My beloved hyung

Осенний Сеул медленно погружался в сумерки. Солнце, ещё час назад ослепительно белое, теперь напоминало апельсин. Его прощальные лучи скользили по стёклам небоскрёбов, зажигая в них короткие золотые вспышки, и почти невесомо ложились на фасад старшей школы - элитного учебного заведения в престижном районе Каннам. Здание школы было современным и дорогим: стекло, бетон, чёткие геометрические линии. Но внутри, в коридорах третьего этажа, царила совершенно иная атмосфера - приглушённая, почти музейная. Дополнительные занятия закончились двадцать минут назад, и электрические лампы под потолком уже включились автоматически, заливая пространство ровным белым светом. Пахло дезинфицирующим средством, старыми книгами из библиотеки и едва уловимым ароматом кофе из учительской. Сокджин шёл по коридору неспешно, плавно переставляя длинные ноги. Его чёрные туфли на тонкой подошве почти не издавали звука - он вообще умел двигаться бесшумно, что в сочетании с высоким ростом и идеальной осанкой придавало ему сходство с призраком или, как любили шептаться девчонки, с "принцем из сказки" Чёрный кожаный портфель висел на правом плече, слегка оттягивая пиджак. Форма сидела на Сокджине безупречно - тёмно-синий блейзер с золотой нашивкой школы, белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, строгие брюки. Его тёмные волосы были аккуратно уложены, но одна прядь упрямо падала на лоб, придавая лицу чуть более небрежный вид. Он не носил очки, хотя проводил за учебниками по несколько часов в день, - зрение было идеальным, как и всё остальное в его внешности. Высокие скулы, прямой нос, чётко очерченная линия подбородка. Глаза миндалевидной формы, тёмно-карие, почти чёрные, с длинными ресницами, которые девчонки называли "неестественными для парня". Губы - пухлые, с чуть опущенными уголками, что создавало впечатление вечной задумчивости или лёгкой грусти. Когда он проходил мимо зеркальных стёкол в холле, его собственное отражение казалось ему чужим - слишком совершенным, словно компьютерная графика. "Холодный принц". Прозвище приклеилось к нему ещё в первом семестре второго класса, когда он только перевёлся из обычной районной школы. История была банальной: через три дня после его появления три девушки из параллельного класса поспорили, кто сможет добиться его улыбки. Сокджин тогда случайно услышал этот разговор в столовой и с тех пор сознательно избегал любых проявлений эмоций на людях. Не потому, что боялся показаться слабым - просто ему было неприятно быть объектом пари. А потом привык. И уже не мог перестать. Первое время он пытался быть дружелюбным: улыбался одноклассникам, отвечал на шутки, помогал с математикой. Но каждый раз, когда он проявлял доброту, кто-нибудь обязательно пытался использовать это. То просили списать домашнее задание, то подставить его в любовном признании, чтобы повысить свой статус. Одна девочка из его класса выложила в школьный чат их совместное фото с подписью: "Ким Сокджин не такой уж и холодный. Зацените, какой милый, когда смеётся". Комментарии были ужасными. После этого Сокджин решил: маска безразличия - лучшая защита. Он никого не обижал, не грубил и не игнорировал. Он был вежлив ровно настолько, насколько требовал этикет. "Доброе утро", "извините", "спасибо, но я занят". Никто не слышал от него ни слова о семье, о мечтах, о страхах. Его одноклассники знали только то, что бросалось в глаза: он хорошо учится (стабильно входит в топ‑5 школы), он из богатой семьи (отец - директор крупной строительной компании, мать - дизайнер интерьеров), и он хочет поступать на актёрский факультет. Последнее вызывало у многих недоумение: зачем такому расчётливому, сдержанному человеку идти в профессию, где нужно показывать эмоции? Сокджин никогда не объяснял. Но иногда, когда он оставался один, он закрывал глаза и представлял себе сцену. Софиты, зал, темнота. Тысячи невидимых глаз. И он, стоящий на подмостках, может быть кем угодно - влюблённым, безумным, отчаявшимся, счастливым. На сцене не нужно прятать лицо за маской безразличия. Там маска - это роль. И никто не ждёт от тебя "настоящего" тебя, потому что "настоящего" не существует в природе. Ты всегда играешь. И это было для Сокджина самым облегчающим открытием в жизни. Сейчас, идя по пустынному коридору, он думал как раз об этом. Завтра на дополнительных занятиях по актёрскому мастерству во Дворце творчества они будут разбирать отрывок из известного корейского произведения. Сокджин репетировал монолог уже неделю, но всё никак не мог поймать нужную ноту - отчаяние, смешанное с надеждой. Может быть, в библиотеке он найдёт сборник критических статей. Или просто посидит в тишине, чтобы голова прояснилась. Библиотека находилась в самом конце восточного крыла, за кабинетом литературы и двумя пустующими классами. Это было его любимое место в школе. Не потому, что он был "книжным червём" (хотя читал он много), а потому, что там всегда было тихо и почти никого не было после шести вечера. Библиотекарь, пожилая госпожа Чхве, уходила ровно в 17:30, но разрешала Сокджину оставаться и самостоятельно снимать книги с полок - он был единственным учеником, кому она доверяла ключ от шкафа с редкими изданиями. "Ещё один поворот, - подумал он, подходя к углу, за которым находились кабинеты. - Сейчас сверну, и через тридцать секунд я уже буду в библиотеке". Но судьба, как это часто бывает, распорядилась иначе. Сначала он подумал, что ему показалось. Коридор был пуст. Лампы горели ровно, без мерцания. За окнами сгущалась темнота, и оранжевые уличные фонари уже начали подсвечивать нижние ветви клёнов. Тишина стояла такая, что Сокджин слышал собственное дыхание - спокойное, ритмичное, как метроном. И вдруг - всхлип. Короткий, сдавленный, будто человек зажал себе рот рукой, но не смог сдержаться до конца. Звук доносился откуда-то справа, из-за двери кабинета. Сокджин замер на месте. Его первым импульсом, отточенным годами отстранённости, было: "Не твоё дело". Он не привык вмешиваться в чужие проблемы. В конце концов, если человек плачет в пустом кабинете, значит, он не хочет, чтобы его видели. Лучшее, что можно сделать - пройти мимо и не нарушать его право на одиночество. Он сделал шаг. Потом другой. Всхлип повторился, на этот раз громче, отчаяннее. И за ним - ещё один, уже без попытки замаскировать. Сокджин остановился. В груди, где-то под рёбрами, неприятно кольнуло. "Просто иди, - сказал он себе. - Ты ничего не можешь изменить. Ты даже не знаешь, кто это". Но ноги не слушались. Они развернули его обратно, и он оказался перед дверью с матовым стеклом, за которым угадывался слабый оранжевый свет - от уличных фонарей, пробивающихся сквозь жалюзи. Его пальцы сами собой легли на ручку. Металл был прохладным, почти холодным. Сокджин глубоко вздохнул, мысленно обругал себя за слабость и осторожно приоткрыл дверь. То, что он увидел, заставило его сердце пропустить ещё один удар. Внутри царил полумрак. Шторы были задёрнуты, лампы погашены. Пахло мелом и старой бумагой. У окна, за последней партой, сидел человек - Сокджин сначала не мог понять, парень это или девушка. Фигура была скрючена, плечи тряслись, голова низко опущена. Тёмные волосы, небрежно падающие на лицо. Школьная форма первого класса: светлая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, поверх неё - тёмно-синий жилет, накинутый как попало. Рядом на парте лежал скомканный лист бумаги - видимо, контрольная работа или сочинение. Парень. Это был парень. И он плакал навзрыд, закрыв лицо руками. Сокджин застыл на пороге. Его рациональный мозг всё ещё подавал сигналы: "Уйди. Это не твоё дело. Ты ничего не можешь сделать". Но в сердце разгоралось странное, незнакомое чувство. Оно было похоже на жалость, только глубже, острее. Словно кто-то сжал его внутренние органы и медленно поворачивал. Чужая боль отзывалась в нём физически - такого с ним не случалось никогда. Парень всхлипнул снова, и Сокджин вдруг осознал, что уже переступил порог и закрывает за собой дверь. Бесшумно, как кошка. Он даже не заметил, как его ноги сами сделали эти шаги. Теперь они были в кабинете вдвоём. Парень не поднял головы, не обратил внимания на постороннего - он был слишком поглощён своим горем. Сокджин стоял в двух метрах от него, не зная, что делать дальше. Он никогда не утешал плачущих. Никогда не обнимал никого, кроме матери. Мысль о том, чтобы прикоснуться к незнакомцу, казалась ему невозможной. Но его тело думало иначе. Он медленно приблизился, стараясь не издавать лишних звуков. Сел на соседний стул, развернувшись к парню. Тот вздрогнул - услышал, но не поднял глаз. Плечи его ходили ходуном, из груди вырывались булькающие, мучительные звуки. - Эй, - прошептал Сокджин. Его голос прозвучал непривычно мягко, даже для него самого. - Что случилось? Молчание. Только всхлипы, ставшие чаще, как будто от испуга. - Тебя кто-то обидел? - продолжил Сокджин, наклоняясь ближе. - Скажи мне. В ответ - новый, ещё более отчаянный взрыв рыданий. Парень затряс головой, отрицая что-то, и вдруг сжался в комок, будто хотел стать невидимым. Это зрелище было настолько душераздирающим, что Сокджин почувствовал, как у него самого защипало в носу. Он сглотнул комок, который образовался в горле. "С ним бесполезно говорить, - понял он. - Слова сейчас не помогут. Ему нужно… просто тепло". И тогда он сделал то, чего никогда бы не сделал "холодный принц". Он протянул руку и осторожно положил её на дрожащие плечи. Парень подскочил от неожиданности, но не отстранился. Тогда Сокджин придвинулся ближе, обхватил его обеими руками и притянул к себе. Тело парня было неестественно напряжённым, как струна. Но через секунду-другую оно обмякло. Голова уткнулась куда-то в район грудной клетки Сокджина - точнее, чуть ниже, в живот, потому что разница в росте была приличной. Длинные пальцы вцепились в ткань рубашки, будто спасаясь от падения. - Тш-ш-ш, - прошептал Сокджин, начиная гладить его по спине. — - Всё хорошо. Ты молодец. Я здесь. Он повторял эти слова снова и снова, сам удивляясь тому, как естественно они звучат. Левая рука продолжала медленно водить по позвоночнику, правая легла на затылок, касаясь мягких тёмных волос. От парня пахло дождём и чем-то сладким - может быть, шампунем. Время потеряло смысл. Кабинет наполнился только их дыханием: прерывистым, иногда срывающимся, плачущего парня и глубоким, успокаивающим у Сокджина. За окном совсем стемнело, жалюзи окрасились в густой синий цвет. Где-то далеко прозвенел звонок. Но Сокджину было всё равно. Он гладил незнакомца по волосам и думал о том, что впервые за два года чувствует себя живым. *** Прошло, наверное, минут десять или пятнадцать. Рыдания постепенно затихали - сначала превратились в судорожные вздохи, потом в тихие, редкие всхлипы. Парень перестал трястись, его пальцы разжались, и он просто лежал, привалившись к Сокджину, слушая биение его сердца. - Молодец, - прошептал старший. - Ты большой молодец. Его ладонь всё ещё лежала на чужом затылке, перебирая мягкие пряди. Он заметил, что волосы не просто тёмные, а с лёгким рыжеватым отливом, какого-то глубокого каштанового цвета. Забавно. И ещё он понял, что не хочет убирать руку. Это было странное открытие. Парень, наконец, глубоко вздохнул - всей грудью, с лёгким дребезжанием - и начал отстраняться. Сокджин помог ему, убрав руки, и в следующую секунду они встретились взглядами. Сердце Сокджина совершило кульбит. Глаза. Огромные, круглые, сияющие даже в полумраке кабинета. Тёмно-карие, почти чёрные, но с такими искрами внутри, словно кто-то разбросал по радужке крошечные осколки янтаря. Ресницы - длинные, густые, мокрые от слёз, слипшиеся в стрелки. Брови чуть сдвинуты к переносице, лоб нахмурен. Губы - пухлые, с красной, искусанной каймой, дрожат. Лицо было красивым. Не просто "симпатичным" - красивым той особенной, уязвимой красотой, которая заставляет людей оборачиваться на улице. Но дело было не в чертах. Дело в выражении. В этом взгляде читалось одновременно: "Кто ты?", "Ты меня спас?", "Мне стыдно", "Пожалуйста, не уходи". Такая смесь отчаяния и надежды, что у Сокджина перехватило дыхание. Он быстро отвернулся, сделав вид, что поправляет воротник рубашки. Уши слегка горели - и он не мог понять, от смущения или от чего-то другого, более глубокого. - Извините, - прошептал парень. Голос севший, низкий, с лёгкой хрипотцой - на удивление взрослый для человека, который выглядел таким юным. - Я… Спасибо. Вы не должны были. - Должен не должен, - Сокджин пожал плечами, стараясь вернуть лицу привычное невозмутимое выражение. - Ты плакал. Я не мог пройти мимо. Парень хмыкнул - нервно, без насмешки. Потом снова опустил глаза, уставившись на свои колени. Его руки, крупные для его роста, лежали на столе, сжимая тот самый скомканный лист. - Как тебя зовут? - спросил Сокджин мягко. - И не надо выкать, мы же почти ровесники. - Чон Чонгук. Я учусь в первом классе. - Парень поднял голову, их взгляды встретились снова. - А я вас знаю. Вы Ким Сокджин-сонбэ. Холодный принц. Последние слова прозвучали не как поддразнивание, а скорее как констатация факта, с намёком на печаль. Сокджин поморщился. - Ненавижу это прозвище. Но да, я Ким Сокджин. Можно просто Сокджин, или Джин-хён, если тебе так удобнее. Чонгук кивнул, но, похоже, не решился сразу называть старшего на "ты". Он всё ещё выглядел потерянным: распухшие веки, красный нос, следы от слёз на щеках. И в то же время в его позе появилось что-то расслабленное - как будто он внезапно выдохнул после долгой задержки дыхания. - Спасибо, - повторил он тише. - Вы… ты первый, кто не прошёл мимо. Сокджин хотел сказать что-то ободряющее, но вместо этого спросил то, что его мучило с самого начала: - Что случилось? Почему ты плакал? Если, конечно, хочешь говорить. Я не настаиваю. Чонгук закусил губу. Его пальцы нервно разгладили край листка, потом смяли его снова. Пауза затягивалась. Сокджин терпеливо ждал, не отводя взгляда. В какой-то момент ему показалось, что Чонгук передумает и ничего не скажет, но тот вдруг выдохнул и заговорил, быстро, путанно, как будто боялся, что мужество его оставит. - Сегодня была контрольная по литературе. Поэзия Серебряного века. Я… я совсем ничего не понял. Эти метафоры, символы, ритмы… Я написал какие-то общие фразы, просто чтобы не сдавать пустой лист. Учительница поставила "три" с минусом и сказала, что с таким подходом я не сдам выпускные экзамены. - Он горько усмехнулся. - Я знаю, что это глупо - плакать из-за тройки. Но дело не только в этом. - А в чём ещё? - мягко спросил Сокджин. Чонгук провёл ладонью по глазам, вытирая новые, ещё не пролившиеся слёзы. - Меня задирают. Уже месяц. Трое из параллельного первого класса. Они начали с того, что обозвали меня "сосунком", потому что я попросил помощи на математике. А потом… - его голос дрогнул, - подловили в раздевалке после физкультуры. Сказали, что я "не мужик", потому что не могу дать сдачи. Толкали, смеялись. Вчера один вылил мне в рюкзак остатки своего молочного коктейля. Вся тетрадь по литературе испорчена. А сегодня, когда я получил эту тройку, они стояли у дверей класса и кричали вслед: "Чон Чонгук - тупица! Плакса! Иди к мамочке!". Я не выдержал и просто убежал сюда. И разрыдался, как ребёнок. - Он замолчал, судорожно вздохнул. - Прости. Я тебя совсем не знаю, а ты вынужден слушать эту чушь. - Это не чушь, - твёрдо сказал Сокджин. Он почувствовал, как внутри разгорается ровное, холодное пламя - не гнев, а что-то похожее на решимость. - Во-первых, из-за тройки можно плакать. Любая оценка имеет значение, если ты старался. Во-вторых, задиры - это мерзко. И они не имеют права так с тобой обращаться. А в-третьих… - он чуть подался вперёд, понизив голос, - я помогу тебе с литературой. И с обидчиками тоже разберусь. Как зовут этих троих? Чонгук поднял на него удивлённый взгляд. В его глазах, всё ещё влажных, вспыхнул слабый огонёк надежды - и тут же погас, сменившись сомнением. - Зачем тебе это? Мы даже не знакомы. - Потому что, - Сокджин выдержал паузу, подбирая слова, - я тоже иногда чувствую себя одиноким. Просто я привык не показывать этого. А ты не умеешь прятать. И это… правильно. Не надо прятать боль. - Он слегка улыбнулся уголками губ - это была не его привычная вежливая полуулыбка, а что-то искреннее, отчего щеки чуть потеплели. - К тому же мне нужен повод перестать быть "холодным принцем". Надоело. Чонгук издал короткий смешок - скорее рефлекторный, чем осознанный. Прикрыл рот рукой, но глаза его, огромные и карие, уже не были такими безнадёжными. - Ты крутой, Джин-хён, - тихо сказал он. И это обращение "хён" прозвучало так естественно, будто они знали друг друга годы. Сокджин почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. - Спасибо за комплимент. А теперь давай к делу. Литература. Что именно ты не понимаешь? Чонгук замялся, перебирая край листка. - Всё. Я не знаю, как анализировать стихи. Я читаю их, и мне либо нравится, либо нет. Но я не могу объяснить почему. Учительница говорит, что нужно чувствовать ритм, но я ничего не чувствую. Только слова на бумаге. - Это потому, что ты боишься ошибиться, - спокойно сказал Сокджин. - Стихи не терпят страха. Их нельзя читать как учебник по математике - икс равен игреку, и всё сходится. Там нет правильного или неправильного. Стихи нужно проживать. - Как это - "проживать"? - Ну… - Сокджин задумался на секунду. - Вот смотри. Возьмём, например, Бальмонта. "Я в этот мир пришёл, чтоб видеть солнце". Если просто прочитать эту строчку, она покажется банальной. Но если представить, что человек, который это написал, никогда не видел солнца? Или видел, но его отняли? Тогда каждое слово становится криком. Чонгук слушал, открыв рот. Его лицо, ещё недавно искажённое страданием, теперь выражало искреннее любопытство. Слёзы на щеках высохли, оставив только блестящие дорожки. - Ты хорошо объясняешь, - сказал он. - Никто никогда так не говорил. - Я репетирую для поступления на актёрское, - признался Сокджин. - Умение объяснять чувства - часть работы. - Ты будешь актёром? - Чонгук оживился ещё больше. - Правда? - Мечтаю. Но сначала нужно сдать экзамены. В том числе по литературе, так что мне тоже не помешает повторить теорию. - Сокджин улыбнулся чуть шире. - Поэтому предлагаю: мы встречаемся после уроков в библиотеке, и я помогаю тебе с поэзией. А заодно тренируюсь объяснять материал. Идёт? Чонгук открыл было рот, чтобы что-то сказать, потом закрыл. Его взгляд метался между лицом Сокджина и скомканным листком. - А те парни?.. -спросил он наконец. - Ты сказал, что поможешь с ними... - И помогу. Но сначала скажи мне их имена. - Ким Минсок, Хан Дживон и Пак Дохун, - перечислил Чонгук. - Они все из первого класса "В". - Завтра же я поговорю с их классным руководителем, - пообещал Сокджин. - И, если понадобится, с моим отцом - у него есть знакомые в администрации школы. Буллинг - это не то, что можно спускать на тормозах. Чонгук испуганно выдохнул. - Нет, не надо с отцом! Они тогда ещё сильнее взбесятся. Просто… просто поговори с ними, если можешь. Или сделай вид, что ты меня защищаешь. Если "холодный принц" встанет на мою сторону, к ним придут учителя и родители. Этого достаточно. - Хорошо, - кивнул Сокджин. - Сделаем так. Но если не поможет, мы придумаем что-то ещё. Они посмотрели друг на друга. В этом взгляде было что-то важное - молчаливое обещание, которое оба почувствовали, но не произнесли вслух. И тогда Сокджин вдруг понял, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Он только что встретил человека, который смотрел на него не как на "принца" или "богатого выскочку", а как на того, кто просто был рядом в трудную минуту. И это было драгоценно. - Слушай, Чонгук-и, - сказал он, вставая. - Ты не хочешь выпить что-нибудь тёплое? Тут недалеко есть кафе. Чонгук замялся, в его глазах снова мелькнул испуг. - Нет, спасибо. Я не могу. - Почему? - спросил Сокджин, хотя уже догадывался. - У меня сейчас нет денег. Я потратил карманные на новый тетрадный блок, потому что тот испортили. - Чонгук, - Сокджин опустился на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и мягко посмотрел в глаза. - Я позвал тебя не потому, что мне нужны твои деньги. Я просто хочу, чтобы ты перестал плакать и почувствовал себя чуть лучше. Ты разрешишь мне это сделать? Как старшему. Тот долго смотрел на него, взвешивая, кусая губу. Наконец кивнул. - Ладно. Но только один раз. - Договорились. Чонгук встал, и Сокджин впервые увидел его в полный рост. Рост примерно 175, широкие плечи, угловатые, по-юношески неловкие движения. Рукава рубашки чуть длинноваты, кеды зашнурованы кое-как. И этот взгляд - снизу вверх, из-под густой чёлки, недоверчивый и благодарный одновременно. "Он красивый, - подумал Сокджин и тут же отогнал эту мысль. - Просто констатация факта." Он взял свой портфель и указал на дверь. - Выходим по одному. На случай, если кто-то ещё есть в школе. Я выйду через минуту. Чонгук кивнул, глубоко вздохнул и скользнул в коридор. Сокджин подождал тридцать секунд - длинных, наполненных тишиной и стуком собственного сердца - и вышел следом. Вечерний коридор встретил его запахом влажной листвы из открытой форточки и далёким гулом вентиляции. Чонгук ждал его у лестницы, спрятав руки в карманы. - Пошли, - сказал Сокджин, улыбнувшись уголками губ. И они пошли вместе - высокий, статный "холодный принц" и нескладный первоклассник с опухшими от слёз глазами. Никто из них ещё не знал, что этот обычный осенний вечер станет началом чего-то большего. Но сердце Сокджина подсказывало: важно. Очень важно.