По страницам букваря

А тот, кого учителем считаю,

Как тень прошел и тени не оставил,

Весь яд впитал, всю эту одурь выпил,

И славы ждал, и славы не дождался,

Кто был предвестьем,

предзнаменованьем,

Всех пожалел, во всех вдохнул

томленье —

И задохнулся…

А. Ахматова

Боков терпеливо взял из рук мужчины заявление и вчитался в строки на бумаге. Знакомые благодаря ростовскому и московскому маньякам слова о пропаже ребёнка уже не вызывали резкую боль в груди: когда-то он мечтал о детях, когда Маруська была здорова и счастлива, тогда события дела Чикатило вызывали страх. Может, она тогда поэтому и заболела, потому что он нервничал и срывался… После первой брачной ночи, когда отгремели два дня свадьбы, они лежали с молодой женой под одеялом, запыхавшиеся, уставшие и по-юному нагие. Маруся лежала головой на груди Евгения, он гладил её по русым волосам, а она рисовала замысловатые узоры на его щеках, губах, подбородке, кадыке… И он тогда вдруг заговорил: — Ты бы кого хотела? Сына или дочку? — Сына, — до болезни голос Маруси звенел нежностью, несмотря на стойкий характер. — Чтобы на тебя был похож. А ведь Маруся была врачом. Это ещё более отчаянные и бесстрашные люди, чем сотрудники милиции — в этом Евгений был убеждён давно, с момента встречи с молодой женой. Которая теперь была похоронена в Ростове, и он так и не успел вырваться к ней из Курортного из-за нового преступления, хотя звонки от руководства из Москвы уже стали привычкой. Нужно было теперь сначала отметиться в Одинцове, потом только он смог бы вернуться в родной город на пару дней. Но сначала пропажа девочки и убийство Лены Смирновой. Боков тряхнул головой, приведя мысли в порядок. — Поподробнее, пожалуйста. И фотографию. Мужчина достал из кармана куртки фотографию дочери: большеглазая светловолосая малышка лет 6 смотрела со снимка и счастливо улыбалась неполнозубым ртом. Мать девочки нервно теребила край своей куртки, вглядываясь в лицо следователя. Евгений напряжённо свёл брови к переносице, открыв блокнот. — Так, — он притянул к себе листок с заявлением, — Татьяна Ивлева, 1985 год рождения, школьная форма, розовый рюкзак, ага… Когда пропала? — Вчера вечером, домой не пришла просто, — всхлипнула молодая мать, прижимаясь к супругу. — Из школы должна была прийти после художественной школы, но не пришла… — В какой школе учится? — В четвёртой. В первом классе. Боков тихо хмыкнул и записал в блокноте проклятую цифру четыре. Четвёртая школа, странное совпадение, не похоже на него даже. Неужели он был прав и это серия? — К подружкам могла уйти? Чем нынче девчонки занимаются? — Нет, конечно, она к ужину после музыкалки и рисования всегда дома, — помотала головой женщина и спрятала лицо в плече мужа. Евгений нахмурил брови, поджав губы. — Объявления о поиске оформим, сделаем всё возможное, шобы найти вашу дочь в целости и сохранности. И попробуйте у родителей одноклассников поспрашивать, не знаю, авось, поможет. Только это… Если найдёте, не забудьте в участок позвонить, шобы мы не… — Да, конечно! Спасибо вам огромное. Отец пропавшей малышки встал и достал из внутреннего кармана пиджака конверт, который быстрым рывком положил на стол Бокова. Евгений аж вскочил, вскинув брови и тут же оттолкнул руку мужчины. — Вы шо творите?! — Тише! — нервно зашипела женщина, тоже подойдя ближе к следователю. — Мы… Мы же знаем, как сейчас всё в милиции сложно. И про убийство Лены Смирновой знаем. Сделайте всё, чтобы Танечку живой найти, умоляю. — А это к чему? — Боков взял конверт и потряс им в воздухе, протягивая женщине. Мать девочки вздрогнула и инстинктивно взяла деньги одной рукой, и следователь в этот же момент отпустил конверт, оставляя его в ладони Ивлевой. — Это моя работа. Я в любом случае сделаю всё, шобы вашу Таню найти живой и невредимой. Потратьте эти деньги на… Игрушки какие-нибудь для Танюшки, когда она домой вернётся. Нашли, куда купюрами разбрасываться. Шо ж вы так милиции не доверяете… — Мама Лены сказала… Что милиция ей не помогла, — ответил Ивлев, стыдливо пряча конверт обратно. — Не было у нас заявления о пропаже Лены, шо я, врать буду шо ли. — А мама Лены… Боков тяжело вздохнул и опустился на стул, закатив глаза. Когда Ивлевы наконец ушли, в десятый раз извинившись за несостоявшуюся взятку, он снова взглянул на снимок, с которого на него смотрела маленькая первоклашка. — Рано для маньяков, серии нет, — напомнил себе следователь. — А милиция не помогла. За детьми надо лучше смотреть, блять. Евгений тихо фыркнул и окликнул участкового. Молодой парень в форме зашёл в кабинет и забрал заявление вместе со снимком, чтобы сделать объявления о пропаже девочки. Когда тот ушёл, Боков посмотрел на календарик на рабочем месте Райкиной и подошёл к нему. Там красным карандашом было обведено завтрашнее число и напоминание одним словом: “Машенька”. — Не хватает тебе дитя, Надюха, — как-то сказал начальнице Евгений ещё до упрёка со стороны Смирновых. — Будешь нянчить, тискать, наряжать, кормить. Авось, подобреешь. Она тогда смешно закатила глаза, фыркнув, но потом уехала в детский дом к Маше Ершовой. Последнее время Надежда ездила всё реже, и Боков знал причину: ломки делают малышку невыносимой и вредят ей самой. — Она умрёт рано или поздно, — выдохнула Райкина, полируя стакан очередной стопкой водки прямо на рабочем месте, когда рабочий день закончился, а они с Евгением остались вдвоём. — Поэтому не хочу забирать её. — Но тебя мучают эти поездки, — подметил Боков, склонив голову. — Мучают, но я ей обещала. — Мучаешь и себя, и её. Прекращай, Надюха. Евгений поджал губы, глядя на это обведённое карандашом число, и покачал головой. Пейджер пиликнул, и Боков прочитал сообщение от Надежды. Им предстояла встреча у Нечаевой. Дверь на Советской открыли не сразу. Боков уже занёс руку, чтобы снова позвонить в звонок, когда за дерматином послышались шаркающие шаги и лязг замка́. На пороге стояла пожилая женщина в застиранном ситцевом халате и пуховом платке на плечах. — Вы к кому? — Майор Боков, капитан Райкина, — Евгений раскрыл удостоверение. — Уголовный розыск. Вера Павловна? — Лидия Семёновна. Верочка — дочь моя, а вы зачем… Женщина попятилась, и на лице старушки отразился настолько неподдельный испуг, что Райкина тут же смягчила тон. — Ничего страшного не случилось, — поспешила добавить она. — Просто уточнить кое-что по поводу одной из учениц. — О господи, — выдохнула Лидия Семёновна и отступила вглубь прихожей. — Верочка! Верочка, к тебе из милиции! Квартира была маленькая, но удивительно чистая. В прихожей — старая вешалка с потемневшими крючками, на которых висело два пальто: одно — драповое, серое, и второе — с рыжим лисьим воротником. Надежда скользнула по нему взглядом и прошла следом за Боковым в комнату. Вера Павловна сидела за столом у окна. Перед ней лежала стопка тетрадей — прописи первоклассников, как поняла Надежда по крупным косым линейкам и старательно выведенным крючочкам. Учительница поднялась, машинально одёрнула серую шаль на плечах. Без школьного строгого костюма, в простом домашнем платье с глухим воротом, она казалась молодой и совершенно беззащитной. Светлые волосы, вероятно, обычно собранные в тугой пучок, сейчас были распущены и мягкими волнами падали на плечи. — Добрый вечер, — голос у неё был тихий, спокойный. — Что-то случилось? Боков кашлянул в кулак, и Райкина взяла слово первой. — Мы по поводу Елены Смирновой, вашей ученицы. Вы, наверное, уже слышали… Вера Павловна побледнела. Не театрально, не наигранно, настолько искренне и медленно, как будто кровь отливала от лица вместе с каким-то внутренним педагогическим светом. Она опустилась обратно на стул, и рука её машинально потянулась к красной ручке — будто ища опору в чём-то привычном и понятном. — Леночка... — выдохнула она. — Я слышала. Мне завуч сказала утром по телефону. Но я... я не могла поверить. Она подняла глаза на следователей, и Надежда увидела в них то, чего не ожидала: не страх, не попытку скрыться, а глубокую, неподдельную скорбь. Так смотрят люди, которые уже теряли ребёнка. — Мы понимаем, это тяжело, — продолжила Райкина, садясь на предложенный Лидией Семёновной стул. Боков остался стоять у двери. — Но вы — последняя, кто видел Лену в школе. Она оставалась у вас на продлёнке. Это так? — Да, — Вера Павловна сглотнула. — Да, она была на продлёнке. Мы рисовали... У нас был свободный рисунок, и Леночка нарисовала кошку. Рыжую. Она очень любила кошек, кажется, у неё дома кошка как раз. Голос её дрогнул, и она замолчала, прижав ладонь к губам. Из кухни выглянула Лидия Семёновна, но Вера махнула ей: мол, всё в порядке. — Вера Павловна, — Боков отлепился от дверного косяка медленно прошёлся по комнате. — Вы не помните, Лена ушла одна или с кем-то? Может, за ней заходили? — Одна. Она ушла одна, — учительница подняла на него влажные глаза. — Я помню, потому что ещё посмотрела в окно. Уже темнело, и я подумала — хоть бы автобус не пропустила. Она всегда торопилась на автобус, если на продлёнке оставалась. — Во сколько это было? — В начале седьмого. У нас продлёнка до шести, но Леночка задержалась — хотела дорисовать кошке усы. Я не могла ей отказать, она так старалась… Вера Павловна всхлипнула и потянулась за платком, лежащим на стопке тетрадей. Платок был простой, белый, с голубой каймой. — А другие дети? — спросила Райкина. — Кто ещё оставался на продлёнке в тот день? — Человек пять, не больше. Мы лепили из пластилина, читали стихи... Но они ушли раньше. Лена осталась последней. — И вы не заметили ничего необычного? Может, кто-то ждал её у школы? Вера Павловна покачала головой. Слеза скатилась по её щеке, но она не стала вытирать — просто смотрела куда-то на детские прописи. — Я часто смотрю в окно, когда дети уходят. Это привычка. Убедиться, что все дошли до ворот. Я видела, как Леночка вышла, поправила ранец... Пошла к остановке. Больше я ничего не видела. Простите. Я должна была выйти с ней. Должна была проводить. Она закрыла лицо руками, и плечи её задрожали. Вера Павловна громко всхлипнула, и Лидия Семёновна тут же метнулась из кухни, обняла дочь за плечи, запричитала что-то успокаивающее, но та мягко отстранилась. — Мам, всё хорошо. Всё хорошо, — она подняла заплаканное лицо и посмотрела на Райкину. — Вы найдёте того, кто это сделал? Вы обещаете? — Мы сделаем всё возможное, — ответила Надежда и вдруг поняла, что эта фраза звучит так же казённо, как и в разговоре с матерью Лены. Она откашлялась и добавила: — Обещаю. Боков подошёл к книжному шкафу. Томики Цветаевой, Ахматовой, Блока, Бальмонта — Серебряный век в дорогих, но зачитанных переплётах. На нижней полке — детские книжки: Чуковский, Маршак, «Волшебник Изумрудного города». Где-то посередине классическая проза: Толстой, Горький, Тургенев, Шолохов. — Вы любите поэзию, — заметил он негромко. — Серебряный век стоит на уровне глаз, чаще всего читается. — Да, — Вера Павловна проследила за его взглядом. — Это моя отдушина. Дети иногда просят почитать на продлёнке. Им нравится, особенно Бальмонт. Он такой... музыкальный. — А Цветаева? — встряла Надежда. — И Цветаева тоже, — она улыбнулась сквозь слёзы, и эта улыбка была такой искренней, что у Надежды что-то внутри дрогнуло. — У неё есть прекрасные стихотворения о дочерях. Я иногда читаю его девочкам. Оно очень... материнское. Вы знаете? Райкина промолчала, покачав головой. Боков взял с книжной полки фотографию в деревянной рамке: Вера Павловна и маленькая девчонка лет шести с большими глазами и светлыми косичками. — Знаете, Цветаева так по-матерински несчастна. Её младшая дочка умерла в детском доме, потому что она отдала туда обеих девочек… Денег и еды не было, там им было лучше. Только Ариадну Марина Ивановна смогла забрать, Ирина умерла. И у меня дочка умерла… Утонула в речке. В комнате повисла тишина, было слышно только тяжёлое дыхание Нечаевой. Лидия Семёновна замерла у дверного косяка, прижав передник к губам. — Примите наши соболезнования, — медленно произнесла Надежда. — Спасибо. Это было семь лет назад. Но я до сих пор... — она не договорила, махнула рукой. — Поэтому я и остаюсь с детьми. Понимаете? Когда я с ними, мне кажется, что она где-то рядом. Что она просто вышла и скоро вернётся. Боков переглянулся с Райкиной. В глазах у него читалось то же, что и у неё: сомнение. И жалость. И что-то ещё, что Надежда не смогла бы назвать словами. — Мы, пожалуй, пойдём, — сказала она, поднимаясь. — Если что-то вспомните — позвоните в участок. — Конечно, — Вера Павловна тоже встала. — Я... Я хотела попросить. Когда похороны? Я бы хотела прийти. Попрощаться с Леночкой. Если это возможно. — Мы сообщим, — пообещал Боков. Они вышли в прихожую. Лидия Семёновна суетилась, помогая им с плащами, а Вера стояла в дверях комнаты и смотрела куда-то сквозь стену. Уже в машине Боков закурил в открытое окно и долго молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. Ощущение было липкое, странное, будто между ними и Верой Павловной осталась какая-то недосказанность. — Ну, что думаешь? — спросила Надежда. — Шо думаю? — он пожал плечами. — Тётка как тётка. Учитель, стишки любит, детишек обожает, дочку похоронила. Трагедия, а не подозреваемая. — Вот именно, стишки. А Цветаева? — У Цветаевой, вишь, тоже дочка умерла. Видит в ней себя, вот и любит всё вот это. О Райкина вздохнула и положила руки на руль. Мотор заурчал, дворники смахнули со стекла ноябрьскую морось. — Странная она, — сказала Надежда тихо. — Кто? Вера Павловна? — Да. Слишком... спокойная. Для человека, у которого только что умерла ученица. — Ты шо, Надюх, она ж ревела в три ручья. — Ревела, — согласилась Райкина. — Но меня всё ещё смущает Цветаева. Надо пробить её дочку. Шо там… — Надежда осеклась под хохот Евгения. — Понабралась от тебя, блять… Что там в участке? Боков отсмеялся и нахмурился, вспоминая разговор с новой парой безутешных родителей. — Татьяна Ивлева, первый класс четвёртой школы, пропала после художественной школы, вечером домой не пришла. Чувствуешь серию? — Чувствую, что ты был прав и у нас снова маньяк, — кивнула Надежда и нажала на педаль газа, покидая двор Нечаевых. — Объявления? — Уже оформили, ищем, — пейджер Бокова пиликнул, и он глянул сообщение, сведя брови к переносице. — Уже нашли. Володя написал. Поехали на пристань. Блять, опять дети… Вера Павловна стояла у окна, обнимая большую пластмассовую куклу со светлыми косичками и провожая глазами уезжающую машину. Женщина слегка покачивала воображаемую дочку, напевая незамысловатую колыбельную и чуть улыбаясь. — Верочка, — проговорила Лидия Семёновна и поймала дочку за предплечье, останавливая. Старушка раскрыла ладонь женщины и положила в неё таблетки. — Ложись поспи, милая, завтра на работу. — Да, мамочка. Хорошо, мамочка. Как думаешь, они найдут убийцу Леночки? — Найдут, Верочка, найдут. Они же пообещали.