как постепенно опускаются его плечи — на миллиметр, на два. Как он перестал сжимать кулаки. Как однажды, когда Джисон замолчал, не в силах подобрать слова, Минхо сам что-то спросил — коротко, односложно, — и Джисон ответил, и по его щекам вдруг потекли слёзы, которые он поспешно стёр рукавом. — Как думаешь, он его простит? — шёпотом спросил Феликс, не отрывая глаз от брата. Брюнет посмотрел на Минхо, на то, как он вдруг медленно, очень медленно поднял руку и коснулся плеча Хана. Всего на секунду. Скупо, почти невесомо. Но Джисон вздрогнул, как от удара, и замер, боясь поверить. — Думаю, да, — тихо ответил он. — Со временем. Они ещё немного постояли, молча, не двигаясь, словно боялись спугнуть момент. Минхо убрал руку, но не отошёл. Джисон продолжал говорить — теперь спокойнее, медленнее, и Минхо слушал, не перебивая. Его лицо всё ещё было суровым, но что-то в нём изменилось. Какая-то трещина в броне, которую Хёнджин заметил ещё тогда, в гараже, когда Минхо рассказывал о тракторе и третьем глазе, теперь стала чуть шире. А потом Минхо вдруг кивнул — коротко, почти незаметно, — и отвернулся, подхватывая с земли коробку. Но не ушёл. Просто переставил её на прилавок и остался стоять рядом. — Собирай вещи, — бросил он Хану через плечо, и голос его прозвучал уже почти привычно — сухо, с лёгкой насмешкой. — Поможешь грузить. Раз приехал — отрабатывай. Джисон замер на секунду, осмысливая услышанное. А потом его лицо осветила такая улыбка, какой художник не видел у него никогда — даже на Бали, даже в самые расслабленные моменты. Это была улыбка человека, который два года носил камень на сердце и вдруг понял, что может его отложить. — Конечно, — выдохнул он. — Всё, что скажешь. Хоть навоз кидать. — Посмотрим на твои таланты, — отозвался Минхо, и в его голосе, кажется, промелькнула тень улыбки. Феликс выдохнул, и его пальцы на локте Хёнджина наконец расслабились. — Ну вот, — пробормотал он, и в его низком голосе послышалось облегчение. — Кажется, обошлось без навозной жижи. — До вечера ещё есть время, — заметил Хван, но губы его уже расползались в улыбке. — Не зарекайся. Они переглянулись и тихо рассмеялись. Солнце садилось за павильонами, красило небо в оранжевый и розовый. Ярмарка затихала. Где-то вдалеке мычала корова, наверное, та самая, с конкурса, которая не заняла первое место. Пахло вечерней свежестью, сеном и чуть-чуть — жжёным сахаром из палатки со сладостями. Минхо и Джисон стояли у прилавка, негромко переговариваясь, и между ними уже не было той пропасти, что разделяла их два года. Пропасть не исчезла — такие вещи не исчезают за один разговор, — но через неё был перекинут мост. Шаткий, едва намеченный, но мост. А визитка галериста так и лежала в нагрудном кармане Хёнджина, как напоминание о том, что рано или поздно придётся выбирать. Но сейчас, в этом закатном свете, с рукой Феликса, которая всё ещё лежала на его локте, и с обещанием нарисовать счастливую козу, выбор казался простым. А глядя на Минхо и Джисона — двух людей, которые два года не могли найти слов друг для друга, а теперь стояли рядом, разделяя один закат на двоих, — он почти верил, что даже самые сложные вещи можно исправить. До завтра. Как минимум — до завтра.