Там, где цветут огурцы

Двор фермы. Огород. Раннее утро, до завтрака.

Рассвет едва проклюнулся — небо было ещё сизым, с тонкой розовой полосой у горизонта. Трава посеребрилась росой, воздух был прохладным и звонким, каким бывает только в ранний час, когда даже птицы ещё не проснулись. Вернее, почти все: Адмирал уже восседал на своём заборе и, заметив Хёнджина, издал короткое вопросительное кукареканье, которое явно означало: «Ты? Сейчас? Добровольно?» Хёнджин и сам не верил, что добровольно. Но Минхо сказал «на заре, пока жара не началась», и в его голосе не было ни намёка на шутку. Прополоть грядку с морковью — проще некуда, сказал он. Даже ты справишься, добавил Минхо. И вот теперь Хёнджин стоял у края грядки, зевая так широко, что челюсть хрустела, и пытался осознать, как именно выглядит морковь. Морковь. Оранжевый корнеплод. В земле. Сверху — ботва. Какая именно ботва? Он вытащил телефон, но сигнала на огороде не было. Пришлось идти в дом за энциклопедией — старой, потрёпанной, которую Феликс нашёл где-то на полке и вручил со словами: «Тут всё написано, даже про кроликов». Энциклопедия пахла пылью и временем. Хёнджин уселся прямо на край грядки, пристроил книгу на коленях и принялся листать. «Морковь посевная… двулетнее растение… семейство зонтичные… листья многократно перисто-рассечённые…» Он поднял глаза на грядку. Листья. Зелёные. Многократно-рассечённые. Он перевёл взгляд на сорняк рядом. Тоже зелёный. Тоже рассечённый. Хёнджин застонал. Прошло полчаса. Солнце уже поднялось, роса начала испаряться, а брюнет всё сидел над грядкой, переводя взгляд с энциклопедической иллюстрации на реальность и обратно. Он выдернул одно растение — поднёс к картинке. Не похоже. Выдернул второе — тоже не то. Третье оказалось сорняком с таким красивым, изящным стеблем, что Хёнджин залюбовался. — Так, — пробормотал он сам себе. — Нужен системный подход. Системный подход, как известно любому творческому человеку, начинается с правильного настроя. Хёнджин сходил в дом и принёс этюдник. Поставил его прямо посреди грядки. Закрепил холст. Выбрал кисть. — Я просто задокументирую процесс, — объяснил он Адмиралу, который наблюдал за ним с забора с выражением крайнего скепсиса. — Искусство требует осмысления. Адмирал ничего не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Хёнджин наклонился к грядке, чтобы выдернуть очередной сорняк, и вдруг замер. На листе, прямо перед его носом, сидела тля. Крохотное, полупрозрачное существо с тонкими лапками и двумя чёрными точками глаз. Оно замерло, словно позируя. Свет играл в его тельце, как в крошечном витраже. — Микромир, — выдохнул Хёнджин. — Микромир скорби. Ты тоже здесь не по своей воле, да? Тебя тоже занесло сюда ветром, и теперь ты пытаешься выжить среди чужих листьев… Он схватил кисть. Время перестало существовать. Он не слышал ни Адмирала, ни скрипа двери, ни шагов. Тля на холсте росла, превращаясь в эпическое полотно — насекомое как символ одиночества, лист как вселенная, капля росы как слеза мироздания. Хёнджин работал с той самозабвенной сосредоточенностью, какая бывает только у настоящих творцов — и у людей, которые забыли, зачем вообще пришли на грядку. Он выпалывал сорняки машинально, не глядя, продолжая рисовать левой рукой, пока правая выдёргивала зелень из земли. Выдернуть, отбросить, мазок кистью, снова выдернуть. — Художник, — голос Минхо прозвучал как выстрел. Хван вздрогнул, выронил кисть и обернулся. Старший брат стоял у края грядки, уперев руки в бока. Он был в той же фланелевой рубашке и кепке, но что-то в его позе изменилось. Он не просто смотрел — он созерцал. Так, наверное, археологи созерцают руины древней цивилизации, пытаясь понять, как именно она погибла. — Да? — пискнул Хёнджин. — Ты закончил? — Я… почти. Осталось немного сорняков, и я… — Сорняков, — повторил Минхо и медленно, очень медленно обвёл взглядом грядку. Хёнджин проследил за его взглядом — и похолодел. Грядка являла собой идеальный порядок. Ровные ряды сорняков — пышных, зелёных, многократно рассечённых — тянулись к солнцу. Ни одного пропущенного. Ни одного выдернутого. А вокруг грядки, на земле, в траве, даже на этюднике лежали вырванные с корнем морковки. Оранжевые, бледные, тонкие и толстые — целая гора погубленного урожая. — Я… — начал брюнет. — Я могу объяснить. — Объясни, — Минхо скрестил руки на груди. — Видишь ли, морковная ботва и сорняки имеют схожие морфологические признаки. Многократно перисто-рассечённые листья. И энциклопедия… в энциклопедии недостаточно подробные иллюстрации. И тля… тля меня отвлекла. — Тля. — Да, — активно закивал головой брюнет. — Она сидела на листе. И я подумал, что это важный момент для документирования. Микромир скорби. Это будет новая серия. Я назову её… Минхо поднял руку, и Хёнджин осёкся. Старший брат ничего не сказал. Он просто развернулся и ушёл. Тишина после его ухода была оглушительной. Даже Адмирал замолчал. Хёнджин стоял посреди грядки, сжимая в одной руке кисть, в другой — выдернутую морковку, и думал, что, наверное, это конец. Сейчас Минхо вернётся с вилами или с ружьём. Или просто скажет: «Собирай вещи». Минхо вернулся через две минуты. С канистрой. — Это… — голос Хёнджина дрогнул. — Это бензин? — Навозная жижа, — ответил Минхо, ставя канистру на землю. — Топить буду. Тебя. — Минхо, я… — Ты. — Я больше никогда… — Никогда — это долго. Ты не справишься. — Я клянусь! — взвыл Хван, но Ли явно его уже не слушал. Он медленно, опасно наступал. — Я никогда больше не прикоснусь к грядке! — К грядке — верю, — кивнул всё же Минхо. — Но ты прикоснёшься к чему-нибудь ещё. К лопате. К вилам. К ведру. И везде будет то же самое. Из-за угла дома донёсся знакомый низкий смех. Феликс, оказывается, стоял там всё это время, прислонившись к стене и сжимая в руке телефон. Слёзы текли по его веснушчатому лицу — он беззвучно хохотал, боясь пропустить хоть слово. — Ой, не могу, — выдавил он, заметив, что его раскрыли. — Хён, не топи его. Да ладно, хён! Зато он нам перформанс устроил. Это же арт-объект! «Смерть урожая». Я сейчас в Фермер-Ток выложу — и к нам экскурсии потянутся! Будем билеты продавать! — Феликс, — одёрнул его Минхо, но в его голосе уже не было той ледяной суровости, что минутой раньше. Уголок губ дёрнулся. — Ты тоже хорош. Знал же, что он не справится. — Знал, — радостно согласился Феликс. — Поэтому и снимал. У меня теперь весь его путь задокументирован. От лужи до морковки. Сериал «Городской в деревне», сезон первый, серия четвёртая. — Ты снимал?! — возмутился художник. — А то. Ты когда тлю рисовал, у тебя язык был высунут. Это золото. Хёнджин хотел возмутиться, но вместо этого неожиданно для себя фыркнул. А потом ещё раз. А потом они уже втроём — Феликс в голос, Хван сквозь стон, и даже Минхо, кажется, тихо хмыкнул — стояли над погибшей грядкой и смеялись. — Ладно, — сказал наконец старший брат, отсмеявшись первым. — Морковь ты убил. Но завтрак сам себя не приготовит. Феликс, накорми это недоразумение. А ты, — он ткнул пальцем в брюнета, — сегодня работаешь со мной. Без грядок и без энциклопедий. — И без тли? — уточнил Хван. — И без тли, — подтвердил Минхо и, подхватив канистру, зашагал обратно к сараю. Но на полпути обернулся и бросил: — А картина ничего. Тля похожа. Только глаза грустные, как у тебя. И скрылся за углом. Хёнджин перевёл взгляд на Феликса. Феликс — на Хёнджина. И они снова расхохотались. — Слышал? — выдохнул младший брат, вытирая слёзы. — «Картина ничего». Это он тебя почти похвалил. Ты на пути к успеху, художник. — Я поклялся не прикасаться к грядкам, — напомнил Хёнджин. — А к грядкам больше и не надо. Там уже ничего не растёт. И, всё ещё посмеиваясь, они двинулись к дому — завтракать, отогреваться и готовиться к новому дню, который, судя по всему, обещал быть не менее катастрофичным.

Двор фермы. Крыша курятника. Утро, после завтрака.

Завтрак после морковной катастрофы прошёл в странном, почти сюрреалистическом ключе. Феликс поставил на стол блинчики — те самые, пышные, золотистые, и Хёнджин, всё ещё не отошедший от пережитого ужаса, съел четыре штуки, прежде чем осознал, что его не убили. Минхо молча пил американо и читал газету, как ни в чём не бывало. Только когда художник потянулся за пятым блинчиком, старший брат опустил газету ровно настолько, чтобы поверх неё было видно его прищур, и произнёс: — Аппетит у тебя деревенский. Жаль, руки пока городские. И снова уткнулся в газету. Феликс под столом показал Хёнджину большой палец — мол, это хороший знак. Теперь, спустя полчаса, Хван стоял посреди двора и размышлял. До работы с Минхо оставалось немного времени — старший брат сказал «жди у сарая, как солнце поднимется», а солнце пока только кралось над горизонтом. Можно было успеть сделать важное дело. Например, проверить телефон. В комнате сеть не ловила почти никогда — только в той нелепой позе на столе, с вытянутой рукой. Но за последние дни Хёнджин успел заметить: на улице, особенно если подняться повыше, полоски оживали. Место с лучшим сигналом он вычислил ещё вчера, когда полез на крышу сарая за укатившимся тюком. Курятник. Его низкая, покатая крыша, покрытая старым шифером, была идеальной точкой: не слишком высоко, чтобы лезть было страшно, но достаточно, чтобы сигнал пробивался сквозь помехи. Он взял в сарае кусок мешковины — для защиты. Крапива у забора, в которую он рухнул в один из первых дней, всё ещё росла там же, и воспоминания о её жгучих объятиях были слишком свежи. Мешковина пахла пылью и сухой травой, но Хёнджин уже не морщился от таких запахов. Он перекинул её через плечо и направился к курятнику. Адмирал стоял на своём обычном посту — у входа, на низкой жёрдочке. Завидев художника, он наклонил голову набок, и его жёлтый глаз блеснул в утреннем свете. — Я просто на крышу, — сообщил ему Хёнджин, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Никаких яиц. Никаких натюрмортов. Честное слово. Адмирал издал короткое, горловое кудахтанье — не угрожающее, скорее, скептическое. Но с места не двинулся. То ли привык, то ли действительно проникся уважением после портрета его супруги. — Спасибо, — пробормотал Хёнджин и, обойдя петуха по широкой дуге, приставил к стене курятника старую лестницу, которую заметил ещё вчера. Крыша встретила его утренней прохладой и лёгким ветерком. Он расстелил мешковину на коньке, уселся, вытянул ноги и достал телефон. Две полоски. Две! Почти широкополосный доступ. Уже неплохое начало дня. Он нажал кнопку видеозвонка. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. На пятом экран мигнул, и возникла картинка. Джисон лежал в гамаке, подвешенном между двумя пальмами. За его спиной переливалось изумрудное море, а небо было такого пронзительно-голубого оттенка, какой Хёнджин видел разве что на палитре. Сам музыкант был облачён в лёгкую гавайскую рубашку, расстёгнутую на груди, нелепую соломенную шляпу с широченными полями и тёмные очки в золотой оправе. В одной руке — высокий стакан с чем-то разноцветным, в другой — бамбуковая трубочка, из которой он лениво потягивал коктейль. Где-то рядом тихо играла музыка — что-то расслабленное, с перезвоном колокольчиков. — О! — Джисон оживился, заметив друга. — Хёнджин! Ты сменил дислокацию. Теперь ты на… погоди, это что, курятник? — Крыша курятника, — подтвердил Хёнджин, придерживая телефон так, чтобы в кадр попадало и его лицо, и кусочек шифера. — Здесь лучший сигнал. — Прогресс. В прошлый раз ты стоял на столе, как балерина на пуантах. Теперь ты на курятнике. Ещё неделя — и будешь ловить сеть на верхушке дерева, как шаман. Кстати, я читал про одного дзен-мастера, который медитировал на сосне… — Джисон, — перебил его Хёнджин. — Что? — Я сижу на крыше курятника с утра пораньше. Меня чуть не утопили в навозной жиже. Пожалуйста, без дзен-историй. — Чуть не утопили в навозной жиже? — Джисон приподнял очки, и его брови поползли вверх. — Звучит как начало отличной истории. Рассказывай. Хёнджин вздохнул и рассказал обо всех событиях, которые пережил за этот короткий срок проживания на ферме. Жалоба Джисону стала своего рода ритуалом, странным, почти терапевтическим. Как будто, выговариваясь другу, он мог разложить свою деревенскую жизнь по полочкам и убедиться, что она всё ещё поддаётся осмыслению. — Меня обдало выхлопной трубой трактора. С ног до головы. Мне кажется, я до сих пор пахну соляркой, хотя мылся дважды. — Трактор — это святое, — философски заметил Джисон и отхлебнул из стакана. — Он очищает. У меня после трактора тоже аура прочистилась. Я потом три песни за вечер написал. — У меня пока ни одной работы, — мрачно отозвался Хёнджин. — Потому что потом меня клюнула курица. — Курица? — Джисон внезапно подобрался и даже сдвинул очки на лоб. — Погоди. Чёрная такая, с алым гребнем? Наглая? — Ты знаешь эту курицу?! — Чувак, — Джисон расхохотался, и его гамак закачался. — Я прожил на этой ферме почти месяц. Её знают все в радиусе десяти километров. Она покусала почтальона, двух страховых агентов и меня, трижды. Она легенда. Гордость фермы. Ты не первый и не последний. Хёнджин моргнул. Месяц. Джисон сказал «почти месяц». А Минхо говорил — «пару недель». Он уже открыл рот, чтобы ухватиться за это несоответствие, когда Джисон продолжил — и новая деталь заставила художника забыть о сроках. — А что с портретом? — спросил музыкант, и его голос вдруг изменился. Он всё ещё улыбался, но улыбка стала какой-то слишком старательной. — Ты начал рисовать — и что? Понравилось ему? — Я нарисовал эту курицу. Вечером, после всего. Вложил всю свою боль, всё унижение. Назвал «Мегера». — И? — И Минхо сказал: «Похоже. Только глаза злые. Как настоящая». В трубке повисла тишина. Джисон перестал улыбаться. Его пальцы, державшие стакан, замерли. Соломенная шляпа съехала набок, но он не поправлял её. Он смотрел куда-то в сторону, за край экрана, и в его лице появилось что-то, чего Хёнджин никогда раньше не видел. Не грусть — скорее отстранённость. Как будто он смотрел на что-то очень далёкое, что было видно только ему одному. — Он так сказал? — переспросил Джисон тихо. — Да. Слово в слово. Я до сих пор не уверен, комплимент это или оскорбление. Джисон медленно покачал головой, и его шляпа окончательно съехала на плечо. Он снял её, отложил в сторону и отпил из стакана — длинно, медленно, словно пытаясь смыть что-то в горле. — Это комплимент, Хван. Высшая похвала от Ли Минхо. Он мне за всё время ни разу такого не говорил. — Вообще ни разу? — Вообще. Я ему спел песню, которую написал здесь же, на ферме. Знаешь, что он сказал? «Нормально. Кровь из ушей не идёт». И всё. А тебе — «похоже, как настоящая». Прогресс, художник. Ты ему нравишься. Реально нравишься, — голос музыканта изменился, в нём стали явно прослеживаться то ли истеричные, то ли язвительные нотки. Вот он. Момент. Хёнджин чувствовал это — трещину в броне, крошечную, но достаточную, чтобы просунуть лезвие и надавить. Он набрал воздуха. — Знаешь, он мне про тебя рассказал, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. Джисон замер. — Что рассказал? — Про козу, про трактор и про третий глаз. Про то, как ты кланялся трактору. Рассмешил меня до слёз. Я думал, он вообще не умеет шутить, а он… он так о тебе рассказывал, словно ты был ему по-настоящему… важен. Хан молчал. Его лицо застыло, и впервые за весь разговор он не пытался заполнить паузу шуткой или дзенской мудростью. Он просто ждал, как ждут удара. — А ещё он сказал, что ты жил здесь «всего пару недель», — продолжал Хёнджин. — А ты сейчас сказал «месяц». Кто из вас врёт? — Никто не врёт, — отозвался Джисон глухо. — Он просто… по-своему считает. Пару недель — это сколько мы были… — Он осёкся и прикусил губу. Солнцезащитные очки соскользнули с его носа, и он не стал их поправлять. — Сколько вы были — что? — тихо спросил Хёнджин. Музыкант долго смотрел в сторону, потом снял очки и потёр переносицу — медленно, устало. — Ты же уже понял, не дурак. Ты художник и видишь то, чего другие не видят. — Я хочу услышать от тебя, — настаивал Хван. — Зачем? — Потому что Минхо до сих пор носит это в себе, — выпалил Хёнджин. — Потому что он сказал мне: «городские всегда уезжают, как перелётные птицы, только грязь после них остаётся». Он думает, что был для тебя просто… частью сельского колорита, как лопата, как трактор. Как что-то, что можно использовать и забыть. Лицо Джисона дрогнуло. Он закрыл глаза, и Хёнджин впервые за всё время их дружбы увидел, как с него слетела вся напускная расслабленность. Не осталось ни дзена, ни Бали, ни коктейля с зонтиком. Остался только человек — растерянный, виноватый, сломленный. — Это не так, — произнёс он едва слышно. — Это совсем не так. — Тогда расскажи. Джисон отставил коктейль. Снял шляпу. Провёл ладонью по волосам — длинным, каштановым, собранным в небрежный пучок. — Мы не «спелись», как Феликс говорит. Мы… — он запнулся, подбирая слово. — У нас был роман. Настоящий. Я приехал туда с разбитой головой после провального альбома и дурацкого разрыва с лейблом, думал — отсижусь пару дней и дальше по делам. Но потом я встретил Минхо. И всё пошло не по плану. Он замолчал, глядя куда-то вдаль — туда, где пальмы сменялись океаном, но видел Хан, кажется, совсем не их. — Минхо был… другой. Не как все, с кем я встречался. Никаких игр, никаких намёков. Если я делал что-то не так, он говорил: «Не так». Если я делал правильно, он просто молча кивал. Я ради этого кивка готов был горы сворачивать. Я написал ему песню. Ты знаешь трек «Empty Fields»? Это про него. Про нас. Хёнджин знал этот трек. Медленный, тягучий трек, совсем не в духе Джисона. Без бита, почти а капелла, лишь с одной гитарой. Критики называли его «самой пронзительной работой года» и гадали, кто же стал музой. Теперь пазл сошёлся. — Почему ты уехал? — тихо спросил Хван. — Потому что контракт. Потому что тур. Потому что я думал, что так будет лучше — быстро, чисто, без долгих прощаний, — Джисон запнулся. Даже через экран было заметно, как слегка подрагивают его руки, как он всё ещё переживает это расставание. Хёнджин лишь подумал про себя о том, насколько эгоистичным на самом деле он был по отношению к Джисону. Как он мог не заметить этого? Почему не поддержал? Да, пусть они и не видятся с Ханом 24/7 и не знают всех подробностей жизни друг друга, но ему всегда казалось, что именно он — этот взбалмошный музыкант, помешавшийся на гармонии, является его лучшим другом. — Я убедил себя, что это ничего не значило, — продолжил объяснять Джисон. — Что это был просто ретрит, а он — часть экзотики. Я даже сообщение отправить толком не смог. Просто: «Спасибо за всё, ты помог мне найти себя», — горько усмехнулся Хан. — Какая пошлость. Какая трусливая, жалкая пошлость. Он замолчал. Где-то рядом с гамаком пролетела птица — яркая, тропическая, совершенно неуместная в этом разговоре. Джисон проводил её взглядом и продолжил: — Я потом полгода не мог писать. Ни строчки. Сидел в студии, смотрел на микрофон и видел только его. Как он стоит в дверях хлева, вытирая руки ветошью. Как читает газету. Как чинит свой дурацкий плуг. Я звонил ему — раз, два, три. Он не брал трубку. А потом я перестал пытаться. — Ты всё ещё его любишь? — спросил Хёнджин, хотя ответ уже был ясен. Джисон не ответил. Но его молчание сказало больше, чем любые слова. — Он уверен, что был для тебя «частью экзотики», — повторил брюнет. — Ты должен ему сказать. Объяснить нормально, почему уехал тогда. — Я не могу. — Можешь, — твёрдо проговорил Хван. — Ты приезжаешь через пару дней, на ярмарку. Ты сам говорил. — Я не знаю, смогу ли я посмотреть ему в глаза, — честно признался Джисон. — Сможешь, — Хёнджин сам не знал, откуда взялась вся эта уверенность. Просто что-то внутри так и требовало от него хоть какого-то действия. Раз он не поддержал Хана тогда, значит он сделает это сейчас. — Я помогу тебе, но ты должен ему сказать. Потому что он заслужил знать правду. И потому что… — он помедлил, — потому что он, кажется, всё ещё ждёт. Джисон поднял глаза. Они блестели — может быть, от солнца, может быть, нет. — Ты изменился, Хёнджин, — шмыгнув носом, Хан выдавил их себя лёгкую улыбку. — Раньше ты бы не стал лезть в чужие дела. — Раньше я не жил на ферме, где петух — мой личный враг, корова — критик, а курица позирует лучше, чем некоторые модели, — Хван улыбнулся ему в ответ. — Деревня меняет людей. — Да, — тихо согласился Джисон. — Меняет. Связь снова начала подводить — изображение зарябило, полоски сигнала задрожали. Но перед тем как экран погас, Джисон успел сказать: — Передай ему, что я приеду. И что… я хочу поговорить. По-настоящему. Экран погас. Хёнджин остался сидеть на крыше курятника, сжимая телефон, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Тайна, которая мучила его несколько дней, наконец раскрылась. Но легче не стало. Наоборот — теперь он нёс в себе чужую боль. Боль Минхо, оставленного без объяснений. Боль Джисона, который так и не смог попрощаться. И где-то между ними — Феликс, который всё это время был рядом, всё видел и молчал. — Ну и что мне теперь с этим делать? — спросил он в пустоту. Адмирал внизу издал короткое кукареканье — не грозное, не вопросительное, а какое-то умудрённое. Словно говорил: «Ты здесь уже несколько дней, художник. Пора бы понять: на этой ферме всё всегда оказывается сложнее, чем кажется». Хёнджин слез с крыши. Мешковину сложил. Лестницу отставил. Солнце уже поднялось, тени стали короче. Пора было идти к сараю — Минхо ждал. Но мысли о том, что он теперь знает, не уходили. Они пульсировали в висках, как вторая сердечная мышца. И Хёнджин впервые за долгое время подумал: «Я здесь не просто ради вдохновения. Я здесь ради чего-то большего. И, кажется, я только начинаю понимать — ради чего именно».

***

Утро выдалось на удивление продуктивным. Изгородь в дальнем загоне была починена, кролики — по крайней мере на ближайшее время — лишились своего тайного лаза, а Хёнджин не ударил себя молотком ни разу. Он был так горд этим достижением, что даже не сразу заметил, как Минхо, собирая инструменты, бросил короткое: «Нормально». Всего одно слово, но после того, что Хван успел узнать о старшем брате, оно прозвучало как фанфары. Теперь, когда солнце перевалило за полдень и жара стала невыносимой, Феликс встретил его у сарая. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и в его руке покачивалась фляга с водой. Лёгкая льняная рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, открывала загорелую шею и ключицы, усыпанные веснушками — теми же, что покрывали его щёки и переносицу. Светлые волосы, влажные после умывания, были зачёсаны назад, но несколько прядей уже выбились и упали на лоб. Он выглядел так, будто сошёл с какой-то пасторальной картины — не хватало только ягнёнка на руках и пастушьего посоха. Но когда он заговорил, иллюзия разбилась вдребезги: — Ну чё, художник, готов к настоящей работе? Хён сказал, ты сегодня молодец, заслужил что-то полегче. Так что пошли, сено перекидаем. — Сено? — переспросил Хёнджин. — Это «полегче»? — А то. Никаких гвоздей, никакой моркови. Просто кидаешь тюки. Физический труд, свежий воздух, опять же компания приятная, — Феликс подмигнул и, не дожидаясь ответа, зашагал к сеновалу. Нужно было всего-то перетащить пяток тюков от восточной стены к западной, чтобы освободить место для нового сена, которое должны были подвезти к вечеру. Хёнджин, наученный горьким опытом, сразу отнёсся к заданию с подозрением. Первые два тюка они действительно перетаскали. Без происшествий, без падений, почти без ругани. Но на третьем Хван вдруг замер, упёршись спиной в штабель, и уставился в потолок, где в щели между досками пробивались тонкие нити солнечного света. — Ты чего? — Феликс обернулся, не выпуская тюк. — Я просто подумал… — художник прикрыл глаза и вдохнул запах сена. — Здесь так тихо. Так не похоже на то, к чему я привык. В городе ты никогда не бываешь один, даже в собственной квартире. Телефон, ноутбук, реклама за окном, сирены, соседи. Ты всё время кому-то что-то должен. А тут… тут я могу просто лежать и смотреть на пылинки. Он так и сделал — сполз со штабеля, раскинулся на сене лицом к потолку и действительно начал смотреть, как в солнечных лучах кружатся пылинки. Вид у него был такой умиротворённый, что Феликс не выдержал и расхохотался: — Ты чего разлёгся? Мы вообще-то работаем! — Я вдохновляюсь, — лениво отозвался Хёнджин и даже не пошевелился. — Между прочим, это важная часть творческого процесса. Художник должен созерцать. — Ага, созерцай, — Феликс сгрузил тюк и, усмехаясь, подошёл ближе. — Только не жалуйся потом, что хён тебя опять на навоз отправил. Однако протестовать активнее он не стал, вместо этого — брюнет почувствовал по едва уловимому движению воздуха — Ли уселся рядом. Прямо на сено, скрестив ноги. Близко. Пожалуй, ближе, чем требовалось. Его колено почти касалось самого Хёнджина. — Ну и о чём ты созерцаешь? — спросил он, и в его низком голосе послышалась улыбка. — О городе. О том, как странно отсюда, из тишины, вспоминать шум. — Расскажи, — попросил блондин, и это прозвучало не как вежливость, а как искренний интерес. Хван задумался. Потом начал — медленно, подбирая слова: — У меня там студия. Большая, с панорамными окнами. По утрам туда заливало солнцем, и я думал, что это красиво. А теперь понимаю: солнце было единственным настоящим, что там было. Всё остальное — просто вещи. Итальянский диван, виниловые пластинки, которых я никогда не слушал, просто коллекционировал. Бокалы для шампанского, из которых я пил с людьми, которых презирал. Художник скривил губы. Волна презрения к самому себе разлилась по его телу. — Я рисовал бедность, сидя в лофте за миллионы вон. Изображал чужую боль и продавал её за деньги. И все вокруг говорили, что я молодец. Что я «даю голос безгласным». А я просто… просто был частью всего этого, частью фальши. Феликс слушал молча. Не перебивал, не вставлял шуточек. Просто сидел и смотрел на Хёнджина, и в его янтарных глазах читалось то самое понимание, которое не требует слов. — А ты не пробовал просто рисовать то, что тебе нравится? — спросил он наконец. — Пробовал, но это не продавалось. — Ну и что? — Феликс пожал плечами. — Может, ты не тем людям продавал. Брюнет повернул голову, встретил его взгляд и вдруг улыбнулся — не криво, не иронично, а как-то очень просто: — Ты странный, Феликс. Знаешь об этом? — Мне говорили, — ухмыльнулся тот. — Обычно сразу после «ничего себе, у тебя такой голос». Хёнджин фыркнул. — Голос как голос, — сказал он, и сам удивился тому, как искренне это прозвучало. — Он тебе идёт. Феликс отвёл взгляд и принялся теребить соломинку. Уши его предательски порозовели, и он явно не знал, куда девать руки. — Слушай, — вдруг оживился Хван, чтобы разрядить неловкую паузу. — У меня где-то была фотография моей студии. Хочешь посмотреть? — Давай, — Феликс подобрался ближе, удобно укладываясь на сене. Хёнджин достал телефон, который носил с собой по привычке. Мобильник он держал на вытянутых вверх руках, чтобы Ли было удобно смотреть, листал фотографии: вот панорамные окна, вот диван, вот мольберт, вот он сам на фоне своих картин. — Ого, — выдохнул Феликс. — Это твоя квартира? Да она больше, чем весь наш первый этаж. — Я же говорил. — А это кто? — Феликс ткнул пальцем в экран, где мелькнула размытая фотография Хёнджина с бокалом в руке, в компании какого-то мужчины в смокинге. — Один галерист. Он устраивал мою первую выставку. Мы тогда… Он осёкся. Его палец замер над экраном. Потому что он пролистнул дальше — и на экране возникла фотография, о существовании которой он напрочь забыл. Снимок был старый, случайный. Он сам, в одних джинсах, без футболки, стоит у мольберта в закатном свете. Ничего пошлого — просто спина, просто лопатки, просто линия позвоночника, исчезающая за поясом. Кожа золотится в солнечном луче, волосы растрёпаны. Художник даже не помнил, кто это снимал — наверное, Джисон, когда заходил в гости и дурачился с его камерой. — О! — воскликнул Феликс, и в его голосе мелькнуло что-то среднее между удивлением и азартом. — А это что? — Ничего! — Хёнджин попытался пролистнуть, но блондин уже вцепился взглядом в экран. — Это ты? Без футболки? Хван Хёнджин, ты что, скрываешь от нас вторую карьеру веб-модели? — Это случайное фото! Я о нём забыл! Отстань! Но Феликс уже перехватил его запястье, не давая спрятать телефон. Они начали бороться — не всерьёз, а как борются дети или… или как люди, которые ищут предлог прикоснуться друг к другу. — Ты обещал показать! — низкий смех Феликса вибрировал где-то у самого уха. — А заднюю включать — это не по-честному! — Я не обещал показывать это! — А надо было уточнять! Хёнджин попытался вывернуться, но куда там — Феликс был сильнее, да и позиция у него была выигрышнее. Он навалился сверху, одной рукой перехватывая телефон, другой упираясь в сено рядом с головой брюнета. Тот рванулся, они оба потеряли равновесие и скатились в мягкое углубление между тюками, подняв облако пыли и сухих травинок. Когда пыль осела, Хван обнаружил, что лежит на спине, а Ли нависает над ним. Телефон куда-то улетел — предположительно, в сено. Одна рука блондина всё ещё придерживала Хёнджина за плечо, другая упиралась рядом. Их лица были в каких-то сантиметрах. — Попался, — выдохнул Феликс. Но в его голосе не было торжества. Он прозвучал тихо, низко, с лёгкой хрипотцой. И глаза — янтарные, с золотыми искрами — смотрели уже не на телефон, не на снимок, а прямо на брюнета. — Ты это… специально, что ли? — пробормотал Ликс, и его дыхание коснулось щеки Хёнджина. — Что — специально? — Улёгся тут, созерцаешь, фотки показываешь, а потом бороться лезешь. — Ты первый полез. — Ну да, — уголок губ Феликса дёрнулся в улыбке, но улыбка вышла не ехидной, а какой-то растерянной. — Я вообще много куда первый лезу. Наверно, зря. — Не зря, — тихо сказал Хван. Их взгляды встретились и замерли. Солнечный луч падал на лицо блондина, и Хёнджин видел всё: каждую веснушку на переносице, каждую золотистую крапинку в радужке, каждую ресничку. А ещё — как часто бьётся жилка у него на шее, как он сглатывает, как его пальцы на плече брюнета чуть подрагивают, хотя сам он выглядит совершенно спокойным. Почти. — Хёнджин… — прошептал парень, и его низкий голос сорвался, ушёл куда-то в самую глубину груди. И тогда художник, не думая, не взвешивая, не вспоминая ни о городе, ни о выставках, ни о том, что будет завтра, подался вперёд и сократил оставшееся расстояние. Их губы встретились. Это был осторожный, пробный, почти невесомый поцелуй. Губы Феликса оказались сухими, чуть шершавыми от ветра, с привкусом воды из фляги. Он замер на секунду, словно не веря, а потом ответил — мягко, неуверенно, словно всё ещё сомневался, можно ли. Они отстранились одновременно. Феликс часто моргал, глядя на Хёнджина расширенными глазами. Веснушки на его щеках почти скрылись под румянцем. Он приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но не находил слов. — Так, — выдохнул он наконец и резко сел, отстранившись. Его грубый голос звучал непривычно сдавленно. — Так. Нам надо… тюки. У нас тюки. — Феликс, — начал Хёнджин, поднимаясь на локтях. — Работать надо, — перебил он, уже стоя на ногах и отряхивая сено с рубашки. Движения были резкими, дёргаными — совсем не такими, как минуту назад. — Солнце ещё не село. А нам ещё четыре штуки перетащить. — Феликс. — Чего? — Посмотри на меня. Феликс замер, но не обернулся. Его спина напряглась, плечи застыли. — Это… это было не случайно, — сказал Хёнджин, всё ещё сидя в сене. — Я не жалею. Блондин медленно выдохнул, и его плечи чуть опустились. Он обернулся — не полностью, вполоборота, — и Хван увидел его лицо: растерянное, раскрасневшееся, с солнечными искрами в глазах. — Я тоже не жалею, — тихо сказал он. — Но… давай правда поработаем. А то хён нас убьёт, и не будет никаких… — он осёкся и махнул рукой. — Короче. Тюки. Хёнджин кивнул и поднялся. Они взялись за работу. Первые несколько минут прошли в молчании, которое бывает между людьми, только что пересекшими невидимую черту и ещё не знающими, что теперь с этим делать. Но постепенно тишина стала менее давящей. Хёнджин поймал взгляд Феликса, тот — его, и оба невольно улыбнулись. — Ты давно тут живёшь? — спросил брюнет, когда они взялись за очередной тюк. Ему вдруг отчаянно захотелось узнать о Феликсе больше. Желательно всё. — Всю жизнь, — отозвался тот. — Родился тут, вырос. В школу ходил в посёлок, семь километров. Зимой на лыжах, прикинь. — На лыжах? — искренне удивился Хван. — Ну да. Тут такие сугробы — не пройти. Так что лыжи — самое то. Я зиму люблю. Летом работы полно, а зимой тихо. Сидишь, чай пьёшь, хён книжки читает, я в интернете сижу. Связь, правда, так себе, но для учёбы хватает. — Ты учишься? — Заочно. Агрономия. Хочу, чтоб ферма по науке была, а не как дед вёл — «авось вырастет». Минхо хозяйство знает от и до, но у него только опыт да чутьё, а я хочу системно. Хёнджин посмотрел на него с интересом. Оказывается, этот весёлый и грубоватый малый совсем не был дурачком. И как он раньше этого не замечал? — Почему заочно? — спросил он. — А кто работать будет? — Феликс хмыкнул, но как-то без веселья, скорее по привычке. Он отпил из фляги, вытер губы тыльной стороной ладони и уставился на голубей под крышей. — Хён один не потянет. Работников нет, только мы вдвоём. Так что я лекции слушаю удалённо, тесты сдаю. На сессии в город мотаюсь — единственное время, когда отсюда вырываюсь. — Тебе нравится в городе? — вдруг спросил Хёнджин. Феликс задумался. Покрутил флягу в руках — медленно, рассеянно, будто забыл, что держит её. Его большой палец прошёлся по вмятине на металлическом боку. Он поджал губы, и на переносице, усыпанной веснушками, прорезалась лёгкая складка. — Не знаю, — произнёс он наконец, и его низкий голос прозвучал тише обычного. — Шумно там. И людей дофига. Все спешат куда-то, как ужаленные. Я в первый раз в метро потерялся. Стоял, как дурак, на схему пялился, люди обтекали со всех сторон. Бабушка какая-то меня пожалела, за руку взяла, довела до нужной платформы. Сказала: «Деревня, сразу видно». Он усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой, с горчинкой. Пальцы сжали флягу чуть крепче. Хёнджин заметил и это, и горчинку. Захотелось сказать что-то — но что тут скажешь? Феликс задумался, покрутил флягу в руках. — Знаешь… — он помолчал, подбирая слова. — Я когда первый раз в город попал, думал: вот она, настоящая жизнь. А потом вернулся и понял: жизнь — она везде. Просто в городе быстрая, а тут медленная. Но суть одна. — И в чём суть? — Ну… делать что-то, что имеет смысл. Я вот таскаю и знаю: оно пойдёт кроликам, кролики — на продажу, деньги — в хозяйство. И так по кругу. Это не великий смысл, не подвиг. Но это — моя жизнь. Настоящая. Она меня устраивает, — он помолчал и добавил тише: — Наверно. Они как раз докидали очередной тюк и, запыхавшись, рухнули на соседние — перевести дух. блондин сидел, уперев локти в колени и всё ещё вертя в пальцах пустую флягу. Хёнджин, отдышавшись, придвинулся ближе и без лишних слов положил руку ему на плечо — не настойчиво, а так, словно они уже давно могли вот так сидеть, просто раньше не догадывались. — Знаешь, Феликс, — произнёс он, и его голос прозвучал теплее, чем он ожидал, — по-моему, ты единственный человек из всех, кого я встречал, кто действительно знает, зачем живёт. И это не «наверно», это точно. Феликс моргнул. Уши его снова порозовели, и он отвёл взгляд, уставившись куда-то в угол. — Скажешь тоже, — пробормотал он. И они продолжили работать. Теперь между ними было не просто тепло. Было что-то большее. Что-то, чему пока не было названия. Солнце начало клониться к закату, и сеновал наполнился оранжевым, почти медовым светом. Тени стали длиннее, мягче, голуби затихли. И в этой тишине Феликс вдруг произнёс, не глядя на Хёнджина — он стоял к нему спиной, укладывая последний тюк, и его ладонь медленно прошлась по шершавой поверхности: — Слушай… Если ты вдруг надумаешь уехать, как Джисон. Ты скажи, ладно? Не исчезай просто так. Хван замер с тюком в руках. Теперь, когда он знал историю Хана, этот вопрос прозвучал совсем иначе — не как случайная просьба, а как застарелая рана, которую Феликс носил в себе всё это время. Минхо остался с пустотой, а Феликс — с братом, который месяцами не мог выговорить имя того, кто уехал. — Я не собираюсь уезжать, — удивление так и застыло на его лице. — Джисон тоже не собирался, — тихо сказал Феликс. — А потом раз — и нет его, даже не попрощался толком. — Феликс… — Просто… если надумаешь — скажи. Я пойму. Правда. Но не исчезай. Хён… он этого не заслужил. И я… — он осёкся, мотнул головой. — Ладно. Забудь. Хёнджин осторожно опустил тюк. Затем он медленно приблизился и положил руку на плечо Феликса. Он ощутил, как блондин напрягся, но не отодвинулся. Напротив, Ли едва заметно подался вперёд, будто хотел, чтобы рука Хвана осталась на его плече. — Я не собираюсь уезжать, — повторил художник более твёрдо. — И если когда-нибудь соберусь — ты узнаешь первым. Обещаю. Феликс повернулся. Их лица снова оказались близко. — Обещаешь? — Обещаю. Ли улыбнулся — той самой солнечной улыбкой, от которой у Хёнджина внутри всё переворачивалось. И в этот раз улыбка была по-настоящему счастливой. — Тогда ладно, — сказал он, и его голос снова стал тёплым, почти интимным. — Тогда работаем дальше. У нас ещё три тюка. — Три? — простонал Хёнджин, но губы его уже расползались в ответной улыбке. — А ты думал, я тебя пожалею? — Феликс хлопнул его по плечу и подмигнул. — Не дождёшься, художник. И они снова взялись за работу — но теперь между ними было обещание. И оба знали: это только начало.