Не трогай их

Завтрак был жидким: каша из пшена, которой Дейзи наскребла со дна мешка, с щепоткой соли — последней, кстати. Гость жевал медленно, чувствуя, как желудок сворачивается от пустоты. — У нас есть ещё банка тушёнки, — сказала Дейзи, ставя перед ним кружку с кипятком. — Я отложила. — Оставь для дочери. — Она уже ела. — Тогда оставь на завтра. Дейзи вздохнула, но спорить не стала. Она знала: что в лоб, что по лбу, спорить с ним бесполезно. Он всегда так — сначала дочь, потом она, потом он сам. Так было до катастрофы, так осталось и после. Шарлотта сидела в углу и что-то рисовала на обрывке газеты. Карандаш был почти стёрт, но она всё равно чертила линии, сосредоточенно хмуря брови. — Что рисуешь? — спросил Гость. — Принцессу в замке, — ответила она, не поднимая глаз. — Вот бы и я была принцессой. Тогда бы у меня был большой-большой замок и красивый принц... Он кивнул. В словах Шарлотты было что-то мечтательное, но одновременно и грустное... несбыточное. После катастрофы не будет никаких счастливых принцесс, никаких замков и никакого волшебства. Теперь в этом жестоком мире только голод, кровь и грязь. Наверное, Шарлотта это понимает — подсознательно, конечно. Но детскому мозгу сложно принять это. Через двадцать минут он вышел из дома, проверил оружие и направился к южной границе деревни. Маршрут был тот же, что и вчера: через поле, вдоль оврага, к старой ферме. Оттуда открывался лучший обзор на дорогу, ведущую в город. Грязные появлялись редко, но регулярно. Обычно по одному, иногда по двое. Сегодня он заметил движение у самого поворота. Фигура в грязной одежде брела вдоль обочины. Походка — неуклюжая, с переваливанием. Гость присел за грудой битых кирпичей, приложил прицел к глазу. Расстояние — метров двести. Ветер — в сторону. Он нажал на спуск. Очередь — короткая, в три патрона. Первый ушёл в землю, второй задел плечо, третий попал в грудь. Грязный рухнул как подкошенный. Гость подождал тридцать секунд. Тело не двигалось. Тогда он поднялся и пошёл к трупу, держа автомат наготове. Когда он подошёл, Грязный лежал лицом вниз. Кровь — чёрная, густая — сочилась из раны. Но что-то было не так. Гость присел на корточки и перевернул тело палкой, чтобы не касаться руками. Грязный был женщиной. Лет тридцати. На руке — обручальное кольцо. И за спиной — не детская ли рука? Гость замер. В двух шагах от тела, под кустом, лежал ребёнок. Девочка лет пяти. Она смотрела на него пустыми чёрными глазами, и её губы шевелились, будто она что-то говорила, но звука не было. Гость не шевельнулся. Он смотрел на неё, а она смотрела на него, и в какой-то момент он понял, что она ждёт. Она ждала, что он подойдёт ближе. — Нет, — сказал он вслух. — Не сегодня. Он выстрелил ещё раз. Один, в голову. Девочка упала, и Гость даже не думал смотреть на неё.

***

Эллиот проснулся от стука. Глухого, настойчивого. За окном ещё темно, но не так, как ночью — сейчас небо было тёмно-синим, но солнце ещё не вставало. Он лежал, прислушиваясь, и думал, что, наверное, у соседей сверху просто что-то упало. Но стук повторился. Из коридора донёсся голос отца: — Кто там? Эллиот сел на кровати. Под ложечкой засосало, в груди поселилось какое-то странное чувство — не страх, скорее дурное предчувствие. Он встал, натянул штаны и вышел в коридор как раз в тот момент, когда отец подошёл к двери. — Откройте, пожалуйста, — раздался голос. Женский, тонкий. По голосу Эллиот понял, что это соседка снизу, тётя Лена. — У меня соль кончилась, не дадите? Прямо срочно надо. Отец замер. Он повернулся к Эллиоту, и в его глазах мелькнула тревога. — В четыре утра? — одними губами спросил он. Эллиот покачал головой, тоже чувствуя, что здесь что-то не так. Кому в здравом уме в четыре утра приспичит что-то приготовить? Люди спят в это время, а не по квартирам соль выпрашивают. — Извините, — крикнул отец через дверь. — У нас нет. Тишина. Секунда. Две. И потом голос изменился. Стал низким, хриплым, будто из горла вырывался не воздух, а гравий: — ОТКРОЙТЕ. Женский голос сорвался в рёв. Что-то ударило в дверь с такой силой, что петли заскрипели. Ещё удар. Ещё. — Пап, — прошептал Эллиот. — Уходи, — ответил отец, отступая от двери. — Бегом в комнату. Они отошли в глубь квартиры. Дверь ещё несколько раз сотрясалась от ударов, а потом стало тихо. Соседка ушла. Когда рассвело, отец подошёл к окну и долго смотрел на улицу. Потом сказал: — На улице пусто, людей нет. Телевизор не работает. Эллиот тоже выглянул: двор был действительно пуст. Ни звука, ни движения. Только ветер гнал мусор по асфальту. — Я поеду к бабушке, — сказал отец. — Узнаю, как там. — Я с тобой. — Нет. Сиди с сестрой. И ушёл. Ключи от машины звякнули в кармане, и дверь захлопнулась за ним. Отец не вернулся. Эллиот ждал час. Потом два, потом пять. Он сидел у окна и смотрел на пустую дорогу, а Мия — его младшая сестра, десять лет, с белыми волосами до лопаток и карими глазами — сидела рядом и тихо плакала. — Папа вернётся? — с надеждой спросила она. — Вернётся, — отвечал Эллиот, хотя сам не верил в свои слова. Был ли он убит тем, что притворялось соседкой? Или похожим существом? А может, и сам стал таким? К вечеру они поняли, что оставаться дома нельзя. Еда заканчивалась, вода — тоже. Если в магазинах ещё есть продукты, нужно идти сейчас, пока не стало поздно. — Мы поедем вместе, — сказал он Мие. Он взял ключи от старой «девятки», лежащие в ящике у двери — сосед вечно оставлял их там, зная, что никто не полезет. Сейчас никто не узнает. Да и вряд ли сосед был ещё жив. Эллиот не то чтобы умел водить. Брат отца учил его прошлым летом, но такой «урок» всё же дал мало плодов. Улицы были абсолютно пусты. Ни одной проезжающей мимо машины, ни одного человека. Только ветер и мусор. Эллиот вёл машину, сжимая руль так, что пальцы немели. Мия сидела рядом и молча глядела в окно. Супермаркет был открыт. Внутри такая же тишина. Ни кассиров, ни покупателей. Стеллажи почти полные, только на полу — разбросанные продукты, будто кто-то был здесь до них, а может, в панике сбегал и понаронял всё с полок. Но не могли все люди вот так разом умереть? Ведь Эллиот и Мия всё ещё были живы, это же не значит, что им просто повезло. Наверняка остались такие же счастливчики, не понимающие, что вообще происходит. А ведь правда — что вообще происходит? Почему Эллиот до сих пор спокоен? Почему не паникует? Почему не дрожит от страха? — Бери что можешь, — сказал Эллиот. Они набрали воды — одну пятилитровку и три литровки, потому что больше было не унести. Консервы, тушёнку, сухие супы. Всё, что долго не портится. Когда они загружали сумки в багажник, Эллиот услышал хруст ветки и тут же обернулся. Три фигуры стояли в проходе между рядами машин. Они смотрели на него, и глаза их были покрыты абсолютной чернотой, будто угля туда насыпали. — Мия, — сказал он, голос задрожал. — В машину. Быстро. Но она замешкалась — испугалась, не могла пошевелиться. Грязные двинулись вперёд — настолько быстро, что Эллиот сам на секунду опешил. Он выхватил из кармана перочинный нож — единственное, что у него было для самозащиты. Он ударил первого, но тот даже не замедлился. Второй схватил Мию за руку, и она закричала. — Нет, сука, нет! — заорал Эллиот в панике. Но Грязный не слушал — слышал ли он вообще хоть что-то? Он поднял Мию в воздух, и она билась, царапалась, кричала. Эллиот попытался вырвать её, но третий Грязный оттолкнул его, и он упал. А потом Мия замолчала. Эллиот поднял голову и увидел, как её голова с хрустом отделяется от тела. Ах, хруст — этот хруст ещё долго будет слышен в ушах Эллиота. Кровь хлынула фонтаном, лицо застыло в ужасе, и глаза — карие, тёплые — стали мертвенными. Волосы, белые, с чёрным бантиком, теперь были красными. Он не мог двинуться. Не мог дышать. Он смотрел на тело сестры, которое Грязный сжимал в руках, и внутри просто что-то погибло. Как цветок, некогда цветущий и живой, увядает по неизвестной причине. Он поднялся, сел в машину и нажал на газ. Стёкла заляпала кровь. Он вылетел с парковки, не оглядываясь. Всю дорогу домой слёзы текли с глаз беспомощными ручьями, но Эллиот не чувствовал никакой влаги. Вряд ли он в тот момент что-то чувствовал в физическом плане, удивительно, как он вообще не врезался в столб. Его сестры больше нет. Он не защитил её. Он бы мог, но оказался слишком слаб, вот и позволил умереть ей. Это всё его вина без остатка. И это острое, гадкое чувство будет преследовать его до самой смерти. Эти чёрные мысли будут копошиться в его мозгу, как опарыши в мёртвом голубе. Эти карие глаза, детский голос, миниатюрная фигурка беловолосой девочки будут приходить к нему во снах. Через две недели он вступил в П.С.О.

***

Мия обнимала его, смеялась. Просила нарисовать рысь — она всегда просила нарисовать каких-нибудь животных. А потом она сказала: — Ты ведь знаешь, что меня больше нет? Её лицо исказилось. Глаза стали чёрными, кожа — серой. И голова скатилась с плеч, упала на пол, а в ушах Эллиота всё ещё звенел её голос. Он проснулся от того, что не мог дышать. В груди давило, горло сжалось, и он судорожно втянул воздух. Палатка была тёмной, но он всё равно закрыл глаза — перед ними всё ещё стоял силуэт девочки. Он резко сел. Холодный пот заливал спину, руки дрожали. Он прижал ладонь к лицу и сделал несколько глубоких вдохов. «Просто сон. Просто сон» — твердил он себе, будто это могло быть чем-то другим. Но Мия действительно была мертва. Её не вернуть ничем, даже если сильно-сильно хотеть — она не вернётся. И мы уже знаем, кто в этом виноват. Эллиот вышел из палатки. Утро было серым и холодным. Лагерь уже просыпался — кто-то разводил костёр, 1x4 стоял у соседнего дерева и пил воду из фляги, не глядя на него. Через десять минут они с Шансом ушли. Собрали вещи молча, не сказав никому ни слова. 1x4 проводил их взглядом, но не остановил. По дороге Шанс пытался заговорить с ним. Сначала о маршруте, потом о какой-то старой советской музыкальной группе, потом вообще о чём-то несвязном. Эллиот не отвечал. Шёл впереди, сжимая лямку автомата, и смотрел под ноги. — Эй, — Шанс догнал его. — Ты чего такой? — Ничего. — Ты пять минут игнорируешь меня. — Я и дальше буду, если ты не отстанешь. Шанс остановился. Эллиот тоже замер, не оборачиваясь. — Из-за прошлой ночи? — спросил Шанс тихо. Эллиот молчал. В груди снова заныло от усталости. — Нет, — сказал он наконец, хотя, очевидно, врал. — Не из-за этого. — А из-за чего? — не унимался Шанс. — Я не хочу говорить, — сказал Эллиот. — И не хочу, чтобы ты пытался меня разговорить. Просто иди рядом и молчи. Шанс смотрел на него несколько секунд, потом пожал плечами и пошёл вперёд.

***

Они дошли до базы через два часа. Ворота были открыты, и там время текло стремительно и насыщенно — люди, припасы, палатки. Всё как обычно. Но Эллиот не чувствовал облегчения. Он просто зашёл, сдал оружие и пошёл в отведённое жильё. Нужно было поесть. Нужно было поспать. Опять забыть Мию и лучше бы никогда не вспоминать. Но эта чёртова девчонка не даст ему покоя и сейчас, когда она уже давно мертва.